Начало весны. Личунь.

Предупреждение. В главе неподробно описаны сцены насилия и убийств. Засыпая, Фэн Хуэй и не надеялся, что эта ночь будет отличаться от предыдущих. Сказать на чистоту, он скорее расстроится, если налетающая порывами боль, которая усиливалась к вечеру и охватывала только повреждённое плечо, внезапно бы начала отступать. Но, именно сегодня, та решила распространиться и на остальные части тела. Когда ему надоело проваливаться в поверхностное ощущение сна и просыпаться каждые десять минут от острой, блуждающей пульсации, он открыл глаза, принявшись рассматривать частицы парящей огненной ци.  Расслышав в этом царапающем по окну когтями завывании ветра лишь тихое сопение одного, он вдруг резко подскочил. Глядя на пустующее место у стены, поморщился, припоминая услышанное вечером. «Ты же, блять, не решил всерьёз…» Свесившись, мельком осмотрел пространство под кроватью и, не заметив в темноте знакомых очертаний, облегчённо выдохнул. «Снова отправился к дяде? Они уже вернулись?» Выпрямившись, раздумывал, стоит ли будить У Лэя или оставить всё как есть. Взгляд наконец дошёл до разместившегося в непринуждённо-расслабленной позе человека у стены. Сидя на сундуке и вытянув ноги, Хэ Ши привалился к столу, используя руки как подушку. На протяжении нескольких минут разглядывая, понял, что он вновь применил заглушающий какие-либо звуки барьер. Взяв за предлог сухость и першение в горле, поднялся и, обойдя кровать, налил в пиалу давно остывший чай. Только сделав пару охлаждающих, вяжущих глотков, осознал, что изнуряющая во всём теле боль, оказывается, всего лишь следствие внутреннего жара. Сев на корточки и облизнув губы, прищурился, в какой раз поражаясь очаровывающим чертам. «Интересно, каково это, когда твой убийца имеет такую внешность? Что думают люди, по чью душу ты пришёл? Какие мысли их посещают накануне и в момент смерти? Думают ли они, что перед ними и не человек вовсе? Думают ли они, что совершили непоправимое, раз своими действиями привлекли внимание того, кто и не выглядит как убийца? Проносятся ли в их мыслях все совершённые за жизнь злодеяния? Думают ли они в последние секунды о раскаянии, оплакивают ли своих жертв, если таковые имеются? С каким выражением на лице ты убиваешь? Беспристрастно ли оно, ласково, презрительно или злобно? Ощущаешь ли ты удовлетворение, печаль, боль, радость, когда с такой лёгкостью обрываешь чужие, незаслуживающие, по твоему мнению, существования, судьбы? Какие мысли роятся в твоей голове, когда ты смотришь на бьющееся в предсмертных конвульсиях, неугодное тело?» «Почувствовал сожаление, почему этого не сделали до меня». — всплыло в сознании. «Имеешь ли ты право убивать, раз не человек? Ты решаешь, кому можно жить, а кому нет, лишь из-за того, что ты не человек? Кем являются люди в твоих глазах? Раздражающие вредители, которых можно и нужно лишить жизни потому, что они не оправдали ожидание своего названия – человечности? Какой грех должен совершить человек, чтобы на его пути возник ты? Ненавидишь тех, кто издевается над слабыми? Ненавидишь таких, кто убивает тех, кто этого не заслуживает? Где твой порог? Сколько ты можешь прощать, ведь на свете очень мало чистых и душой, и помыслом людей? Что является твоим главным критерием для выбора жертвы? Не золото ведь? Твой наставник – человек, открыто несущий свою правду, чувствует он угрызения совести или нет? Ведь, он называет себя тем, кто несёт правосудие. Кто дал ему право быть судьёй, убивая неправых и не боясь кары? Сколько ты перенял от него? Что он за человек, раз такой, как ты, встал на его сторону и соизволил быть учеником? Правящая вечность, примкнувшая к плечу самопровозгласившего себя судьёй. Месть заставила тебя встать на этот кровопролитный путь? А если бы не она? Существо, живущее в лесу, каким бы ты был, если бы люди из дворца никогда не пришли в Запретные Земли?» «Есть ли во всех этих вопросах смысл, если люди не имеют сострадания даже к себе подобным? Если люди зачастую не дают шанса тем, кто, по их мнению, стоит ниже не только по происхождению, но даже силе и достаточности?» К задумчивому выражение на его лице добавилась жёсткая ухмылка. «Я бы действительно удивился, если бы это была не гниль из дворца, а обычные, не имеющие власти, вольные, но слабые к неизведанному люди. Скопище мерзкой, загнивающей душой гнили – это властьимущие люди. Люди, что жаждут всё больше и больше. Им всегда мало, Хэ Ши. У них нет чувства насыщения. Их желудок, поглощающий чужие страдания на пути к своей цели словно целебный суп, поистине бездонный». «Быть может, ты и есть та самая кара? Справедливо ли рассуждать о правильности твоих поступков мне? Ведь, я вспоминаю, что убил кого-то лишь, когда мысли в моём сознании забредают в такие дебри. Я не чувствую вины. Он же всё равно ублюдок, почему я должен гложить себя виной? Возможно, так и ты думаешь? Ведь, ты говоришь, что такие люди не должны рождаться. Но, разве возможен мир без корысти и зла? Такого не бывает. Такое попросту невозможно. Всегда будут существовать такие люди, их невозможно искоренить. Потому что люди и есть зло. Даже если в этот мир нагрянет неисчислимое множество жнецов и очистят его, невинным людям станет скучно жить. Они сойдут с ума и начнут творить зверства с удвоенной силой. Это вечный цикл. Возможно, подобное случается время от времени? Возможно, если бы люди были безэмоциональны, этот мир стал бы чище? Но что это за мир? Что тогда будет представлять собой жизнь, если вокруг будут лишь выполняющие бессмысленные действия куклы из плоти и крови? Для чего им тогда жить? В чём же будет заключаться существование, когда они лишатся главного, эмоций? Того, что насыщает их, того, что доставляет удовольствие или же страдание? Того, что заставляет двигаться дальше?» Фэн Хуэй вздохнул, хмыкнув. «Что за мысли вообще…» «Бля, как же тупо, но мне похуй. Убил и убил. Ведь я такой же ублюдок. Как и все. Сука. В любом случае, не убей я его, у нас возникли бы проблемы. Ты, ублюдок, всё равно заслужил блуждать вечность. Нехуй было меня злить. Держи ты язык за зубами, может, и оставил бы тебе глаза». «И вообще, если так подумать, почему человек, о деятельности которого я прочёл в странной брошюрке в новостной лавке, с такой лёгкостью разгуливает по столице? Хоть там и не было твоего имени, но по описанию сразу же понял, что это ты. Это потому, что ты находишься под покровительством неприкосновенного змеиного клана или потому, что северянин? Общественность пыталась так обратить на тебя внимание местных карателей? Что вообще за дела?» «Кругом одна ложь. У тебя же нет никакого священного меча, пронзающего насквозь. Что вообще за идиотское название…» «Что почувствовали бы те, кого ты убил, знай они, какой ты на самом деле?» «Убийца, протыкающий собственное ядро деревяшкой и раскалывающий себе череп об угол стола». «Улыбаешься настолько яркой, очаровывающей и тёплой улыбкой, что аж взгляд отвести невозможно, оттого, что внутри всё закипает». «Почему ты так боишься выродка, чья голова в основном забита лишь мыслями, как бы тебя трахнуть, прежде, чем ты её оторвёшь?» «Наверняка ты сделаешь именно это. Потому что я не верю тому, что ты там плёл о непричинении вреда. Никто не сможет остаться беспристрастным. Даже ты. Даже, если ты выделяешь меня». «Что ещё за, что мне делать, если я лишусь кого-нибудь из вас? О чём ты, блять? Как ты можешь терять то, что тебе никогда не принадлежало? Что ты там выдумал себе и с таким отчаянием веришь? О чём вы, вашу мать, всё время говорите?» Опустив веки, потёр занывшие от неудобной позы колени, хмурясь. «Смотришь на меня всегда так… как мне сдерживаться, когда ты так смотришь. Это всё из-за того, что ты так на меня смотришь. Перестань, блять, смотреть на меня, будто предлагаешь себя. Может, тогда я стану нормальным, а не помешанным на похоти куском дерьма». «Хотя, теперь ты смотришь, будто это я отрезал тебе язык, а не тот ублюдок Цзы Мао. Отлично, продолжай так смотреть». Цыкнув, Фэн Хуэй ухватился за угол, собираясь встать, но чужая нога пошевелилась. Желая убедиться, что этот человек всё ещё спит, приподнял голову, встречаясь взглядом. Хэ Ши заморгал, изменив положение, укладывая подбородок на ладонь. «Блять, разве возможно контролировать барьер, когда спишь… ты не спал, что ли? Хотя… Лэй-гэ же контролирует…» — Почему спишь здесь? — шёпотом, уловив наконец звуки. — П-пить хотел. — Так у тебя тоже бывает сильная жажда? Ты попил? Хэ Ши согласно промычал, вновь закрыв глаза. — Почему на кровать не вернулся? — П-почему сидите здесь... — Я тоже хотел пить. — У вас голова так сильно б-болит? — Нет? — А что т-тогда… — Ничего? — Что-то бо…лит… Я ч-чувствую её. Но не м-могу понять что. — Ты можешь чувствовать чужую боль? — припоминая, что уже слышал подобное. — Е-если человек не закрывается, к-как вы. — А? — Что у в-вас болит. — Ничего же. — Д-давайте я отвар... — Не нужно. — По…чему? — Потому что у меня ничего не болит. Ложись на кровать и спи там. — Мне и тут… хорошо. — Неудобно ведь. На этом столе едят, а не спят. — В-вы сказали, что на нём м-можно много чего делать. — Я другое имел в виду. Иди ложись, а то Лэй-гэ проснётся и, не увидев тебя, будет переживать. — Я з-здесь. З-зачем переживать. — Слышал, тебе страшно быть рядом со мной. Почему так боишься? Поднявшись, Фэн Хуэй придвинул ещё один сундук к столу, устраиваясь напротив. — Не хочешь ложиться, будем спать так. — скопировав позу, обиженно пробубнил, не дождавшись ответа. Хэ Ши протяжно вздохнул, приоткрыв веки. Пытаясь понять плещущиеся эмоции в бездонных колодцах, смог лишь рассмотреть тревожную, давящую усталость. — Кошмары вернулись? Поэтому не можешь уснуть? Я могу сделать так, чтобы тебе стало легче? — Что болит. — Ничего. — Т-тогда не можете. «…» — Кажется, простудился. Небольшой жар, поэтому всё тело ломит. — Так сильно? — хрипло. — Терпимо. — В-выпейте отвар. — Это поможет тебе уснуть? Где там твоя сумка? Давай принесу. — выпрямляясь. — Я… уже сделал. Фэн Хуэй осмотрел стол, заметив спрятанный за корзиной чайник. — Ты уже можешь ходить? — наливая в пиалу. — Т-туман. — Вот так сбежишь от нас, а мы и не узнаем. — принюхиваясь. — В который раз убеждаюсь, что телохранитель из этой змеи никакой. — осушив половину, и, ощутив из-за горечи рвотный позыв, он скривился. Справившись с отвращением, влил оставшееся, передёрнув плечами. «Горькая дрянь». — Гру…шу съешьте. — Не хочу. Теперь, Хэ Ши, тебя не будут мучить кошмары? — уложив голову в изгиб локтя. — Теперь ложитесь спать. До у-утра ещё есть время. На… на кровать. — Не-а. Я с тобой буду. Буду охранять твой сон от кошмаров. Давай, Хэ Ши, ты представишь, что врата в твои сны охраняет моё тотемное воплощение. Он не будет никого пропускать. И ты сможешь поспать спокойно. Хотя, лучше представь духовного зверя своего отца. Будешь с ним обниматься. — П-правда можно? — Конечно. Ты так никогда не делал? — Я про… про ваше в-воплощение. — Зачем тебе это? Я просто ляпнул не подумав. Бери паука. — Нельзя? «Так спрашиваешь, будто я тебе себя предлагаю». — Можно. — усмехнувшись. — А м-можно с ним о…обниматься? Фэн Хуэй кивнул, задумчиво опустив брови. — П-правда? — Конечно, пусть один охраняет вход, а второй уменьшится до таких размеров, чтобы тебе стало уютно. Ляжешь на траву и будешь его крепко-крепко обнимать. Наверняка он очень мягкий, пушистый и тёплый. Хоть он и воздушной стихии, но ветра могут быть и огненными. Представь, что лис поднимает не ледяную вьюгу, а огненную. Объятия Хэ Ши хрупкие, и даже если ты применишь силу, ему не будет больно. Можешь хорошенько прижать к себе и спокойно спать. — с лаской во взгляде. — А к-кто ваш сон будет о…охранять… — Я не запоминаю сны. Я не страдаю от кошмаров. Я тогда шутил. — Правда? — Правда. — хмыкнув. — В-возьмите себе п-паука моего отца н-на всякий случай. Чёрного. — Разве он не белый? — Э-это зверь. Ч-чёрный – т-тотемное воплощение. О-он очень б-большой. И п-пушистый. С… с ним будет очень т-тепло. П-правда он л-любит о-обниматься. Это ни…чего? — … «Паук?» — Н-не хотите? О-он добрый. На меня п-похож. — Твоего отца… ведь зовут Чжичу Сы? — … — Я слышал тогда в купальне… — дополнил, разглядев замешательство. — Да. — с напряжением в голосе, прикрыв веки. — Как символично. Неужели… тогда… под хижиной… это была всё-таки паутина? Но как она… может так долго храниться? Без ци… такое возможно? Притянув к себе ноги, Хэ Ши неразборчиво промычал. — Я в этом, на самом деле, не смыслю. Я знаю общие характеристики и возможности, я не углублялся настолько. Видимо, он действительно выдающийся заклинатель. У него, наверное, как и у Лэй-гэ, защитное воплощение? — … — Или атакующее? — … «Нам стоит обсудить предел вопросов на день, чтобы я знал, что в первую очередь спрашивать». — А дав… — Да заткнись! Сяо Хуэй! Ты чё влезаешь в мои сны со своими пауками! Вместо того, чтобы убегать от брата, я теперь бежал от пауков! Бу-бу-бу-бу-бу! Только тебя и слышу! Поймав подушку, Фэн Хуэй улыбнулся. — Ага, не нравится, когда ты спишь, а вокруг все болтают, словно день? Так тебе и надо. Как ты вообще можешь спать, когда Ши-гэ чуть не сбежал? — Это всё ты виноват! Потому что не давал мне спать! Я натренировался вставать, когда сбегаешь ты! И вообще, быстро на кровать! Оба!                                       *** Стоя у костра, задумчиво рассматривая проклятое море с берега, Цай Чуан почесал гладкий подбородок. Удушливо-белые, словно слюна бешеного зверя, волны, что в прошлый раз хотели проглотить всё судно целиком, теперь выглядели вполне безобидными. — Брат, ты слышишь этот гул? — Ты о чём? — Вожак учуял кровь детёныша и направляется сюда со своей стаей, желая нас наказать. — заканчивая отделять голову от туши, он замахнулся, рубанув топором. — Пусть лучше накажет шлюху-кабаниху, теревшуюся своей задницей о дерево, пока её отпрыск отбился от стаи. — набирая в рот дым. Подобрав голову, Цай Жун беззвучно рассмеялся и, подойдя со спины, громко воскликнул: — Хор-хор-хор-хор-хор-хор! Пха-ха-ха-ха-ха! — Ты вместе с бородой себе мозги остриг? — Пха-ха-ха-ха! Ха-ха! Кхм… — не увидев в глазах ожидаемого веселья, прокашлялся. — Брат, почему не смеёшься? Смешно же. — отмахнувшись от протянутой сигары. — Мне уже надоело с ним возиться. Дальше сам. — отмывая руки в ледяной воде. — Вечно оставляешь мне всё самое замороченное. — Неправда. — Ха? — Я делю с тобой самую сладость. В то время как ты делишь со мной лишь шлюх из борделей. — А есть разница? Внутри всегда одинаково. — отсекая передние копыта. — Чем они здесь вообще питаются? Здесь же снега никогда не таят. Да и деревья наверняка не плодоносят. — В Священном лесу полно корма. Поистине проклятое место. Здесь даже звери выкручиваются и приспосабливаются, как могут. — втянув запах вяленого мяса. — Там становится одинаково, как только я затрахаю их до состояния бордельных шлюх. Ты же всегда отказываешься быть первым, чего жалуешься? — посасывая откушенный кусок, скривившись от громкого хруста. — Потому что ты терпеть не умеешь. — Я то? Ха. Наблюдая за стремительными и тщательно выверенными действиями на протяжении десяти минут, вскидывая брови каждый раз, когда очередной орган с громким плеском погружался в ведро, Цай Жун нарезал рисовую лепёшку, время от времени забрасывая маленькие кусочки в рот. Цай Чуан поднялся, задрав голову к небу. — Фух. Заебался. Неслышно смеясь и проделав то же самое, Цай Жун закатил глаза, простонав: — Ах, заебался… — наблюдая за реакцией. — … — Ведёшь себя как... — отбросив выпотрошенную тушу в сторону. — Разделывать не буду. — Да похуй. Я вообще не планировал это есть. Можешь выбросить в море. — Зачем тогда ловили? — Было весело. — помогая вымыть окровавленные руки. — Разве тебе не было весело? — проводя по испачканному местами алому халату потоками ци. — Ну, было. — улыбнувшись. — Хор-хор-хор-хор-хор-хор! — сжимая пальцами плечо. — … — Пха-ха-ха! — … — Брат, если ты родился раньше меня на несколько минут, это не значит, что ты должен быть серьёзнее. — Сяо Жун, признавайся, ты решил пойти по пути этого ублюдка? — Какого? — потеряв прежнее озорство во взгляде. — Который долбит мужские задницы. На борту одни мужики, но ты ведёшь себя, словно трахал кого-то до утра. — Хорошее настроение не рассматриваешь? — Да? — Стал бы тебе врать? — От чего? — Мы поймали кабана. — Уверен? — Цай Чуан, а может это ты захотел подолбиться в мужские задницы, оттого такой хмурый? Уж не знаю, смогу ли я последовать за твоим желанием и разделить его. Думаешь, я не заметил, каким взглядом ты смотрел на этого Ци Гуаня? Ты был так весел рядом с ним. Так шутил. Так смеялся. Показывал только светлые стороны. Ты так никогда с женщинами себя не вёл. — … — Пха-ха-ха-ха! Что? Попал в точку? Всё время говоришь, что женщины одинаковые. Ты так лаконично намекал? — Чушь не неси. — Эй, Цай Чуан, если хочешь трахнуть мужика, иди в бордель, а не засматривайся на благородных господ. — Почему ты всегда… поступаешь так? — Как? — Ловишь одну горящую стрелу, возвращая мне с десяток. — Не было такого. Это ты засматриваешься на задницы. В прошлый раз даже… — Цай Жун, ты не давал мне её. Поэтому пришлось воспользоваться другим местом. — Есть ещё рот. Чем тебе рот не угодил? У тебя всегда найдётся подходящая отговорка. — с недовольством цыкнул, покачав головой. — Тш-ш-ш… Северная женщина… — Где? Проследив за направлением глаз, Цай Жун развернулся. — Почему она идёт сюда? Как я выгляжу? — обнажив зубы в улыбке и скользнув по выделяющимся чернотой и блеском в сплошной белизне одеждам. Кожаные брюки совершенно не обтягивали изгибы тела, лишь коричневый пояс, обвивший талию, подобно рукам, поверх такой же свободно сидящей рубашки намекал на хрупкую стройность. Звериная шкура, накинутая на плечи, достающая почти до снега, была словно её продолжением. «Возбуждающая дикость». — У меня уже в глазах двоится? Вы здесь не видели маленького, раздражающего щеночка? Вечно ехидно гавкает, когда пытаешься его поймать. — процедила Цуй Лун. — Щенка? Красавица же не потеряла своего зверя, как это было… — После чушу. — встрял Цай Чуан. — Этот щенок… постоянно куда-то убегает. Смотря то на одного, то на другого и не найдя отличий во внешности, Цуй Лун прошлась взглядом по неподходящей одежде, задержавшись на ногах. — А вы почему отлыниваете? Такие крепкие красавцы…. разгружать товар было бы куда быстрее, не прохлаждайся вы, болтая ни о чём. Не надеетесь же, что и в этот раз северяне выполнят за вас работу? Цуй Лун присела на корточки. Отвязав флягу с горячительной жидкостью с пояса, сделала пару коротких глотков, рассматривая тушу. — Какая грязная работа. Это мясо теперь невозможно есть. Оно будет горьким и невкусным. Здесь всюду желчь, вы что, не видите? Только испортили. Двое переглянулись, хмыкнув. Садясь в складное кресло, она устало вздохнула, закинув ногу на ногу. Проведя кончиком языка по зубам, Цай Жун вскинул брови. — Я знала однажды двойняшек, но близнецов никогда не видела. Как же жёны вас различают? У тебя… — указав пальцем на Цай Чуана. — …взгляд тяжелее. Только это. — Госпожа хороша в оценке. — приблизившись, оседая напротив. — Брат показывает свою мягкость в очень крайних случаях. — он немного наклонился, всматриваясь в глаза. — Если госпожа хочет узнать, как различать двух братьев, ей придётся нас раздеть. Цуй Лун натянула губы в колкую улыбку. — Как вам не стыдно говорить такие вещи женщине? Тск… где же этот щенок… — Как пёс выглядит? Мы видели нескольких около четырёх ли отсюда. — Брат, ты хочешь помочь найти пропажу? — Это не пёс, а щенок, примерно с вас ростом, вечно скалится, желая оторвать кусок побольше, не понимая, что нужно знать меру… — рассматривая плывущие облака. — Бросается на всякого, кто ему не по нраву, желая задеть и вонзить свои маленькие острые клыки глубоко под кожу. — Если он с нас ростом, то это уже не щенок, а полноценный зверь. Неужели действительно потеряли зверя из леса? Его ведь нельзя не заметить? — Неужели красавица преследует иные цели? Цуй Лун сдержанно рассмеялась, качнув кончиком сапога. — Этот щенок не может быть зверем, потому что он только гавкает и скулит, вешаясь на хозяина и не давая никому прохода. — Тогда, этого щенка следует проучить. Невоспитанный пёс должен знать своё место. — Он на своём месте. — недовольно. — Невоспитанность – поучать хозяина, как воспитывать его щенка. — устремив взор на перелетающих с дерева на дерево ворон вдалеке, она слегка напряглась. — Это совет. Безалаберность, доверять щенка тому, кто даже не может за ним уследить. Тогда уж держите на привязи, чтобы не возникало проблем, как несколько месяцев назад. — А у вас возникли проблемы? — Ха? Госпожа, мы не должны ссориться. — вклинился в перепалку Цай Жун. — Никаких проблем с вашей стороны доставлено не было. Быть может, мы можем как-то… — он повернул голову, решив посмотреть, что же так привлекло чужое внимание позади. — …помочь найти вашего скулящего щеночка? Настороженно глядя на несущуюся из чёрной чащи размашистым шагом, петляющую то влево, то вправо лошадь, Цай Чуан двинулся вперёд, подумав уже выпустить ци, как услышал охриплый окрик всадника и не менее громкое, будто бы желающее перекричать, ржание. После этого лошадь, как ни странно, перешла на спокойный, прогуливающийся шаг. — Ýrta àçabe… Ýtta țśhhi… Hý rharţa shā… — шёпотом ругался, спешиваясь. Не поднимая головы, Ши Сянь приблизился, поклонившись. — Тётушка. — Где тебя собаки носили?! — подскочив. — Я забыл печать дома! — бросив сумку в руки. — Я возвращался домой за печатью! Что вы сразу орёте! — Ах ты щенок, взрослым себя почувствовал?! Ты будешь меня учить, как с тобой разговаривать?! — А вы разговаривать умеете? Вы только орёте! — Не смей на меня гавкать! — Я разговариваю! Я не гавкаю! Я разговариваю! Я всё брату расскажу! И дяде! Только назовите ещё раз собакой! — Да ты… ты… ты бессовестный ребёнок! — Кхм… — окинув присутствующих взглядом, он вновь поклонился. — Прошу прощения, вы же с острова? — С острова. — произнёс Цай Чуан, пытаясь рассмотреть черты. — Возвращайся домой! — Сама иди куда хочешь! Цуй Лун широко распахнула веки, потянув за капюшон на себя, захотела уже отвесить подзатыльник, но вовремя подоспевший Цай Жун успел перехватить чужую руку. — Ты куда лезешь?! — выдернув. — Госпожа, спокойнее. Оставьте свои семейные разбирательств… — Вы ведь знаете господина Хасэгаву? С ним что-то случилось? — Ха? — Слышишь ты, щенок!.. — Да заткнись ты уже! Что тебе нужно?! Мне надо знать где он и в каком состоянии! Вы думаете я совсем тупой?! Сколько можно лгать?! Что тебе нужно?! Какая тебе разница?! Я забираю твой кусок?! Что ты швыряешь в меня свои острые копья из глаз?! — Пха-ха… кхе…кхе…кхе… В горле запершило… — Я старше тебя на шестнадцать лет! Ты кому тыкаешь, паршивец! — Вы кого бьёте?! — увернувшись от подзатыльника. — Вас дядя отвергает, потому что вы не можете держать свой язык за зубами! Никакая вы мне не тётя! Вы совершенно не знаете, как заработать чужое расположение! Совершенно не знаете, как подобраться к человеку! Вы же женщина, должны быть изворотливее и умнее! Почему я должен вас учить этому?! Поумерьте свой пыл! Вы выбрали неправильную стратегию! Обращайся вы со мной должным образом, я бы давно замолвил за вас пару слов! Ко мне бы он прислушался! Вместо того, чтобы ненавидеть, вы должны были хотя бы сделать вид, что я вам нравлюсь! Почесав кончик носа, Цай Жун пнул сугроб, пытаясь сдержать смех. — Это ты меня ненавидишь! Это всё из-за тебя! — Это всё из-за вас! Научитесь признавать собственные ошибки! Признайте, что вы не правы! Вы неправильно поступаете! Вы неправильно поступали с самого начала! Надо было любить меня, а не ненавидеть! — Да кто тебе сказал, что я тебя ненавижу?! — с потрясением, перекрикивая. — Всё по вашим глазам видно! — Это всё, конечно, занимательно, но вы считаете, что продолжать выяснять отношения так, уместно? — не выдержал Цай Чуан. — Тебе какая разница?! — воскликнули в унисон. — Пха-ха-ха-ха-ха! Ха-ха! Пха-ха-ха-ха! Ши Сянь вздрогнул, встретившись с веселящимся взглядом. Звенящий смех совершенно не вязался с грубым голосом и строгой, в какой-то мере пугающей внешностью, и будто принадлежал другому человеку. Он нахмурился, подумав, что подобное впечатление вызвала глубина карих глаз. — Тётушка, уходите, мне нужно поговорить. — придя в себя наконец, накинув капюшон. — Нет. — неловко поправляя волосы, понимая, что слишком увлеклась. — Тётушка, у вас дел полно. Занимайтесь печатью и подсчётом товара, дядя на вас рассчитывает. — Ты меня не учи, что мне делать! — Тогда не мешайте. Мне нужно просто спросить. Я спрошу и сразу же уйду. — напряжённо. — Господин Хасэгава… с ним… всё в порядке? — глядя на носки сапог. — Понятия не имею. Этот тип больше не арендует место. — Как не арендует? — вскинув голову. — А мне откуда знать? Дружбу с отбросами не вожу. — Отбросами? Кто это, тётя? — … — Ненужный миру мусор? — О... я так сразу и не заметил. Если не присматриваться, даже на людей похожи. Выглядите прилично, если не раскрываете рта. Тогда, сожгите себя. — ухмыльнувшись. — Раз вы не нужны этому миру. Это прекрасно, когда вы действительно понимаете, что не несёте никакой важности и значимости. — с вызовом смотря в упор. — Ха? Чего, блять?! — Сянь-Сянь… — наигранно рассмеявшись. — Возвращайся-ка ты домой. — толкая к лошади. — Тётушка, вы почему… — Иди домой. — прошептав на ухо. — …вы почему с мусором разговаривали, я из-за вас принял их за людей. Я даже восхищён вашей способностью оценивать! Не каждый отброс признает, что он отброс! — Прикуси свой язык! — Зачем жить, разлагаясь, сожгите себя! — глядя в глаза то одному, то другому. — Эй, парень… — Действительно… Ехидно гавкает и скалится. Настоящая, не знающая своего места, преданная собачонка, тщетно поскуливает, защищая хозяина, каким бы грязным он ни был. — заключил Цай Жун. — Держите этого щенка, увязавшегося за чужой ногой, на привязи, а не то быть беде. Пытаясь прогнать мальчишку, Цуй Лун ошарашенно застыла, когда Ши Сянь резко поменял положение, загородив её собой. — Кто вам разрешал охотиться на чужих землях? Вы не северяне. Кто вам разрешал бродить здесь, словно это ваш дом? Неужели вы забыли своё место и то, как должны себя вести? Северный народ снабжает вас золотом, а не вы нас товаром. Мы запросто можем отказаться и ничего не потерять. Мы с лёгкостью заменим ваш товар империей Огненного кольца. Сколько людей потеряет заработок, откажись мы от вас? А? Сколько? — не обращая внимания, что его то и дело одёргивают за плащ. — Место своё знайте, если не хотите сгнить в нищете. Вы не те, кому нельзя найти замену. Ещё одно нарушение и можете забыть о своей процветающей изобилием с помощью северного народа жизни. Зеленый остров омывает Ледяное море с одной стороны, а океанские воды с другой. Ваш товар не нужен никому, кроме нас. Империя Цехуа поглотит чужаков, если нос вашего судна хоть на цунь отойдёт от безопасной зоны. — Ши Сянь, замолчи! Прикуси свой язык! — Даже не смейте надеяться, что мы когда-нибудь позволим вам пересекать Северные земли. Возьмите уже наконец в толк, что от того, как ведёте себя вы, зависят жизни людей на острове. Даже не надейтесь, что вы найдёте спасения у стен империи Хао. Поймите уже, что вы, как и её власть, ходите по острому лезвию, и любой неосторожный шаг несёт последствия, которые поглотят не только вас, но и тех, за кого вы должны нести ответственность. Над империей Хао парит змей Огненного кольца, контролируя и ожидая, когда же они оступятся. Один неосторожный шаг, и Север, не задумываясь, примкнёт к Хуохуань. Северные земли наконец обретут достойного правителя, который не отречётся из-за страха от своего народа. Готовы стать врагами целой империи? Вперёд! Только вместо воды вы будете умываться кровью. — с ненавистью. — Ты что такое… Ши Сянь замолчал лишь для того, чтобы присвистнуть. Получив знак, лошадь согнула ноги, припав к земле. Не давая опомниться, он схватил Цуй Лун за талию и с лёгкостью усадил в седло, всучив в руки поводья: — Не забывайте, что не только вы снабжаете нас товаром, но и мы. Прежде, чем указывать кому-то на его место, подумайте, а не заблуждались ли вы всё время насчёт своего? Кто же должен знать своё место? Вы или такой щенок, как я? — радостно приподняв уголки глаз, ударив по бедру. Лошадь в то же мгновение сорвалась, быстрой рысью бросившись в сторону палаток. — Щенка, всё-таки, стоит иногда воспитывать. — весело процедил Цай Жун. — Парень, ты на линчевание наговорил. — добавил Цай Чуан. — Держи мысли при себе, если хочешь продолжать жи... — В том ли вы положении, чтобы запугивать носит… — В том ли ты положении, чтобы запугивать нас? — Брат, не сердись. — натянуто улыбаясь, похлопав по плечу. — Я просто разъяснил, у кого какое место. Если бы хотел запугать, действовал бы иначе. — За плохое поведение пса всегда несёт ответственность его хозяин. Очень жаль, что такая соба… — Ты. — указав кивком на Цай Жуна. — Кто тебе позволял вливать свою ци в другого человека без его ведома? Отзывай. — Чего? — удивлённо. — Не было такого. — Отзывай. Цай Чуан нахмурился, тяжело вздохнув. — В отличие от вас, мне даже не нужно касаться человека, чтобы ци проникла в его каналы. Отзывай, я сказал. Ты же не хочешь сдохнуть от того, что твоё тело разъедает изнутри? — Эй, парень, это произошло случайно. — подняв руки, пытаясь распознать в глазах блеф. — Не веришь? Тогда я начну с него. — посмотрев на Цай Чуана. — Ши Сянь! Успокой свою чёртову лошадь! — раздалось вдалеке. — Я не умею! — крикнул, не поворачивая головы. — Она меня не слушается! — Я доложу о вашей вольности главе Северных земель. — получив импульс энергии и убедившись, что чужая ци покинула тело Цуй Лун, развернулся, присвистнув.  Цай Чуан перевёл жёсткий взгляд с уходящего, ощущая пронизывающе-покалывающий гнев. Глядя на суженные губы и блеск в глазах напротив, Цай Жун широко улыбнулся: — Блядский щенок. — Для чего ты влил в неё ци? — Случайно. Так значит вот из-за кого всё произошло по осени. Занимательный экземпляр. Брат, хочется схватить за глотку и как следует надрессировать. Блять. Сучёныш. И ведь слова не скажешь. — Не трогай чужого щенка. — Это племянник мужика, который всем заправляет здесь? Пиздец, наглый. Сука! Шлюха! — пнув таз с водой. — Успокойся! — Я итак был спокоен, пока выслушивал его блевотный скулёж! — схватив тушу и замахнувшись, швырнул с выступа прямо в море. Вместо ожидаемого всплеска прозвучал глухой хлопок. Синеющие воды окропило кровавым дождём из ошмётков плоти и костей. — Прекращай! Цай Жун обернулся, улыбаясь так, будто у него свело челюсти. Черты лица выглядели настолько напряжённо, что у увидевшего подобную картину запросто возникнет ощущение, что чужой рот может пойти по швам, если тот приложит чуть больше усилий. — Этот ублюдок рассказал ему о нас?! Вот блять! Шлюхин сын! Ничтожная крыса! Конченая мразь! Проститутка! Пидор блядский! Больной урод, хули ты не сдох! Хуесос! — ... — Этот сучёныш кем возомнил себя, раз решил, что может угрожать мне? Почему я должен терпеть подобное унижение от подставляющего свой зад ублюдку?! Они обсуждали нас?! С какой целью?! А я тебе говорил, эта паскуда метит на наше место! Эта подстилка грозилась убить тебя! Ты понимаешь?! — То были пустые слова! — тихим шёпотом, похлопав по щекам. — Ну же, успокойся. — Почему я должен быть спокоен?! — Это не то место, где ты можешь показывать свои эмоции. — Так отведи меня туда, где я могу их показать. — прорычав.                                           *** Затолкнув, наконец, юношу в палатку, Цуй Лун отвязала с пояса флягу. Хмурясь, сделала несколько глотков. — Что это было? Что за представление ты устроил? — глубоко дыша.  — П-пусть знают своё место. — глухим голосом. — Ты не понимаешь, как вести себя в обществе? Эти люди… ты думаешь, ты можешь такое им говорить? Тоже мне… лиса, возомнившая себя тигром. — Дядя бы сделал так же! Брат сделал бы так же! Почему я не могу? — Потому что ты никто. Ты обычный мальчишка. Ты оскорбил их. Неужели думаешь, что к подобному можно относиться спустя рукава? — Пусть знают своё место! — с ненавистью. — Это они здесь никто! Когда дядя и брат отсутствуют, я должен отстаивать наши права! Меня учили защищать северян! — Человек, права которого ты отстаивал, не северянин. Ши Сянь присел на корточки, уткнувшись лицом в колени. — Что за мятежные речи? Возомнил себя вторым солнцем? Чтобы больше никогда такого не говорил, глупый мальчишка! — … — Ты, без ведома, посеял раздор. Ши Сянь, это начало раскола. — Ублюдки не должны иметь значимость для других. Их всегда можно заменить. Разве я сказал хоть крупицу лжи? — Какое право имеешь ты? Что ты за ребёнок такой?! Говоришь, от их действий зависит благополучие людей на острове, а сам что сделал?! — Я указал мусору на его место. Пусть задумаются. Ублюдки, имеющие дурные намерения, не должны пачкать наши земли. Я ещё дяде всё расскажу. Он не оставит это просто так. — Из-за какой-то мелочи ты настроил их против всего Севера. Никому не понравится, когда тебя открыто унижают. Тем более при свидетелях. — Вы бы поступили иначе? Если кто-нибудь скажет, что дядя – мусор? Вы просто промолчите? Слова, которые слетели бы с ваших уст, думаете, они прозвучали бы иначе? — Тск, но это неправильно. Я слишком вспыльчивая. Взрослый человек не должен так заводиться. — Я поступил так, как и следовало! И вы бы сделали то же самое! Они совершили три ошибки! Если на первые две я ещё мог закрыть глаза, то на третью ни за что! — Первая – охота. Вторая? — Оскорбление! — Разве это не третья? — глядя на подрагивающие плечи. Цуй Лун словно разом забыла все скверные слова и поучающие речи, прекрасно осознавая, что услышанное недавно не лишено зерна правды. — Я думала, ты повзрослел наконец, а ты снова слёзы льёшь. Возвращайся домой и дожидайся дядю там. Я не собираюсь снова слушать твой скулёж. Прекратил бы уже, стыдно должно быть перед женщиной лить слёзы. — … — И что, даже не погавкаешь на меня? — сев на стул. «Никогда не думала, что изъявлю желание утешать этого щенка». — Разве твои слёзы тебе помогут? Помогли тебе твои слёзы? Они тебе помогают? Ты и перед ним ревел? Кому такое понравится? От того, что ты сейчас ревёшь, что изменится? Не каждый человек, как твой дядя, готов брать за кого-то ответственность на долгие годы! Не каждый способен привязываться! Радуйся, что он решил отступить сейчас, а не тогда, когда неоправданная вера в него обрушилась бы на тебя разрушающей волной… Сначала человек будет испытывать жалость и сострадание, видя подобное. Любому бы захотелось утешить, но когда такое происходит с завидной регулярностью, единственное, чего ты добьёшься, так это раздражительности! Какая бы милая мордашка ни была, итог, в конце концов, будет один, такое поведение надоест! У каждого есть свой предел! На что ты рассчитывал? Какой человек в здравом уме захочет всю жизнь поддерживать эту постыдную связь? Ты должен знать, что это неправильно! Этого следовало ожидать с самого начала! Я знала, что так и будет! Ши Сянь, это ненормально и странно! — с возмущением в голосе. — Мужчина должен быть с женщиной, а женщина с мужчиной. Так заведено. Ты сам себя обрёк на эту боль, решив пойти наперекор естественности. Когда ты позволил себе влюбиться в мужчину, неужели ты думал, что, взяв в свою руку, чужую, это навсегда? Неужели у тебя в мыслях не возникло, что человек… просто захотел попробовать тебя? Прими это. Прими и забудь. Это для тебя урок. Когда идёшь наперекор заведённому, всегда случается дерьмо. Я не могу отказаться от Чжао Фухуа вот уже двадцать лет. Я говорю тебе это не потому, что хочу жалости или потому, что решила воспользоваться твоим советом, решив добиться расположения, а для того, чтобы ты извлёк ещё один урок. Надеюсь, ты не пойдёшь по стопам такой нерадивой женщины, как я, и не станешь зацикливаться и отдавать сердце человеку, которому оно не нужно. Я люблю его с двенадцати, и что? Я только страдаю. Идиотка. Посмотри на меня и подумай, хотел бы ты себе такой судьбы? Возможно, будь у него кто-то, я бы отступила. Но я всё жду и надеюсь. Я продолжаю в это верить, но в глубине души понимаю, что надежда уже давно угасла. Этот человек никогда не полюбит меня как женщину, потому что в его сердце есть только одно место. — хмыкнув. — Возвращайся домой. Здесь тебе делать нечего. Ты уже взрослый, и моя опека тебе не нужна. Дожидайся своего дядю дома, как ты этого всегда и хотел. И не шляйся, как это было в прошлый раз, когда тебя чуть не задрал кабан. Отправляйся домой. Сама со всем здесь разберусь. Я не вынесу, если к холодности добавится ещё и ненависть, случись что с тобой. Похлопав по карманам, она поднялась, двинувшись к столу. Найдя под кучей свитков футляр и открыв, прошептала: — Перестань глотать сопли и проваливай, иначе опять будешь кашлять, как на последнем издыхании. Я не собираюсь слушать твои хрипы. — обернувшись. — Ты меня слышишь? — повысив тон. — Я перед кем тут распиналась?! Не могу смотреть на тебя, уходи! Мальчишка, не слышишь меня?! — быстрым шагом приблизившись, потянув за капюшон. Упав на колени, Ши Сянь согнулся, протяжно замычав. Надрывный плач, что с таким отчаянием сдерживали, полился наружу. Цуй Лун присела, глубоко вздохнув. Осторожно положив ладонь на сжатую в кулак руку, потрясённо произнесла: — Бог ты мой. И этот щенок, ещё совсем недавно был таким бесстрашным, решив защитить ненавистную ему тётушку? Успокаивайся и уходи. Я не собираюсь быть нянькой тому, кто выше меня на три цуня. — с лёгкой хрипотцой. — Ни-ни… — Опять скулишь… — неуверенно поглаживая по спине. — …куда я-я-я… не у-у-уйду от в-в-вас… — Заикаешься опять? — приподняв за плечи. — Посмотри на меня. Открой глаза и посмотри. Ши Сянь вытерся рукавом, последовав указаниям. Опустив взгляд на измазанную в крови нижнюю половину лица, Цуй Лун сдвинула брови, скривившись. — Успокаивайся и уходи. Дядя сегодня в любом случае не придёт. Дожидаться его здесь не имеет смысла. — Àh…ta ŕ-r… с-с-сказал… б-б-буду с-с-с вами. — Я не собираюсь с тобой нянчиться. У меня дел полно. — П-п-пока не вернётся д-д-д-ядя или брат, я в-вас не брошу. Уйду только, к-к-когда чужаки покинут Север. — А зачем ты мне здесь нужен? Я тебя на дух не переношу. Что ты себе там выдумал? — Не бу-бу…ду ме-мешать. Тихо сидеть. Буду. Я уже у…спокоился. — растянув уголки губ. — Отвратительно. Ши Сянь кивнул, перестав улыбаться. — Когда не-не ругаетесь, т-такая красавица. — Не подлизывайся, щенок. Какой прок от этой красоты? — Хотите, я вас обниму? — Нечисть, что ли, вселилась? Я скорее поверю, что снега этой весной растают, чем в то, что услышу подобное от тебя. И нет, не хочу. Прекращай липнуть к каждому, кто проявит хоть толику сочувствия. — Сянь-Сянь любит, когда его не ругают. — обиженно.                                      *** Не переставая хмуриться, Чжао Фухуа рассматривал мутную жидкость в чарке. Ци Гуань, в свою очередь, с ехидной улыбкой изучал его лицо, постукивая тростью по ножке стола. — Так здорово, что проводники перестали на него реагировать. А то не ровен час и с тварью спутать. Ты наконец отправил своего драгоценного племянника на обучение? — Нет. — бросив короткий взгляд. — Ещё нет. — А где он тогда? Ты же Сянь Хэ здесь в шкатулке держишь, не открывая и храня, как драгоценный камень, боясь, что он упадёт и расколется. — Тебе какая разница? — Вечер наступил, а племянника дяди всё нет. Переживаю. — усмехнувшись. — Сянь Хэ, если хочет, может покидать дом в любое время. Ты кого из меня делаешь? — Мне вот интересно… не являйся он чужим ребёнком, позволил бы ты тогда… Ци Гуань наклонился немного вперёд, поманив пальцем. — Что? — тяжёлым голосом. — Быть с тем человеком. — хищно обнажив нижние зубы. — Или же стёр бы воспоминания и одному, и другому? Чжао Фухуа, твои способности… поистине… поразительные. Этот моряк счастливчик, раз ты доверил ему свой камешек. — … Не увидев никакой реакции, цыкнул, откинувшись на спинку кресла. — Боишься, что я заберу его, раз смотришь взглядом, просящим понять твои чувства? — Давай сходим вместе. — Что, прости? — Они обрадуются. Давай… сходим. Вме…сте… — выдавливая. — Ты последний раз… одиннадцать лет н… — вздрогнув от громкого хохота. Ци Гуань кивнул: — Нет. — Но… — Нет. — Шиди… — Нет. — непреклонно. — Почему? — Не хочу. Я вернулся не для того, чтобы почитать чужую память. — … — Семнадцать лет прошло. Пора бы и тебе забыть и жить дальше. Я вот забыл сразу же. Посмотри на меня. На себя. И ответь этому Ци на вопрос. Оно того стоит, стоит продолжать так жить? Что ты делаешь с собой? — Не твоё дело. Я прекрасно живу. — Этот Ци специально подгадал, чтобы успеть вовремя. Прямо ко дню рождения третьего дяди. И подарок приготовил. Благодарность за счастливое детство. Не люблю быть в долгу. Готов избавить тебя от бремени. — Не нуждаюсь. — Нуждаешься, третий дядя. — Шиди… — У нас даже учителя не было общего. Кончай уже. — с усталым выражением на лице. Смотря перед собой и так и не разглядев в глазах напротив ничего, кроме стылого холода, Чжао Фухуа поставил пустую чарку на стол, принявшись интенсивно массировать виски. Ци Гуань сощурился, прошептав: — Мы… никогда… и… не были… учениками… одного… учителя. — выделяя каждое слово, постукивая наконечником по полу. — Никогда. И я никакой тебе не брат… Строить из себя семью… не имеет смысла. Просто… так получилось. Так получилось, что мне пришлось провести часть своего детства с тобой. Вот и всё. Ты… так хорошо изображал из себя старшего брата, но, когда всё рухнуло, признайся, испытал же облегчение? Я вот испытал. Потому что меня всегда раздражало твоё поведение. Стало легче жить, когда ты наконец отцепился от меня. Когда ты перестал маячить рядом. Когда перестал вести себя, словно мы из одного лона вылезли. Чжао Фухуа упёр локти в колени, сгорбившись, прикрывая веки. — Ты всё спрашивал у меня причину, почему я вернулся… в твоей голове… много тяжелых мыслей? Всё куда проще. Чтобы разорвать какую-либо имеющуюся между нами связь. Я же говорил: не люблю быть в долгу. Ведь меня подобрал именно ты. Просто проведу с тобой наставляющую беседу. Помнишь, как ты любил поучать меня? Шиди, не воруй из лавки дяди Лю. — весёлым голосом. — В твоих карманах полно золота. Почему продолжаешь? Шиди, не стоит так быстро есть. Шиди, не ввязывайся в драки, шиди, относись к старшей сестрице и главе Шуану с почтением. Шиди, благородные мужья должны быть честны, сдержаны, их рты не могут изрыгать столько брани. Шиди, почему ты не следишь за своим видом? Посмотри на меня. Ты доволен? Я ведь выгляжу теперь благородно? Я даже и помыслить не мог, когда жрал грязь в подворотне, что, спустя каких-то десять-пятнадцать лет, каждый будет оборачиваться мне вслед. — усмехнувшись. — Шиди, не пренебрегай медитациями. Шиди, не глотай рыбу с костями. Шиди, прояви инициативу. Шиди, уважай старших. Шиди, не будь таким кровожадным и мстительным. Шиди, не висни на мне, я не дерево, а ты не яблоко. Да просто, яблоко, видимо, было неподходящим. И, в этих глазах… всегда отражалось столько наигранной благожелательности. Признайся, ты сгорал со стыда каждый раз, когда меня притаскивали в лапшичную. Тебе, наверное, хотелось меня прибить, когда понял, сколько ни говори и не поучай, животное всё равно будет действовать так, как привыкло? Я выбрал этот день специально, потому что Чжао Фухуа так любил свою старшую сестрёнку, что любое её слово было для него непреложной истинной. Чего бы она тебе ни говорила, ты следовал за её словами. И следуешь до сих пор, но в извращённой манере. К сожалению, она не учла, что за твоим послушанием, скрывалась какая-то фанатичная самоотверженность и преданность. Знай сестрёнка, что её слова имели для влюблённого мальчишки такую чудовищную важность, возможно, сейчас всё было бы иначе? Может, думала бы о том, что говорит? Интересно, выдержишь ли ты мой монолог до конца, следуя её завету, не ругаться в такой важный день? Сидя у стены, Фэн Хуэй, скрестив ноги, задумчиво перекатывал из одной руки в другую чёрную ягоду, время от времени бросая взгляд на худощавое, оголившееся предплечье Хэ Ши. Привалившись к У Лэю, Хэ Ши упёрся локтем в колено, удерживая пальцами висок, закрыв глаза. — В моих карманах было полно золота, но оно не моё. Начни я тратить чужое – никогда не остановлюсь. А потом мне пришлось бы долго его отрабатывать. Я пользовался вашей добротой и жил в этом доме, перестав задавать себе каждый раз вопросы: не изобьёт ли меня очередной прохожий? Не прирежет ли лавочник, если поймает за кражей? Не пройдёт ли по этой улице работорговец? Не разглядит ли он в измазанном грязью лице чего-то подходящего для себя? И, засыпая в тёплой постели, я думал уже о том, что мой долг растёт перед вами день ото дня. Но, Чжао Фухуа, знал ли ты, что ты подобрал не щенка, а волчонка, загрызшего до тебя троих? Чжао Фухуа, тебя взяли на попечение в чужую семью, потому что твой отец умер, не дожив и до тридцати, а меня потому что я оказался выброшен. Единственная схожесть – женщины, выносившие нас, умерли при родах. Ты всегда смотришь на людей с позиции того, каким человеком являешься сам, но мы разные. Мы всегда были разными. Ты захотел стать главным стражем, следуя чужому желанию. Ты тащил меня за собой, чтобы я тоже стал стражем. Ты хотел быть достойным и показать, что являешься воплощением ответственности, преданности и благородства. Ты хотел стать тем несуществующим человеком, кого тебе всегда ставили в пример для подражания. Ты… желал обрести семью. Ты желал любви и того, чтобы на тебя обратили внимание, поэтому делал много вещей. Тебе нужно было всё успеть и показать, что ты будешь всегда стремиться угодить и исполнить чужие желания. Ты сделаешь всё, чтобы быть идеальным. Таким был тот мальчишка. Мальчишка, ликующий каждому дню. Мальчишка, чьи глаза ярко сверкали. Сяо Фухуа, мужчина обязан хорошо готовить, чтобы всегда радовать избранницу. Сяо Фухуа, твоя лапша настолько вкусная, разве её не должен попробовать каждый? Ты так прекрасно готовишь! Сяо Фухуа, ты теперь обязан защищать Север, потому что с этого дня наш Сяо Фухуа стал стражем Запретных Земель! Ты рождён защитником! Наш Сяо Фухуа всегда такой впечатляющий! Вздохнув, Ци Гуань, сдёрнул с головы подвеску, аккуратно положив на стол. — Ты… проживаешь свою жизнь, искупая грехи, в которых не повинен. Ты проживаешь свою жизнь, делая вещи, которые не обязан делать. Тебя попросили подержать гальку, а ты обложил себя камнями. Ты… не должен продолжать так жить. Ши Сянь Хэ имеет свои желания, у него есть цель, и чтобы её добиться – необходимо покинуть Север. Считаешь, он не возненавидит тебя, когда узнает всю правду? Как думаешь, что он почувствует, когда вспомнит, что именно сделали с его матерью? Сможешь остановить? Сможешь помочь? Сможешь сдержать порождённый им гнев? Мы оба видели его родителей. Как думаешь, что произойдёт, если взбесившийся мальчишка явит миру своё истинное воплощение, желая упиться кровью и страданиями обидчиков священного для него? Фэн Хуэй замер, скосив взор на успевшего свернуться в клубок Хэ Ши. — Он до сих пор такой безобидный, потому что не помнит подробностей, но конечный итог-то знает. Это невозможно стереть. Внутри его сердца тлеет уголёк, и однажды он разгорится, полностью поглотив. Этот мальчишка вспыхнет, как сухая трава. Ты стираешь воспоминания, пряча Ши Сянь Хэ от мести, думая, это лучшее, что можешь сделать? Не понимаешь, что делаешь только хуже? Его подсознание всё помнит. Помнит и чувствует. Ты сделал из него зашуганного мальчишку. Ты ломаешь его. Он не понимает откуда берётся этот глубинный страх. Он не понимает, почему этот страх так донимает. Если ты не прекратишь – его убьют. Убьют и уничтожат душу. Всё ещё считаешь, что поступаешь правильно? Когда же он сможет возродиться, если его душу уничтожат? Сколько придётся ждать? Чжао Фухуа, в этом мире для меня нет никаких секретов. Я способен узнать все самые сокровенные тайны человека менее, чем за десять дней. Что стараются с таким усилием спрятать – всегда будет найдено. Фэн Хуэй перевёл аккуратный взгляд на У Лэя, желая посмотреть на реакцию, но тот, похоже, погрузился в собственные мысли, непрестанно кивая и поглаживая Хэ Ши по голове. — Он никогда не скажет тебе: «спасибо, любимый дядя, что я радовался жизни, не вспоминая былого ужаса». Сколько ты планируешь продолжать? Полагаешь, он не думает о мести? Чжао Фухуа, его глаза – глаза убийцы. Ты не сможешь справиться с последствиями, если он обезумит. И это будет тем, что тебя наконец сломит окончательно. Даже твоё желание прожить долгую, искупающую все грехи жизнь, не выстоит перед повторением событий. Потому что даже камни раскалываются. Ты исполнил свой долг. Чёрт с тобой. Можешь думать, что ты отплатил. Думай, что ты искупил свой грех. Но я скажу, что в этом не было и капли твоей вины. Ты вырастил его. Ты дал ему неплохое детство. Всё. Заканчивай играть в семью. Время на раздумья вышло. Ты ведь ни разу не завёл разговор, чтобы мальчишка перебрался под моё крыло? Думаешь, раз твой способ помогает тебе, это поможет и другим? Держа его взаперти и незнании, на что ты рассчитываешь? Ты поменял клетку на большой и просторный дом, только и всего. Твоя жертвенность может восхищать кого-угодно, но не меня. Потому что я знаю тебя. Я знаю, каким ты был, каким стал и каким хочешь казаться для окружающих. Ты чувствуешь себя лучше, смотря на эти картины? Ты чувствуешь себя лучше, когда пьёшь настойку, поддерживая видимость, что эти люди не сгинули семнадцать лет назад? Не выживи я, ты бы день изо дня ел рыбу? — Почему… почему я должен отдавать своего племянника тебе… — сдавленным шёпотом. — Почему… почему у меня забирают всё… почему… — Чжао Фухуа, падаль, совершившая подобное, должна быть наказана! Если ты трус, не значит, что и другие такие же! И это не твой племянник! — подскочив, он чуть не повалился вперёд, но успел схватиться за стол руками, опираясь. — Это не твой племянник! У тебя никогда не было сестры, которая могла бы родить тебе племянника! У тебя никогда не было брата, который мог бы жениться! У тебя никогда не было племянника! Ши Сянь Хэ не твой племянник! Даже если ты приютишь дикого зверя, он никогда не станет твоей домашней собачонкой! Он чужой для тебя! Ты никогда не сделаешь из зверя послушную сторожевую собаку! — Не говори так… шиди… не говори… — Чжао Фухуа! — опрокидывая стол. Фэн Хуэй нахмурился, вновь бросив взгляд на Хэ Ши, думая, что тот хоть как-нибудь отреагирует, но этот человек даже не шелохнулся. Сделав несколько нетвёрдых шагов, Ци Гуань ухватился за чужое плечо, впиваясь пальцами. — Я не твой брат. — склонившись к уху. — Я чужой. Я такой же зверь, которого по ошибке приняли за дворняжку. Ты никогда не был для меня важным. Ты никогда не был моим братом. Ты для меня никто. Моё имя – Ци Гуань. Подперев подбородок ладонью, Фэн Хуэй рассматривал исказившиеся от гнева черты лица. Уголки губ, что в расслабленном состоянии ласково тянулись вверх, сейчас ощущались особенно жутко. — На тебя похож. Тоже херню несёт. — М? Что? — не расслышав. У Лэй шикнул, призывая к молчанию, кивнув на мужчин. — … «Ты первый заговорил!» — Перестань жить прошлым! Женись наконец! Ты хотел семью! Полюби другую, и пусть она родит тебе ребёнка! Перестань жить мёртвым прошлым! Отпусти её! Отпусти Фэнцзи Фэйхуа! Она мертва! Полюби, наконец, другую! Семнадцать лет прошло! Семнадцать дерьмовых лет! Она бы никогда не стала связывать себя узами с мальчишкой, который младше неё на десять! Никогда! Никогда! Ни-ког-да! Она вырастила тебя! Она бы никогда не увидела в тебе мужчину! Ци Гуань пропустил момент, когда его руки успели сомкнуться на чужой шее. — Хватит жить такой жизнью! Прекрати! Пре-кра-ти! Или я лично избавлю тебя от страданий! Я не шучу! Я убью тебя, Чжао Фухуа! Я убью тебя! — сотрясаясь от бессильной злости. — Я должен жить… ши…ди… не убивай… — часто моргая. — А я тебя предупредил! — ощущая на кончиках пальцев, как бешено пульсирует венка. — Этот Ци не собирается убивать сейчас. — хмурясь, пытаясь вернуть хладнокровие. — Шиди… — положив руку поверх левой руки мужчины. — Но шиди… разве же чужой человек не может стать родным? Семьи именно так и появляются. Два человека образовывают союз, впоследствии становясь родными. Два незнакомых друг другу человека в какой-то момент оказываются родными… скрепляя свои узы. Интерес… дружба… любовь… семья… Любые отношения, будь то дружеские, семейные, любовные, зарождают именно незнакомые друг другу люди, и в какой-то момент они становятся родными. Человечеству нужен отклик незнакомых сердец, чтобы существование не было таким тягостным. Так почему ты говоришь, что мы чужие? Почему ты мне говоришь, что он не может быть мне родным? — содрогаясь. — Почему ты говоришь, что ты мне чужой? Почему ты говоришь, что вы не моя семья? Почему этот ребёнок не может быть мне родным? Почему ты… не можешь быть мне родным? Почему ты говоришь, что в венах должна обязательно течь такая же кровь, чтобы иметь право называть кого-то семьёй? Чужие люди становятся родными… — Чжао Фухуа, а ты, блять, не забыл что даже истинное родство может сжечь предательство? Для человека, которого выбросили как ненужную вещь, думаешь, твои слова являются аргументом? — Ты противоречишь сам себе, шиди. — Нет, Чжао Фухуа, я объясняю тебе именно с позиции того, как ко всему относишься ты. Ты хотел семью, вот я и говорю, создай собственную. Потому что ты уничтожаешь себя. Ты собираешь остатки с чужого стола, думая, что так насытишься, но когда у тебя будет свой, ощущения совершенно иные. Если говорить про меня… — огладив дёрнувшийся кадык. — Никаких семей вообще не существует. Есть лишь взаимовыгодные связи. Ты будешь рядом с кем-то, пока ты ему нужен, но как только интерес угаснет, тебя выбросят. Для меня не существует семьи. Для меня не существует дружбы. Для меня не существует любви. Есть лишь выгода. У меня есть лишь я. И даже если я предам себя, то мне придётся просто последовать за собой. Вот и всё. Я себя никогда не брошу. Любое моё действие, это лишь мой выбор. Я отвечаю только за себя. Я беру ответственность только перед собой. Человек рождается не только в союзе, и он вправе выбирать собственный путь. Путь одиночества или путь продолжения. Мы разные. — прервавшись на мгновение из-за сухости в горле. — Ты выбираешь путь продолжения, но я хочу быть один. И я прошу тебя, не вовлекай меня в то, в чём я совершенно не хочу участвовать. Я не хочу этого. Ты не важен для меня. Ты мне не нужен. И тебе не нужен человек, которому не нужен ты. Ты никто для меня. Ты не моя семья. Ты никто. — разглаживая помятый воротник, смотря в покрасневшие глаза. — Чжао Фухуа, ты подобрал меня. Я благодарен тебе за это, но научись отпускать. Я беру ответственность только потому, что должен отплатить. Ты подобрал меня, сделав из бродяжки человека. Я подберу Ши Сянь Хэ и сделаю из него человека. Когда мой долг будет выплачен, я стану полностью свободным. Я не хотел брать ни за кого ответственность, но под твоим влиянием совершил ошибку. И вместо того, чтобы отплатить только тебе, мне пришлось выплачивать ещё одному. И как же замечательно, что одной стрелой я положу сразу двух ястребов. — сглатывая. — В какой-то мере я и противоречу своим убеждениям, не могу не согласиться, но это лишь из-за того, что оказался вовлечён в чужие связи. Поэтому хочу их разорвать. Я хочу стать тем, кем я и являлся с самого начала. Меня тяготит любое родство. Я хочу прожить жизнь в одиночестве. Чжао Фухуа, мне хватило жизни на Севере, я больше не хочу брать ответственность. Позволь мне жить так, как я этого хочу. Позволь мне жить спокойной жизнью и наслаждаться ею. Отдай мне Ши Сянь Хэ, отдай. Я прошу тебя, отдай мне Ши Сянь Хэ. Помоги избавиться от бремени, постоянно возвращающего меня в прошлое. Отдай мне это дитя. Я помогу ему. Помогу отомстить, уверяю, я сберегу его от ужасной смерти, которая обязательно наступит, если он будет делать всё в одиночку. Я уничтожу эту орденовскую падаль, по чьим жилам течёт дерьмо, раз это ничтожество решило тягаться с высшими. Отдай мне его. Отдай же. Ци Гуань отстранился, осев на пол. Дотянувшись до кувшина и неспешно осушив, откинулся на чужие ноги. — Иди, куда ты ходишь обычно. Завтра скажешь Ши Сянь Хэ, что позволяешь отправиться со мной в Хуохуань. Делать из него наёмника не планирую. С Хасэгавой сам договорюсь. Вряд ли мальчишка захочет с ним разлучаться. Один или два, мне без разницы. Насколько я понял, этот человек не станет мешать. Оставлю адрес, если кто-нибудь из его родителей возродится раньше, чем месть будет совершена. Я даю тебе ещё время, чтобы ты подумал над своей жизнью. Достигнув цели, вернусь на Север и, если ты до сих пор будешь продолжать так жить, избавлю от страданий. — Каждый год… двадцать пятого числа первого месяца… Сянь Хэ должен находиться в лесу. — Без проблем. Так он… всё-таки… ладно. — вздохнув. — Сам-то знает? Чжао Фухуа отчаянно закивал, не переставая сотрясаться. — Знает? — Зна…ет. Не…не ругайся на него. Ци Гуань усмехнулся: — Может, и спать с ним, как это делал ты? Может, стать любящим дядюшкой? — расхохотавшись. — А мясом, мясом-то надо кормить, а, любимый дядя? — Достаточно не ругаться… и быть искренним. — Смешно слышать про искренность от тебя. — Люблю его. Я люблю своего любимого племянника… люблю больше жизни… он стал моим сыном. — шёпотом, коротко всхлипывая. — Я знал, что этот день настанет… кто же теперь будет… помогать ему пережить эту боль… кто будет успокаивать, кто… ты же не будешь этого делать… кто же… как же он теперь будет… Ци Гуань нахмурился и, поддев трость, встал. — Я пошёл спать. Не могу смотреть на рыдающего мужика. — Не… позволяй Сянь Хэ долго бодрствовать… не… не пугайся, если вдруг… тебя затянет в зов боли… такое случается… иногда… когда кошмары… возвращаются… — Его жизнь – один сплошной кошмар. Настало время научиться жить в этом кошмаре и не сбегать от него. Всё пойдёт своим чередом. — поднимаясь по лестнице.                                          *** Цуй Лун поёжилась из-за проникшего через небольшую щель тяжёлой ткани, закрывающей вход в палатку, порыва ветра, вынырнув из мыслей. Глядя на ползущую по бумаге кляксу, и, мельком пробежавшись взглядом, удостоверившись, что подсчёты верны, с облегчением выдохнула. — Раз задержали разгрузку, утром и получите своё золото. Аккуратно сложив все документы в сундук, разобрала собственный мусор на столе. Она раздражённо закатила глаза, когда вторая фляга оказалась пуста. Пошатываясь дойдя до жаровни, растормошила кочергой тлеющее, подкинув ещё поленьев. Добравшись до угла, осев на корточки, чуть не повалилась на мальчишку. Глядя на сжавшегося в клубок, стянула с плеч шкуру, осторожно накрыв. — Одни проблемы с тобой. — едким шёпотом. — Маленький щенок, вечно скалишься, когда тебя пытается перегавкать твоя тётушка. Тяф-тяф-тяф. Хвоста только не хватает. Долго рассматривая, она прыснула, представив черношёрстного, повзрослевшего, но все ещё щеночка с острыми ушками и блестящими глазами, который, кровожадно скалясь, грозно порыкивал, гавкая и прыгая на воров, ворвавшихся в чужой дом. Покинув палатку, тихонько прошмыгнула в соседнюю, где обычно останавливается Тао Чжу. Недовольно поморщившись от громкого храпа, что издавал завернутый в несколько слоёв шкур мужчина, стащила кувшин с вином и накидку, быстро выбежав. Пока прогуливалась около берега, приподнятое настроение постепенно сошло на нет. Погрузившись в мысли о своей неудавшейся личной жизни, оказавшись в месте, где скрежет от трущегося о плавучие куски льда судна, стал почти не слышен, уселась на бревно. Постукивая каблуком сапога по выпирающему из под снега камню, допивала остатки, слушая неровный шум волн. Горячие капли скатились по щекам, упав на тыльную сторону ладони.  Заморгав, она шмыгнула носом. — Рыдать вздумала? Идиотка… Кому нужны твои слёзы… — вытираясь. Провалившись в попытках сдержать долго подавляемые эмоции, склонила голову к коленям, тяжело задышав, уже судорожно всхлипывая. «Перестань… твои слёзы тебе не помогут. Ничего не изменится, если ты будешь рыдать. Сама виновата. Ты сама виновата. Ты сама выбрала свою судьбу и отдала сердце человеку, взгляд которого холоднее этого моря… сама. Ты сама виновата. Дура. Идиотка. Совсем уже…» — Красавица-а-а… ты чего это здесь делаешь одна? — нависнув, прошептал Цай Жун. Цуй Лун вздрогнула, вскинув голову, заметив позади расплывчатый силуэт ещё одного. «Стыд какой». Быстро утеревшись, она попыталась встать, но ноги подогнулись. Успев поймать и вернув на место, Цай Жун сел рядом, широко улыбаясь. — Кто-то обидел красавицу? Какой подлец? — ласково утерев слезинку. Цуй Лун нахмурилась, убрав чужую руку от лица. — Золото… кхм… золото утром получите. — Да мы не спешим. На ночь глядя оно ни к чему. Утром так утром. И всё же, какой подлец? Мы гуляли с братом. Неподалёку. Выпивали. Кабанов не трогали. Пха-ха-ха-ха. — Их тут и нет. Вы… не принимайте близко к сердцу слова этого мальчишки. Он у нас дикий… немного. — стараясь прийти в себя. — По нему заметно. И всё же… Разве можно?.. — Ну всё. — перебив. — Идите дальше. Утром. Всё утром. Я тут посижу ещё. Цуй Лун прикрыла вновь опалившие болью глаза, шумно выдохнув. — Как же мы можем уйти, когда следует утешить красавицу? — коснувшись руки, осторожно поглаживая. — Любая женщина остаётся женщиной, какие бы обязанности на себя не возложила. — Вам нечего здесь делать. Гуляйте... или что вы там делали. — Такая кожа не должна быть так холодна. Мужчины нужны, чтобы греть и утешать. Правда, брат? Мы можем утешить красавицу. «Почему ты не успокаиваешься? Идиотка!» — Что за глупости. Со стыда сгорю, если продолжите стоять над душой. Оставьте меня одну. — Брат, сядь, не стой над душой. Ты её пугаешь. — попробовав приобнять за талию. — Ну же, красавица, тебе ведь так нужно плечо, чтобы почувствовать себя… Кха… Ты можешь воспользоваться моим. Или его. Пха-ха-ха. Или сразу двумя. Цай Чуан вздохнул, усевшись с другой стороны, притянув ноги. Поймав на себе внимание, он осуждающе покачал головой. Цай Жун натянуто оскалился, беззвучно рассмеявшись. — Мужчины в наше время… тупы… раз позволяют так просящее внимание тело и сердце… оставлять без заботы. Можешь поплакать на моём плече. — прошептав. — Давай… — поглаживая по волнистым волосам. — Не сдерживайся… мы хотим послушать, как ты плачешь. Слёзы для женщин, как способ избавиться от внутренних переживаний, в то время как мужчины крушат всё подряд. Мой брат в детстве часто плакал. Но потом перерос, и сейчас по нему не скажешь, что он был таким мягким. Он делал это, потому что я его расстраивал. Но потом мы нашли точки соприкосновения и всё стало куда лучше. У него теперь нет поводов показывать свои слабости. Продолжая без умолку болтать, рассказывая разные истории из детства, Цай Жун с особой тщательностью следил за реакцией на прикосновения. В начале Цуй Лун пыталась отстраниться, но спустя десять минут под неразборчивые уговоры опёрлась немного о плечо. Она всё не могла успокоиться и совсем не понимала, почему эти люди не уходят, а с таким вниманием хотят отвлечь от собственных чувств. — Жди нас такая красавица, мы бы с братом спешили домой, даже и не думая нигде задерживаться. — успокаивающе скользя одной рукой по спине, а другой держа за талию. — Мой брат совершенно не умеет обращаться с женщинами, но я его хорошенько обучаю. Он даже не может находиться с ними рядом, а с тобой вот сидит. Ты ему, должно быть, приглянулась. Я иногда думаю, что у него нет никакого желания тесно общаться с противоположным полом. Но когда вижу обратное собственными глазами, убеждаюсь, что он просто это желание прячет. Взгляни. — поддев подбородок, направив в сторону. Всё ещё видя расплывчатый силуэт, Цуй Лун сдвинула брови, аккуратно отстранив чужую ладонь. — Теперь он только хмурится, но когда показывает улыбку… Красавица спрашивала, как же нас различать… Кха-а-а… можно ещё по улыбке. Брат, улыбнись. Она хочет нас различать. — смотря тяжёлым взглядом. — Перестаньте. Это просто, чтобы начать разговор. — вытерев последние слёзы, облегчённо выдохнула. — Ха? — Я привыкла так с учениками… — О-о-о… Брат, я сказал тебе улыбнуться, зачем расстраиваешь меня? Сказал же. Цай Чуан приподнял левый уголок губ. — Пха-ха-ха-ха-ха… посмотри, какой он неловкий! Пха-ха! Потерев ухо от звонкого хохота, Цуй Лун выпрямилась, закутываясь в накидку. — Совершенно не похожи, да? — В темноте не очень понятно. Может быть. — Мы могли бы отправиться в палатку и там всё хорошенько рассмотреть. У нас и выпивка есть, твоё вино ведь закончилось. — пнув носком сапога пустой кувшин. — А у нас есть прекрасное сливовое вино. Пха-ха. — Спасибо за предложение… — сделав попытку подняться. Цай Жун дёрнул обратно: — Ты куда? — Спасибо за заботу, но мне пора. — вновь вставая. — Тебя никто не ждёт, куда собралась? Сестрёнка, составь нам компанию. — сжимая накидку. Развернувшись, она задержалась на карих глазах, почувствовав отчётливо жгущую боль в горле. — Я тебе понравился? Оставайся. Ночью одной будет холодно. — Чего? — осиплым шёпотом. — Или тебе больше брат понравился? Извини, мы идём в наборе. Никогда не разлучаемся и делим всё меж собой поровну. Буквально. — Цай Жун… — Тишина. — медленно скосив взор исподлобья. — Тишина, брат. Не перебивай никогда. Сколько тебе говорить об этом? Испытывая головокружение уже с минуту, Цуй Лун упала на колени, ошарашенно округлив веки. — Красавица, что такое? — с мнимой обеспокоенностью, широко улыбаясь. — Напилась? Пытаясь воззвать к духовному зверю, она содрогнулась от пробежавшейся по меридианам горячей рези. — Да. Видимо да. — прочистив горло. — Нельзя женщинам в рот и капельки выпивки. Даже пить не умеют. — взяв за руку. — Раз я такая непутёвая, не могли бы вы отвести меня до палатки? — обратившись к Цай Чуану. — Я? — рассмотрев в глазах страх. — Вы. Господин. — Пха-ха-ха-ха! Господин! Ты, что же, всё-таки выбрала его? Его выбирают только шлюхи. Значит, ты – шлюха. — ухватив за подбородок. — А я, что же, не господин? Пха-ха-ха! Ха-ха! Ха-ха! Брат, почему все шлюхи выбирают тебя? Это проклятье какое-то! Пха-ха-ха! — Руку, сукин сын. — О. Прости. — отстранившись, тяжело вздохнул и, ласково улыбнувшись, взорвался хохотом. Он схватился за шею, опускаясь рядом, зловеще шепча: — Поверила? — Убе…рите сво…его бра…та. — Что такое? Теперь и говорить больно? Дай-ка подумаю… наверное, чувствуешь, как кипятком обжигаешься, да? Неприятно. Я бы сказал, ужасно больно! — Вы же… пони…маете… что у вас возни…кнут пр…обле…мы… — Ах… — протяжно простонав. — Точно. Проблемы. Блять, сука, не подумал. — с издёвкой. — Тогда, наверное, пора заканчивать. — он поднялся, отряхнувшись от снега. — Брат, пошли, я не хочу проблем. Это какая-то важная госпожа, а не шлюха. В темноте перепутал. Пха-ха! Всё, как ты и говорил, они все одинаковые. Женщина есть шлюха, а шлюха женщина. Не грех спутать. Уперевший ладонь в щёку Цай Чуан даже не шелохнулся, продолжая смотреть в серые, так отчаянно просящие помощи, глаза. — Пока в твоих меридианах моя ци, ты будешь мне подчиняться. А убирать её я не планирую. Это металл. И он не растворится в море, если у шлюхи, конечно, не огненная. Чем больше будешь сопротивляться, тем больнее будет. Если решишь использовать ци – меридианы разорвёт. Твоя ци от взаимодействия с моей вступит в реакцию, и осколки вонзятся во все органы. Но и это ещё не всё. Я могу сам запустить эту реакцию, даже без взаимодействия с тобой. Я теперь твой хозяин. Слушайся меня, красивая шлюшка. Цуй Лун рассмеялась сквозь сцепленные зубы. — Не сопротивляйся, не противься. Ты же первая к нам подошла. Первая заговорила. Оценила нашу внешность. Поинтересовалась семейным положением. Я понял твои намёки. Жалась ко мне, как самая настоящая шлюха. Тебе понравилось? Красавица, ты даже не смотри на него. Первым всегда начинаю я. Не понимаю, чем он цепляет шлюх, может тем, что они не подозревают, что его напускная сдержанность это ловушка? Знаешь, о чём он сейчас думает? Нет, не о том, чтобы меня остановить. Не о том, чтобы помочь. Не о том, что у нас возникнут проблемы. А о том, чтобы засунуть свой член тебе в глотку. Он любит совать его глубоко в глотку и душить. Ещё он думает, как бы поскорее сорвать с тебя одежду. Он любит оставлять следы. Синяки. Чем больший страх ты испытываешь, тем возбуждённее брат становится. — присев. — А вот я куда человечнее. Я никогда не ударю, если меня не взбесить. Давай просто потрахаемся от души? Ты ничего не потеряешь. Я не дам тебя этому ублюдку. Пока не позволю, он и с места не сдвинется. — поглаживая по щеке. — Я сделаю тебе хорошо. Женщины подо мной содрогаются от спазмов. Я чувствую, как их влагалище меня сжимает. Я всегда чувствую, что женщина подо мной испытывает наслаждение. Они все аж хрипят от удовольствия. Мы можем просто потрахаться, а он будет смотреть. Скажи же, заводит? Пусть хоть подрочит. Хочешь, пойдём к тебе? Приведёшь себя в порядок. На судне тоже можно. Там есть где умыться, в палатке, конечно, не получится, слишком шумно. Уверяю, как только ты попробуешь мой член, потом дни будешь отсчитывать перед нашим прибытием. Ну что, как тебе план? — Пошёл ты нахуй, урод. Улыбка на его лице растянулась в настолько широкую, отчего стало возможным разглядеть даже задние зубы. Он замахнулся, хлестанув по щеке. Цай Чуан дёрнулся, успев подхватить Цуй Лун прежде, чем та бы ударилась головой о выпирающий камень. — Пошёл ты нахуй, урод! — ненавистно. — Я же сказал, не выводить меня. Почему ты до сих пор не использовал гипноз? — расстилая накидку под спину. — Брат, гипноз. Смотрю, тебе нравится боль, раз можешь разговаривать. Твоё тело такое мягкое. И даже не сопротивляется. Я давал шанс сделать всё на высшем уровне. Почему отказалась? — усевшись сверху, аккуратно расшнуровывая тесемки. — Урод. Какой же ты урод. — осипше. — А? Что? Говори громче, шлюшка, ничего не слышу. — огладив грудь через одежду. — А сиськи у тебя, что надо, так и не скажешь, что большие. Прячешь, да? Боишься, что твои ученики будут потом на тебя надрачивать? — крепко сжав. — Вы же сдохните. Не думайте, что останетесь безнаказанными. Кара настигнет вас очень скоро. Стерев ладонью выступивший на лбу Цуй Лун пот, Цай Чуан уложил безвольную голову себе на колени, подтягивая ближе. — Все вы так говорите. Подожди, скоро его ци начнёт действовать и ты сама попросишь, чтобы я тебя трахнул. А пока что… прелюдия! — с торжественным выражением на лице. — Пха-ха-ха! Любые прикосновения действуют одинаково. Даже если головой ты пока что не хочешь, тело… от тела не скрыть. На ваших личиках всегда страх и нежелание, но как только я вхожу, вы же, блять, все мокрые, грязные шлюшки. Строите из себя непонятно кого, когда внизу давно так скользко и влажно. — он отшвырнул чёрную рубашку в сторону и, склонившись, вдохнул аромат, лизнув ткань. Глядя на облегающие нижние одежды, Цай Чуан протянул руку, потрогав живот, надавливая: — Шлюха. — приподняв левый уголок губ. — Пха-ха! А что я говорил? — Ты тоже урод. — выплюнула, скривившись от боли. — Почему она до сих пор в своём уме? Мне это не нравится. Твоя ци на неё не действует? Или ты опять решил сделать всё как ублюдок? Я ненавижу, когда изо рта, который должен сосать мой хуй, вылетают такие слова! — Использовал. Может этой шлюхе надо чуть больше времени. — обычным голосом. — Вы гниль. Глядя на ваши лица, я хочу блевать. Слушая ваши речи, мне хочется… — Заткни рот. — прошипел Цай Чуан, натянув за волосы. — Закрой свой рот, шлюха. Я займусь тобой позже. Я научу тебя, как стоит вести себя. Я буду ебать тебя, пока ты не отключишься. — Выблядок. — чувствуя, как на глазах собирается влажная, сжигающая пелена. — Действительно, когда не открываете своего гнилого рта, можно и за людей принять. У гнилой души всё... Содрогнувшись от очередного удара по лицу, Цуй Лун прикрыла веки, проглотив подступивший комок. — Я слышал, северный народ очень гостеприимен, так что, принимай гостей, хозяйка! Пха-ха-ха! — блуждая рукой по внутренней стороне бедра. — Красавица, чей член первый ты хочешь отведать? Мой или его? У брата он очень красивый. — сжав пальцами ягодицы. — Вот и отсоси ему, раз так нравится! Давай, попробуй, я откушу твой отросток! Дрянь! — Откусишь? — скрестив руки, задрав над головой. — Брат, подержи-ка. — вкладывая. — Она выбрала мой. Ты в пролёте. — рассматривая приоткрытые глаза со слишком уж спокойным взглядом. Удерживая мизинцем и большим пальцем запястья, Цай Чуан наклонился к лицу и, слизав дорожку слёз, куснул за щёку. Услышав болезненный стон, он задрожал от распирающего наслаждения, тихо расхохотавшись: — Шлюшка, утром ты ничего не вспомнишь. В твоём сознании это останется как блядский сон. Так есть ли смысл продолжать противиться? Все следы мы залечим ци. Даже твою дырку подлатаем. Просто наслаждайся, когда тебе ещё представится такой шанс? — Чтоб вы сдохли… — Ты чувствуешь, какой он твёрдый и как трётся о шею? Хочешь, я засуну его… примерно… — отмерив расстояние в пару цуней от подбородка. — …сюда?.. — Чтоб ты сдох. — бестелесно. — Видимо, твой рот пока не готов принять лакомство. — недовольно. — У нас уже была такая маленькая шлюшка с милыми глазками, чей рот оказался помойкой. Видимо, у тебя, как и у той шлюхи, есть сопротивляемость к ци брата, но это нам не помешало. Думаешь, вспомнила она на утро, как харкалась кровью? — Ваши головы будут насажены на острые колья, что удерживают мост, в назидание другим. — выдавливала, сотрясаясь от омерзения. Цай Жун весело хмыкнул: — Мы встретили её однажды на рынке потом, и всё, что она сделала, так стыдливо покраснела. Видимо, шлюхе понравился её шлюший сон. Я к ней подошёл и поздоровался, а она угостила меня яблоком. Пха-ха-ха! Надо, кстати, заглянуть, как вернёмся. Может, сама изъявит желание… так и ты, с утра отвесишь нам золота… Пха-ха-ха! — устраиваясь между ног, по-волчьи улыбаясь. — Я отрежу твой хер и засуну в глотку ему, а тебе его. — Красавица, ну и чего ты так ругаешься? — он вцепился в губы, вылизывая сочащийся кровью уголок, развязывая пояс на штанах. Цуй Лун почувствовала подступившую тошноту и, когда языком захотели протолкнуться глубже, вгрызлась, откусив кусочек от губы. Заорав от боли, Цай Жун с остервенением ударил кулаком в челюсть. Она злорадно расхохоталась, выплюнув ошмёток. — Ты блядская ведьма! — прикрыв рот ладонью, вливая ци. — Брат, она мне чуть язык не откусила! — неразборчиво. — Давай, засунь свой обрубок! Давай же! — продолжая хохотать. — Засунь его! — со звериной яростью во взгляде. — Давай! Я этого жду! Засунь! Засунь! — Пха-ха-ха! Спасибо за разрешение, хозяйка! — лихорадочно стягивая брюки. — Твою шлюшью мать! Ты посмотри, ещё одни! Шлюхи вообще должны ходить голые, чтобы не тратить время! Увидел шлюху, усадил на себя и трахай! Зачем вам одежда?! — Я выброшу ваши тела в болото в Священном лесу, мерзкие животные! Вы мусор! Годитесь только для откормки! Поганые твари! Чтоб вы сдохли! Вы сдохните! Я обещаю! Вы сдохните! Ха-ха-ха! Цай Чуан наклонился к шее, оттягивая и покусывая кожу, спускаясь к плечам. Он проник под рубашку, медленно скользя к груди, потираясь о затылок пахом. — Свиньи! Повеселитесь перед смертью, ублюдки! Свиней следует хорошенько обрадовать прежде, чем их глотки будут перерезаны! — почувствовав незнакомый ранее прохладный отголосок во внутреннем море, она слегка пошевелила пальцем. — Я найду художника, который изобразит, как вы трахаете друг друга! Буду смотреть по вечерам и упиваться злорадством! Весь Север и остров будет увешан ими! — Замолчи. Замолчи. — прошептал, выкручивая сосок, оставляя засосы. — Паразиты ничтож… Она притихла, с ужасом наблюдая, как из сгущающейся тьмы шагнул человек. Наконец развязав пояс, Цай Жун поднял голову и втянув собственную губу, возбуждённо захихикал, рассмотрев испуг. Цуй Лун прошиб дикий озноб. Внутренний импульс разогнал по меридианам, как ей показалось, собственную ци. — Вот и всё… — стаскивая по бёдрам. Зрачки в обсидиановых глазах заполонили всю глазницу, Ши Сянь сделал ещё шаг и, протянув сразу две руки, ухватился за шею Цай Жуна. Проклятая энергия, проникнув за секунду, с безумной скоростью расплавила кожу, разъедая мышцы, доставляя невыразимую боль. Хлюпанье крови смешалось в стоне и булькающем хрипе. Проталкиваясь сквозь жгучую жижу, он нащупал шейные позвонки, обхватывая изнутри столб. Его кисть в резком жесте изогнулась. — Брат… у неё там кости? Что за… — взглянув. Окровавленные руки с силой потянули на себя, выдёргивая. За жутким хрустом брызнул фонтан, окропляя застывшие в немом ужасе лица. — Я… — произнёс охриплым шёпотом, непонимающе дёрнув ещё раз, и, не добившись желаемого результата, он просто переломил кости, как трухлявую деревяшку. — Я же предупреждал. — с отвращением откидывая в сторону, пнув обезображенное, продолжающее изрыгать жидкость тело в бок. — Я же… предупреждал. — обнажив искреннюю, даже какую-то заботливую улыбку. По обе стороны испачканных местами каплями крови щёк образовались неглубокие ямочки. По нитям струилась алая ци, расползаясь к глазам. — Я же… предупреждал… — шагнув. Цай Чуан неверяще смотрел перед собой. — Предупреждал… предупреждал… — протягивая чернеющие ногти. — Предупреждал… предупреждал… предупреждал… — Цай Жун?.. Ши Сянь поморщился, упав на колени, продолжая тянуться. — Уходи… уходи… уходи… уходи… уходи… уходи… уходи... — обращаясь к впавшей в ступор Цуй Лун. — Моя энергия поможет тебе двигаться… не бойся больше… тё…тушка… — содрогнувшись от выкручивающего спазма. — Сянь-Сянь… защитит свою тё…ту…шку. — Ши Сянь… — не своим голосом прошептала прежде, чем яркая сонливость погрузила в тревожную темноту. «Перепутал. Ладно. Сначала мусор». — Брат?.. — ползя вперёд. Он игнорировал изувеченный труп и длинный, костный, покрытый в некоторых местах плотью отросток, глядя только в полопавшиеся от внутреннего напряжения глаза со стекающими дорожками. В нос запоздало проник витавший в воздухе вот уже минуту запах жареного мяса и крови. Несколько бушующих волн ударили в скалистый выступ, возвращаясь с шумом обратно в море. Вытянутая, дрожащая рука так и не достигла цели. Ши Сянь ухватился онемевшими пальцами за загривок Цай Чуана, пожелав протолкнуться глубже, выпуская энергию, но почувствовал лишь блуждающую внутри пустоту и тяжесть. Цай Чуан повалился назад, упав на чужие колени. — Это… это же сон… это сон? Это сон. Сон. — всматриваясь в черты явившегося из глубин чудовища. — Зверь? Глаза… зверь… Владыка? Демон… — Мусор. — моргнув. — Ты – мусор. Сожги себя. — выдвинув челюсть, пытаясь заставить пальцы двигаться. Цай Чуан с детской наивностью на лице хмурился, хватая ртом холодный воздух. Не понимая, где находится, рассмотрел усыпанное звёздами небо. — Мусор. — рисуя печать на снегу, желая призвать Нимакхи. — Му-сор. — делая завершающий штрих. — Со-жги се-бя. «Зачем жить, разлагаясь, сожгите себя!» — в мыслях всплыл сочившийся злобой и ненавистью голос. — Щенок?! — Гав. — рыкнул в торжествующем оскале. Ши Сянь выпустил ци, но отклика не последовало. Внутреннее море застыло, будто покрывшись льдом, вязнув в бушующей, проклятой энергии, поглотившей алую ци. Цай Чуан резко поднялся и, схватив за щёки, прошептал: — Верни мне брата! — Сожги себя. Сожги себя. Сожги се…бя. Со… — Брата… верни, урод! Вер…ни мне… брата! — прерывисто дыша. — Сожги себя! Сожги! Се! Бя! Сож!.. — Верни мне брата! — Ţar…hàņ şhì! — выплёвывая сгустки крови. — Верни моего брата! — сжимая руки на шее. — Верни Цай Жуна! — Ţarhàņ!.. — Верни! Верни! Верни! Брата! — Şhì! Qì! Цай Чуан застыл, вспомнив, что кошмар всегда заканчивался, когда чудовище с лицом матери оказывалось повержено. — Разбуди меня! Разбуди! Это не может быть правдой! — продолжив трясти. — Разбуди! Это кошмар… просто кошмар… как в детстве. Просто кошмар… Мужчина облегчённо улыбнулся, приподняв левый уголок. — Просто кошмар... — радостно. Его полный надежды взгляд упал на торчащий камень в нескольких цунях впереди. Переставший чувствовать и верхнюю часть тела юноша скосил взор, увидев, что рука касается ладони Цуй Лун, успевая отозвать энергию. Протащив монстра поближе, Цай Чуан, нервно смеясь, обхватил голову ладонями, приподняв и обрушивая на остриё. Резкая, растекающаяся боль вонзилась в сознание с молящим шёпотом. — Давай... кошмар… заканчивайся... — вновь с остервенением насаживая, раскалывая череп.                                         *** Завершая обматывать цепями дерево, слушая за спиной ругательства духовного зверя, Хасэгава Аоки с щелчком закрыл замок. — Этот господин вообще кто? — лёжа пластом на снегу, не в силах пошевелить и кончиком пальца. — Я дракон! Я должен парить в небе, как птица! Жить высоко в горах, дыша горным воздухом! А ты сделал из меня рыбу, тащащую твою лодку! Я не рыба! У меня даже крылья есть! — Дракону не нужны крылья, чтобы парить, да и вы морской дракон. — Чего?! Как не нужны?! Какой морской?! У меня даже жабр нет! — Только зря ци потратили, нарастив. Вы ими даже пользоваться не умеете. Они у вас то появляются, то исчезают. Зато отлично подходят для крепления к лодке. Говорю же, морской дракон. — усмехнувшись. Иори ошарашенно распахнул глаза, подавившись воздухом от подобной наглости. — Я умею! От них просто… просто слишком много пыли! И они для красоты! — возмущённо. — Вы вообще место перепутали, теперь дольше идти. — И что?! Здесь подъём лучше! И вообще, ночь, ничего не видно! — Вы прекрасно видите в темноте. — Отсюда быстрее к палаткам! — вставая на четвереньки, протягивая руку, которую безжалостно проигнорировали. Отряхнувшись, Хасэгава Аоки постучал по плечам, быстрым шагом направившись к пристани. — Зачем мне палатки? Оттуда сразу выходишь на дорогу в обитель стражей. Теперь придётся идти лишние десять минут. — Скажи спасибо, что этот господин всё ещё с тобой! Что он не бросил тебя, выхаживая день ото дня! Я давал тебе два месяца! А сколько прошло?! Ты ни на что не способен! Куда ты так торопишься, сейчас всё равно поздний вечер! До обители два часа идти! Будет глубокая ночь! Все спят! Я не ел почти полгода! Что за отношение ко мне! Мои ноги заплетаются, я сейчас повалюсь лицом в снег! — Вы не можете чувствовать усталости. Заканчивайте уже эти крики. — Этот господин не чувствует, когда насыщен ян! — … Мужчина развернулся и, схватив за руку, влил ци. — Так лучше? — Нет! Когда вернёмся, ты день и ночь будешь кормить меня! Ты нарвался. Никакого уважения ко мне! Ошибись ещё хоть раз и будешь выживать, как хочешь! — С малышом… точно ничего не случилось? Почему осколка не чувствую? — Я уже говорил, что ничего не было! Мишка просто его обнаружил! — Тогда он должен был вернуться… — хмурясь. — Он мог его уничтожить! — Не мог. Это же моё. Малыш знает мою ци. Никогда так не поступит. — Может, испугался! Или вообще энергия уничтожила, ошибочно приняв за угрозу! Тао Чжу заходил неделю назад, в последний раз всё было в порядке! Я перестал его чувствовать куда раньше! Не переживай! Хасэгава Аоки выдохнул, кивнув. — Ладно. — Зачем так несёшься?! Ты мог сходить накормить меня, и как раз к утру прибыли бы на Север! На кой чёрт в ночь потащились! Посмотри на себя! Ты выглядишь как высушенная рыба! — Я не стану лучше выглядеть, если накормлю вас. Я не собираюсь идти к нему спустя столько времени, пропитавшись насквозь чужой ян. Меня сколько не было? Ждали пять месяцев и ещё неделю подождёте. — Ты вообще… не ценишь меня! — Я ценю и глубоко уважаю вас. — Ты не выполняешь требования! Ты проживал всё время, что находился с ним, все эти сто сорок три дня во сне! Ты и не разлучался с Сянь Хэ! И всё благодаря мне! — Позвольте в последний раз... — Мы даже не обсудили условия! — Позвольте увидеть. Потом всё обсудим. Ковыляя позади, не поднимая ног и громко шаркая, Иори скривился, ударив несколько раз кулаком невидимого противника. — Я духовный зверь! Я устал ходить! — Вам же нравится быть человеком. — Но не столько же! Я уже хочу в горы! Я хочу вернуться в тебя, а ты даже не поблагодарил этого господина за то, что он бережёт твои меридианы! — Спасибо, я очень ценю вашу заботу... — со всей искренностью. — …но вы всегда были недовольны моим морем. — … Иори прочистил горло, неловко произнеся: — Это потому что ядро не может насыщать меня в достаточной мере ци. А так, там… красиво. Хасэгава Аоки ухмыльнулся, прибавив шагу. — Серьёзно собрался посреди ночи вломиться в чужой дом?! — Я никогда и не позиционировал себя благородным человеком. — весело рассмеявшись, рассмотрев наконец за подъёмом палатки. — В этот раз можно и показать свою взбалмошную, юношескую сторону! — Он тебе пинков отвесит. Уверяю. Как и тому… этому… как его зовут… забыл уже. Ну, желтоглазому. — Буду только рад. — Аоки, серьёзно не будешь ждать утра? — Решу на месте. Может, на скамейке посижу. — Этот господин нажалуется малышу Джуничи! — с удвоенным возмущением. — Зачем это? В моих жилах огненная ци, не замёрзну. — Раз уж на то пошло, можем… — остановившись. — О? Я чувствую энергию мишки. — задумчиво. — Что? — повернув голову, он спотыкаясь поскользнулся, сумев устоять на ногах. — Чувствую... — сосредоточенно хмурясь. — В центральной палатке?.. — Серьёзно?! — радостно, сорвавшись на бег. — Видишь, какой этот господин молодец! А ты только свои недовольства выражаешь! Подумаешь, не доплыл несколько ли! Зато как удачно! В любой ошибке можно найти выгоду! — ускорившись, тихо рокотнув. Успев обогнать хозяина, он издевательски высунул острый язык, но, отвлёкшись, запнулся о колья, перекувыркнувшись. — Ой… понаставили… — цыкнув, стирая с лица снег. «Спрячьте свою ауру, малыш испугается!» — Этот господин действительно внушает страх… — с серьёзным выражением ползя на четвереньках вперёд. Добежав наконец, Хасэгава Аоки отодвинул тяжёлую ткань, с искрящейся улыбкой осторожно шагнув, осматриваясь по сторонам. Услышав шорох, он завернул за перегородку, разглядев в заклубившейся, исчезнувшей в ту же секунду мгле силуэт человека. — А? — А вот и господин Иори… Прошу любить и жа…ловать… — заползая. — Куда делся? — удивлённо. — Но… почему… он же… это после того случая пробудилось? — Не хочет тебя видеть. Вот и всё! Сбежал. — Куда?! Ты чувствуешь? Я не чувствую ци! Вздохнув, Иори поднялся, и, прошествовав к углу, плюхнулся на шкуру, заворачиваясь. — Чем ты слушал?! Из-за энергии ты не сможешь ощутить ци. И не тыкай мне. — О. — Обида в твоём взгляде выглядит такой правдоподобной, будто веришь в чушь, что я сказал! Конечно хочет! Ты просто не успел! Надо было бежать быстрее! Если бы я не упал, был бы первым! — Тогда, он вернулся домой? Поднимайся! Иори насупился, поведя носом, попеременно моргнув: — Нет… поблизости… всё ещё поблизости… на северо-востоке теперь! Примерно… в трёх… ли… Хасэгава Аоки в тот же момент вылетел из палатки. Духовный зверь наклонился, долго принюхиваясь к шкуре, нашарил руками под залежами чёрный плащ. Он поднялся, с достоинством поправляя косу и разглаживая волосы. Налюбовавшись в тазе с водой собственным отражением, улыбнулся. — Красавец. В его взгляде ещё недолгие секунды плескалось удовлетворение. Иори вышел на улицу, учуяв наконец в пронёсшемся лёгком порыве ветра отчётливый запах человеческой крови.                                         *** Преодолев расстояние около двух ли за три минуты, мужчина, не сбавляя скорости, мельком вглядывался в чернеющие, стоящие вереницей, деревья. Глубину полуночной синевы озаряли рассыпанные, будто битые осколки кристаллов, звёзды. Свежие снега на высоких сугробах почти не задерживались из-за постоянно блуждающих у берегов вихрей, но даже так белый покров продолжал всё так же ярко сиять, никогда не оставляя путников в ледяной темноте. Предвкушающий, нарастающий ритм отстукивало словно не сердце вовсе, а помещенный в грудь барабан, который ни за что не издаст и вибрации звука, если кто-то посторонний попробует в него ударить. Какие бы силы человек ни прикладывал, этот инструмент откликнется только на зов истинного творца. Ведь этому творцу и не нужно касаться плотно натянутой кожи, потому что он способен заставить барабан источать долгий дробный гул, заменив палочки его собственными, рвущимися наружу чувствами. Клубы пара остались позади, он хмыкнул, подумав, как выглядит со стороны с всклокоченными, растрепавшимися волосами и помятом местами, разорванном к низу халате. «В каком… в каком же виде я перед тобой предстану… можешь ударить, но первое, что сделаю, так это крепко обниму». — Малыш, где ты?! «Ты же не прячешься от этого негодяя нарочно?» Расслышав через сбивчивое дыхание приглушённые, переругивающиеся голоса, неосознанно замедлился. «Вы же… не смогли бы их перепутать?» Он нахмурился, пытаясь разглядеть. Взорвавшаяся вспышка серебристой ци под сопровождение знакомого рокота пронёсшегося в небе дракона осветила пространство. Чувства обострились, когда вдалеке стали видны очертания. ЦУРИ! АОКИ, ЦУРИ! ТРИ ЦУНЯ НА ЗАПАД, СТО ЧЖАНОВ! ЖИВО! Чёрная ци метнулась тонкой струей вперёд. Короткое скрипение резануло по перепонкам, рассекая воздух надсадно-характерным, струнным звучанием. Золотая леска, на миг показав себя, со свистом натянулась, расслаиваясь и теряя цвет. За мгновение неисчислимое множество невидимых, стальных нитей, извиваясь, вонзились в намеченную цель. Вскрикнув, Цуй Лун замерла. Терракотового цвета ящер, успевший вцепиться в чужую глотку, дёрнулся, погружаясь глубже. От этого движения тело, что ещё миг назад было цельным, распалось на ровно разрезанные обрубки, образовав небольшую кучку высотой в двадцать пять цуней. Оставшиеся без опоры руки глухо упали. Воздух пропитала новая волна сладко-тошнотворной, специфически резкой вони. Глотку обожгло горечью. Цуй Лун согнулась в спазме, изливая рвоту и носом, и ртом. Широко распахнув пасть, Иори протяжно и тоскливо пророкотал. Покрутившись спиралью, он рухнул дымкой вниз, постепенно теряя облик. Оттолкнув ящера в сторону хозяйки, заставляя влиться, прополз дальше. Боднувшись в чужой живот, сжал запястье, делясь ци. Под нетвёрдыми, подкошенными шагами шуршал снег. Далёкий скрежет оповестил присутствующих об очередной прибившейся к судну льдине. Прерывисто дыша, Цуй Лун выпрямилась. Приближающийся неуверенный шорох прекратился. Иори вывернулся, глядя в неотражающее ничего живого лицо. Упав на колени, Хасэгава Аоки аккуратно коснулся наполовину сожжённых до костей фаланг пальцев. Смотря на вздымающуюся через раз от неровных вдохов грудь, скользнул к запястью. В застывший барабан последний раз ударило дробью, отчего он разорвался от импульса на рваные части. Вытекающие с хрипением сгустки из приоткрытых в улыбке губ, струились алыми ручейками к шее. Мужчина замычал от дикой боли, снимая усыпанную нитями голову с острия. Дрожаще поглаживая влажно-горячий затылок, пытаясь залечить, он моляще заскулил, прижавшись губами к виску: — Ши… Сянь… Ши… Ся…нь… я пришёл… Про…сти… навер…няка, зас…ставил… вол…новаться… — сглатывая разъедающую слизь. — Ао…ки… при…шёл… к… те…бе. Я… зде…сь… мой… род…ной… Ря…дом… Ши Сянь… в груди… — испытывая удушье. — …что-то… что-то про…просится… нару…жу… Не вы…пущу… ни… за… что… Хо…чу срас…тись с то…бой… Веч…ное… де…рево… поз…воль об…обвить твои кор…ни своими… Я… поде…люсь… поде…люсь с тоб…ой ли…стьями… как… как красиво… как… кра…сиво они бу…дут смо…смотреться… подго…няемые весе…нним ветер…ком… под ба…багрянцем огне…нного за…ката… — хныкающе шепча. Хасэгава Аоки леденяще взвыл от нестерпимой, пожирающей заживо боли, перестав ощущать не только чужой пульс, но и стук собственного сердца.  Всё ещё смотря на завернутые местами в ткань ошмётки, Цуй Лун в скованных движениях натянула сползшие брюки, наспех обмотавшись поясом, сотрясаясь от неконтролируемой дрожи. Она поднялась, пошатываясь, побежав к палаткам, но спустя несколько чжанов резко развернулась, бросившись обратно. — Сянь-Сянь… Сянь-Сянь… — похолодевшим голосом, постепенно осознавая произошедшее. «Сянь-Сянь… ты что наделал?.. Ты… меня… как тебе… ты зачем проснулся? Ты ещё… такой щеночек… маленький…. не вырос… ты чего… ты жить должен… кто… будет…» Споткнувшись, она упала, разрыдавшись закричав: — Сянь-Сянь! — скребя ногтями по внезапно почерневшему снегу. — Как же твой дядя… он не переживёт эту боль! Он не сможет снова этого вынести! Сянь-Сянь! Зачем же ты это сделал! Я никому не нужна, зачем ты это сделал! Да зачем ты это сдел-а-а-а-л?!                                        *** Накидывая на поникшие плечи звериную накидку, У Лэй насупился. Ухватившись за щёки Хэ Ши, приподнял лицо слегка вверх: — Ши-гэ такой красивый. — расплываясь в улыбке. Хэ Ши прикрыл глаза, опустив голову, накидывая капюшон. — Я тоже так думаю. — подал голос Фэн Хуэй, свалившись с дивана. У Лэй перевёл взгляд и, смотря на тянущегося к кувшину на столе, заключил: — Вот это ты свинья. — Я просто упал! Иди нахер! Диван вдруг резко уменьшился! Я думал он больше! — Вот это Ваше Превосходительство благороден и изящен. Вставай, мы уходим. Убедившись, что все кувшины пусты, Фэн Хуэй поднялся. Подойдя к двери, едко ухмыляясь, прошептал: — Понеси и меня тоже. — Я носильщиком пьяных в хлам князей не нанимался. — Эй… — недовольно. — Что? — Понеси и меня тоже. — Ещё что? — Перестать нести херню. Я даже на ногах могу стоять… что ты несёшь, какой ещё, нахер, князь? — Ты на ногах стоишь, потому что за моё плечо держишься. Фэн Хуэй прыснул, оперевшись всем телом, обвивая за пояс. — Почему твои ноги продолжают отниматься? Это из-за того, что ты не чистокровный? — В этот р-раз не д-должно было так с-случиться. Е-если комбиниров-вать энергию и ц-ци, такого не…не должно с-случаться. — Души какие-то проводишь – ноги отнимаются. Используешь энергию для иллюзии – тоже. Ты вообще какой-то беззащитный, на самом деле. Вот так узнает твой враг о слабостях и всё. — Если д-действовать в рамках р-разумного, такого не п-происходит. — Может, ты перестанешь? — не выдержал У Лэй. — Что? — Стоять на моей ноге. — … — А нам вещи собирать не надо? Сумками там обмотаться... Как Ши-гэ в прошлый раз. — тихо рассмеявшись. — Иди обматывайся. — выталкивая за дверь. — Ши-гэ, пойдём? — протягивая руки. — Я в-воспользуюсь т-туманом. — подняв осторожный взгляд. — Никаких туманов. Я твой носильщик. — Сяо Лэй… ты ведь… — Что? — привлекая к себе. — Чё вы там застряли? Опять переговоры семейства? Привалившись к У Лэю, Хэ Ши ухватился за предплечье, крепко сжимая. Медленно вышагивая, смотря под ноги, тяжело вздохнул. — Кстати, Хэ Ши, а когда умрёт дядя Чжао? — Чё за херню несёшь? — спустив с крыльца. — Он сам говорил! — Э-это… я… я… — Ладно, вообще-то я уже давно… Фэн Хуэй замолчал из-за вонзившегося в округу, глухого, ударного звучания. — А? — осмотревшись.  Долгая, нарастающая вибрация продолжительно тянулась, будто пытаясь оповестить весь Север. У Лэй ощутил, как его стиснули сильнее. Сердце рухнуло вниз от отразившегося в обсидиановых глазах ужаса. — Ты… — О-обещание… п-помнишь? — с мольбой прошептал. — На м-мою… сторону… вст… Последующие бездонные, звенящие звуки от отстукивания колотушкой по бронзовому диску приобрели резкость и повторяющуюся последовательность, погружая в неизвестный страх. — Какого… Стекло на втором этаже разбилось. Выпрыгнув, Ци Гуань прихрамывая побежал, рисуя на ходу печати в воздухе. Загораясь зелёным свечением, те вспыхивали одна за другой, с громким треском разрезая пространство. — Ючжао! Призывной волчий вой смешался с рыком и продолжающимся отстукиванием звонкого, мощного ритма. Дверь вылетела из петель, чуть не сшибая одного из ожидающих приказа зверя. Белый тигр, оставляя за собой дорожку зелёной ци, бросился к хозяину. Ухватившись за загривок, Ци Гуань забрал халат из пасти, выпрямляясь. — Искать! — подкинув в воздух, содрогаясь от дрожи. — Хэ Ши, какого… Расползающаяся из под сугробов тьма закрутилась вихрем, окутав троих, поглощая в себя.