Начало весны. Личунь.

Страдая от резкой, сжимающей и затылок, и виски боли, Хасэгава Аоки застывше смотрел на всё время плывущее отражение. В пещере стоял мерно-шипящий гул, который своим звучанием вполне мог погрузить какого-нибудь заблудшего путника в транс, наказав за желание полюбоваться видами. Прозрачные, сверкающие капли стекали по каменистым, усеянным паутиной стенам в бурно уходящие далеко вглубь подземного озера ручьи. Стоило лишь оступиться на скользких камнях, став влекомым завораживающей красотой этого места, и вполне возможно, что безумные потоки унесут потерявшее сознание тело в неизвестном направлении, не оставив и следа былого присутствия. — Господин? Он вздрогнул, повернувшись на зажатый голос. Ши Сянь спустился с высоких и неровных, образовавшихся, по-видимому, естественным путём, ступенек. Скованное от ледяной воды сердце забилось чаще из-за пугающей пустоты в облике напротив. — Что вы делаете? Опомнившись, Хасэгава Аоки вытащил посиневшие кисти и, тут же выбросив на поверхность ци, плеснул в лицо воды, кое-как умывшись, всё ещё чувствуя, что эти руки принадлежат не ему. — Займёте мне немного золота? Отдам через пару недель. В груди нещадно жгло, глотку выкручивало цепями, он ещё раз зачерпнул пригоршню, пригладив ставшие из-за влажности почти что чёрными волосы, разгибаясь. — В чём дело? Глядя теперь под ноги, Ши Сянь сомкнул губы, рассматривая усыпанный клубьевидными нитями пол. — Малыш? Подрагивая из-за взгляда, вполне способного сдавить его плечи и разломать все кости в теле, юноша покачал головой. Мужчина шагнул вперёд и, подняв серую накидку, встряхнул, неспешно облачаясь. — На что тебе не хватает? — У меня с с-собой нет ничего, что я м-мог бы продать. — На что тебе не хватает? — подойдя ближе. Ши Сянь по инерции отпрянул. Он сглотнул, быстро утерев вытекшие из носа струйки крови. — Ты… боишься меня? — в болезненном прищуре опустив брови, слыша, как лязгают сжимающие сердце цепи. Ши Сянь отрицательно махнул, нервно улыбнувшись. — Малыш… я дам тебе сколько угодно, но я должен знать, для чего тебе такая большая сумма. — М-мне надо несколько таэлей. На п-первое время. Чтобы номер снять. Хасэгава Аоки глубоко вздохнул и, присев на корточки, невесомо обнял за ноги, прикрыв веки: — Несколько таэлей? Малыш… В моих действиях или словах было что-то тебя напугавшее? Разве я… способен причинить тебе вред? Ши Сянь задрал голову, возведя наполнившиеся слезами глаза к белоснежным сводам, крепко стиснув челюсти. — Малыш говорил, хочет много всего мне рассказать. Поговори со мной. Я сделаю всё, чего бы ты ни попросил. Если тебе нужен пёс, перегрызающий чужие глотки – я с радостью нацеплю на себя ошейник и вложу в твои руки поводок. Отдам всё имеющееся у меня золото, но только при условии, если ты позволишь сопровождать тебя. Малыш, если твоя дорога пылает огнём, позволь гореть рядом. Мужчина полностью опустился на колени и, склонившись, почти что успел коснуться губами сапог, как его рывком подняли. — Ты что делаешь?! Хасэгава Аоки криво улыбнулся, осознав, что бурлящую в его жилах, уничтожающую ненависть восприняли на свой счёт. — Малыш… я… выгляжу… выгляжу в твоих глазах… пропитанным… — пытаясь подобрать нужные слова. — Они убили её. У-би-ли. — испуг на глубине обсидианового моря тут же смыло поднявшейся из недр яростью, швырнувшей на берег достигающие в высоту нескольких чжанов смертоносные волны. — Убили с жестокостью, которую заслуживает лишь совершившая подобное гниль. Моя любимая матушка подверглась невыразимым мукам, а эта мразь до сих пор жива и творит злодеяния. Знаете, что чувствует ребёнок, потерявший всех, кто дал ему жизнь? — моргнув. — Страх. Я боюсь. Понимаете? Я боюсь не смогу ничего сделать. Боюсь у меня не хватит сил отомстить. Потому что, если я… если гнев будет литься из моих глаз, подобно сжигающим слезам, если я вылью всю свою ненависть, если буду как этот ручей с такой же мощью биться в стену, желая поскорее встретиться с другими водами, всё, чего я добьюсь, так это провала. Если моя матушка вернётся и не почувствует меня живым… м-моя матушка… моя матушка надеялась её жертва… спасёт меня от людей. — сделав недолгую паузу, справляясь с эмоциями. — Моя матушка… ей очень больно. Моя… моя raţha şûțař страдает… внутри меня назревает затяжная буря, я хочу убивать, чтобы её увидел каждый. Я хочу поубивать всех, хочу, чтобы эти люди испытали хотя бы крупицу того, что чувствую я. Я хочу облачиться в их страхи и перегрызть всем глотки. Хочу, чтобы воды в реке, которую они высушили, сменила их же дурно пахнущая кровь. Люди ничто для меня. Они моя еда. Ты понимаешь? Вот только меня тошнит всякий раз, когда я разглядываю свой рацион. Мой желудок свербит от спазмов. Я – высшее существо. Я тот, кто управляет их судьбами. Одно моё действие, и этому миру никогда не знать покоя. Как посмели злить меня? — сжимая чужие плечи, дрожа теперь уже от гнева. — Как посмели посягнуть на тех, от чьего великодушия зависят их алчные жизни? — переводя дыхание. — Что же ещё чувствует такой, как я? Когда я должен относиться к ним как к детям, со снисходительностью… быть мудрым старцем, желающим обнять каждого оступившегося и направить на правильный путь… как вы думаете, разве могу я чувствовать что-то кроме, как меня буквально разрывает надвое? Хасэгава Аоки склонил немного голову, попытавшись скрыть закровившее веко. — Смотри на меня. Мужчина тут же установил зрительный контакт. — Знаете, что сделали люди? Они взяли проржавевший, завалявшийся во дворе топор и начали разрубать это тело вдоль, невзирая на мои мольбы остановиться. Невзирая на то, что мне было безумно больно и страшно. Невзирая на то, что тупое лезвие то и дело застревало, никак не желая справляться с костями. Меня разрывает от противоречивости чувств. Я должен слушаться матушку и относиться к ним с заботой, забирать от себя крупицы тепла, согревая их, заботиться всю свою вечность не только об эмоциях, что они оставляют после себя и на которые плевать хотели при жизни, но и со снисхождением смотреть на все их гнилые поступки. На их мерзкие, грязные, жаждущие невозможного души. Знаете, на что это похоже? Давайте представим, что демоны пришли в этот мир. В один день, возвращаясь с Севера домой, только ступив на берег, вы почувствуете тошнотворную вонь. Вокруг будут разбросаны остатки проживающих на острове человек, возможно вы даже не поймёте, что эта рука принадлежала когда-то старику, однажды или периодически продававшему вам товар. Скорее всего вы испытаете глубинный ужас, повстречав почти что «полноценных» знакомых. Но не будем лгать, единственной мыслью будет он. Джу-ни-чи. — спокойно и рассудительно, ни на мгновение не отводя взгляда. — Ваше сердце будет биться, и от этого будет невыносимо больно. В животе и желудке начнутся спазмы. Дышать станет тяжелее. Вы броситесь на его поиски и вот, посреди дороги найдёте пожирающего внутренности демона… а рядом ваш… любимый и дорогой… прекрасный Джуничи. Но мёртвый. Навсегда. — с блеском в глазах. — Что вы захотите сделать? Конечно же убить демона, но вы, наступая себе на глотку и отбросив все обиды, искренне улыбнётесь, расправите руки для объятий. Его измазанная в крови и гнили морда уткнётся в вашу грудь, подставляя кишащую трупными личинками голову под руку, захочет, чтобы вы её поласкали. Душа, пожранная демоном, никогда не отправится на перерождение, а будет в бесконечном цикле проживать все свои эмоции во время смерти, а вы должны отпустить эту снедающую боль, ведь вы – отличаетесь от них. Вы не можете нести мор и боль. Вы просто не можете. Да даже не потому, что вы не такой, а потому, что они умрут. Когда-нибудь они умрут. А вы вечны. Их жизнь коротка. Вы знаете, что эти монстры всего лишь… заблудились в чертогах своего разума… потому что жестокость для них привычное дело. Жестокость и для нас привычна, но мы не люди. — он замолчал, стерев трясущейся рукой с чужих уголков глаз проступившую влагу. — Я – всё в этом мире. Ты понимаешь? Дождавшись кивка, продолжил: — Бессмертная река не сотворила людей, но запросто может их уничтожить, устроив празднество смерти. Наплевав на свои чувства. Наплевав на свою суть. Потому что я даже выше вечности. Я правитель. Я устанавливаю правила. Если я уничтожу людей – этот мир обратится в ничто. Вместе со мной. Но это произойдёт, если я уподоблюсь им. Все мои слова не пустое бахвальство. Я не обеляю чёрное и не сыплю золу на белое. Правящие семьи зачастую не про милосердие, а про жестокость. Мы можем намеренно не замечать, как сочится от переполненности кровью кувшин из людских поступков столетиями, но родство правящих семей неприкосновенно. Я вполне могу смотреть на них с улыбкой, когда они пытаются прорубить кости моего таза, но если страданиям подвергаются те, кто дали мне жизнь – я лично выпотрошу каждого вот этими руками, отрастив когти. Я собираюсь стать таким же монстром. Но в чём моё милосердие? Чем же я буду отличаться от них? Я не убью невиновных. Не сделаю так. Не сделаю так, как сделали они, изранив моё сердце. Я не коснусь их семей. Разве эта женщина была хоть в чём-то виновна? Моя матушка заслужила эту смерть? Моя дорогая матушка, она заслужила эту смерть? Она ни в чём не виновата. Женщина, с самого детства наставляющая своё дитя к доброте по отношению к этим монстрам, забравшим у меня всё, она была хоть в чем-то повинна? А я? Что я сделал? Да я их даже не знал. Я и людей никогда не видел. Что же такого я сделал, раз меня вырвали из её лона? Что же я сделал, и что сделала она? Аоки, ска-жи. Скажи, её смерть и мои страдания были заслуженными? Заслуженно, что мою мать скормили монстру, словно кинув ненужные остатки со стола? Она защищала своё дитя. Защищала от людей. Я отомщу. Я узнаю, как заставить душу гореть в муках. Я уничтожу его. Уничтожу всех, кто нанёс ей боль. Моя прекрасная, любимая матушка… её незаслуженные страдания будут отомщены. — обнажив выжигающую дотла улыбку, чувствуя одну только глубокую, выскабливающую боль, отразившуюся напротив. — И мне всё равно, что я должен быть выше этого, ведь она по своей природе вечна. У меня есть преимущество. Потому что я отличаюсь даже от правящих семей. Даже стражи времени не потушат мой гнев, если я начну гореть. Потому что только я решаю, кому жить, а кому умирать. Только я решаю, какую выбрать толщину стекла, чтобы взглянуть на их поступки. Я – всё и одновременно ничего. За грехи всегда следует расплата. Я стану расплатой. Они что-то хотели конкретно от меня? Отлично. Теперь я приду в их дома. И принесу смерть. — Ш-Ши… — Я слаб, и я боюсь. — шёпотом. — Мне очень страшно. Но я больше не могу опираться на прожитое мной. Больше не могу прятаться за страхом испытать это вновь. Буду трястись от ужаса и боли, но никогда не закрою глаза на их жестокость. — Малыш… — Вы ведь знаете господина Ци? — вновь перебивая. Мужчина нахмурился и, припоминая услышанное, кивнул. — Знаете, как с ним связаться, если он уже покинул Север? — перестав вливать в воспалённый глаз ци, опустил руку. — Найду. — Спасибо. Они не отводили друг от друга взгляда, слушая неумолчный, неровный шум беспрерывно льющейся воды. Спустя пару минут Ши Сянь решил ответить на вполне логичный, но так и не заданный вопрос. — Я не собираюсь возвращаться в обитель. И знать людей, живущих на Севере, тоже не хочу. Их для меня больше не существует. Они мертвы. Я устал терпеть к себе неподобающее отношение. — обсидиановое море теперь покрылось толстым слоем льда, дополнив до дрожи пугающую, неестественную улыбку. — Поэтому и попросил у вас золота, чтобы снять номер, пока не встречусь с господином Ци. — Ты можешь остановиться у меня. — севшим голосом. Ши Сянь перестал улыбаться. — Мне не нужны рабы. Чтобы получить моё внимание, господину Хасэгаве не нужно пресмыкаться передо мной. Надо ли мне говорить, что произойдёт, если подобное повторится? — не дожидаясь ответа, он развернулся, покидая одну из пещер, возвращаясь к духовному зверю за стеной. Поймав на себе взор гадюки, Фэн Хуэй поперхнулся, закашлявшись. Двое, долго прожигая друг друга понятной только им многозначительностью, пришли, казалось, к единому выводу. — Кхм… ты уже набрал воды? — придав тону будничности, стараясь не подавать виду. У Лэй проигнорировал, фыркнув. Фэн Хуэй закатил глаза, в очередной раз усомнившись в умственных способностях этого человека. — Я… — Что такое, Ши-гэ? — в самом деле задумавшись утопить змею, которая продолжала смотреть на него с каким-то высокомерным злорадством. — Откровенно говоря… я здесь… много неправды с-сказал. Да и… я… только про плохих людей г-говорил… — О. — участливо улыбаясь. В общей сложности пробыв в хижине две недели, Фэн Хуэй, наконец её покидая, ощутил не ожидаемое облегчение, а глубокое, оседающее на плечи беспокойство. Он всё-таки надеялся, что этот человек больше ничего не скрыл, а значит, их совместное путешествие вполне может прерваться на такой ноте, хоть и здравый смысл, и одно ползущее говорили об обратном. Ши Сянь и Хэ Ши потихоньку пришли в себя, но вели себя так, словно поменялись местами. Первый стал нелюдимым и закрытым, проведя в безмолвии ещё два дня, даже не реагируя на чужое присутствие, а второй, напротив, успокоившись и, казалось, разобравшись с собственными чувствами, не отходил от них и на шаг, всё удерживая если не за руки, то хотя бы за кусочек одежд. Комментировать такое поведение на данный момент, он, конечно же, не собирался, но они и не настаивали, давая чуть больше времени, догадываясь, что послужило спусковым механизмом для подобных изменений. — Вы же уже поняли… что я люблю говорить всякую чушь. Вот видите, я всегда был таким. — кивнув, продолжая бесстыдно оправдываться, всерьёз решив, что ему поверят. — Я набрал воды. — запоздало придя на помощь к чуть не увязшему в новой порции лжи коршуну. — Хорошо, теперь можешь утопиться. Ши-гэ, продолжим следовать за ними? — А есть д-другие варианты? — Нет, но хотелось бы узнать дальнейшее развитие событий. — Ну… уже сегодня я покину С-Север. Потом… к концу весны отправлюсь в империю Хуохуань. — Через несколько месяцев? — удивлённо. — Ну… там ситуация… т-такая… — наступая почти на пятки, закончив подниматься по ступенькам. — Я не могу отправиться с наставником с-сейчас. — О. Так вот как вы расстались с дядей. У Лэй зарядил болтливому лису подзатыльник. Словно этого и добиваясь, Фэн Хуэй развернулся, отвесив выбесившей его с самого утра гадюке два увесистых пинка.                                          *** Расхаживая из стороны в сторону, щурясь от слепящего солнца, Иори заканчивал мысленно сражаться сам с собой. Одержав, наконец, победу, уверенно сел на пень. Ши Сянь молча отодвинулся, давая больше места. — Ши Сянь Хэ. — упёршись локтями в колени, поддерживая лицо. Он отчуждённо посмотрел в упор. — Этот господин погрузит в пучины отчаяния принесших тебе боль не только из-за желания моего хозяина. Юноша устало прикрыл глаза, никак не отреагировав. — Ши Сянь Хэ отказывается от былых связей, поэтому, как тебе плечо старшего брата? — Что вам нужно. — безэмоционально. — Люди в самом деле мерзкие. — с отвращением. — Полностью разделяю твоё мнение. Тяжело вздохнув, Ши Сянь накинул капюшон. — Но этому господину нравится, как они открыто пресмыкаются перед сильнейшими, хоть в их глазах и видно всю их жалкую натуру. Они так самонадеянны в своих навыках скрывать настоящие чувства, что, осознавая истинную глубину вещей, глядя на них, действительно испытываешь лишь желание опустошить желудок. Но… — широко скалясь, обводя звериную улыбку пальцами. — …мне нравится питаться их энергией. Она… сладкая. Почти у всех. Для этого господина сладость не такая явная, потому что я не испытываю к еде никаких чувств. Они для меня действительно лишь источник пропитания. Вытворяя с их телами то, о чём они так мечтают, этот господин не испытывает настоящего удовольствия. Потому что они… ничего для меня не значат. Чтобы оставаться тем, перед кем они должны склонять головы, этот господин пожирает их, исполняя желания. — Лжёшь. Иори перестал улыбаться, садясь в подобающую позу. Зрачки в его глазах приняли человеческие размеры. — Я? — ошарашенно. — Даже ни разу не пробуя – я знаю, что испытаю наслаждение. — Ши Сянь Хэ, но ты испытаешь его, потому что это Аоки, у тебя есть чувства. Почему называешь этого господина лжецом? По правде говоря, даже разговаривая с тобой – получаю больше удовлетворения, чем во время соития с ними. — Я не собираюсь пускать вас в своё море. — Почему? — добившись результата разговорить и сгладить углы гнетущей атмосферы, шуршаще заурчал. — Разве тогда вы сможете так же наслаждаться своей силой перед другими? Думаете, я не знаю, что у вас в голове? Неужели я похож на того, кто будет удовлетворять кого-то по чужой прихоти? Познав, что сам чуть не съел свой хвост, Иори решил вовремя прикусить и язык. — Да этого господина устраивает нынешний хозяин. Я никогда и не хотел. Да и это невозможно. — только закончив говорить, он страдальчески закрыл веки, понимая, что увёл разговор в неудобное для каждого русло. — Я рад. Что он вас устраивает. — холодно усмехнувшись. Подумав немного, Иори приоткрыл глаза. Впитав чужой взгляд, изумрудные зрачки замерцали, возвращаясь к прежним размерам. — Ты выглядишь очаровательно. — не теряя надежды отвлечь от тяжёлых дум. — … Духовный зверь почувствовал, как ноет позвоночник, когда на него посмотрели с максимально нечитаемым выражением на лице. — А как выглядит этот господин? — В зеркало посмотрите и узнаете. — Поглощающая всё естество нежность и запрятанная глубоко внутри забота, огранённая острыми ледяными кинжалами. — Непомерная хладнокровность и исключительное превосходство над другими. — Этот господин вызывает такие чувства? — Этот молодой господин Ши сказал про себя. — О. А про меня скажешь? — Сковывающая притягательность. Оправданное властолюбие и чрезмерное угнетение. — Настолько хорош. Это действительно похоже на господина Иори.                                      *** Недовольно сверля мужчину пытливым взглядом и не выдержав наглости, он пнул низкий столик, раскидав тем самым игральные камни: — Ты меня достал! — охрипло. Манчжэ Кацу, довольно чмокнув губами, сузил и без того узкие глаза, даже не удивляясь. — Научись проигрывать! Научись думать! Научись не быть вспыльчивым! — поучающе цокая языком после каждого предложения. — Ещё никому не удавалось обыграть этого старика! — Вы оба, хоть день можете прожить без ругани? Захлопнитесь! — раздалось вдалеке. — Ты! Жулик! — ткнув в воздух пальцем. — Ты специально заговариваешь меня во время процесса! — не обращая внимания на шепотки из палаток. — Ты мошенник! У тебя и рожа такая! — скривившись. — Мошенническая! Я не могу уже твою рожу видеть! — Торговец Акха, айщ! Язык твой длинный, да? Я самый честный человек в мире! — ударив по коленке. — Не можешь видеть, отвернись! Посмотри какие здесь пейзажи! — расставив руки. — Любуйся окоченевшими деревьями! — рассмеявшись. — У самого честного человека в мире не может быть такого состояния, как у тебя! — ехидно. — А ты в мой сундук не смотри! Перестань завидовать! Я зарабатываю своим трудом! Никого ещё не обманывал! — вмиг став серьёзным. — Я переживаю за людей, травящихся твоей настойкой! — его голос становился всё громче. — Сколько у тебя покупателей? Ты всегда привозишь сюда несколько десятков цзиней яблок и восемь ящиков пойла по двадцать кувшинов в каждом! Я кормлю пол Севера рисом со своих полей! Так почему ты получаешь больше? — почти брызжа слюной. — У тебя и двадцати покупателей не наберётся! Какие там пол Севера? Не забывай, помимо тебя, рис покупают и у десятков других торговцев! Ишь ты! А моя настойка такая одна! И яблоки хранятся дольше всех, потому что я умею ухаживать за деревьями, меня отец научил! А его мой дед! А моего деда его отец! А его отца мой прапрадед! А его… — Тя-тя-тя-тя-тя!! — презрительно сплюнув. — Да мои яблоки скупают лучшие дома острова, из них готовят изысканные десерты, но откуда тебе знать, ведь ты – жлоб! Вечно сидишь дома, никуда не выходишь и только собачишься с соседями! У тебя и жены-то поэтому нет! Ха! И ляна золота не потратишь лишнего, куда тебе столько?! — Кому ты рассказываешь?! Кому! Ты! Рассказываешь?! Не хватает совести признаться, что ломишь бешеный ценник?! Наживаешься на этих пьяницах, давящихся твоей пропавшей настойкой, которые никогда нормального вина не пробовали?! — Это у тебя-то нормальное вино?! Ха! Да ты хоть знаешь, кто мой покупатель?! — уже покраснев от обиды. — У меня! Не у тебя же! Старый человек, а всё по борделям шастает! Тьфу! Пожалел бы женщин, ты себя видел?! Больной старикан! Какой пример ты подаёшь молодому поколению?! — Ай-яй-яй! Ты уже мне в штаны заглядывать начал?! Надо следить за своим телом, чтобы в сорок лет твой стручок работал и стоял как надо! — обнажив белоснежные зубы, самодовольно щурясь. — Да заткнитесь вы! — Позорище! Пожалей женщин, кому захочется ублажать это дряхлое шестидесятилетнее тело?! — с отвращением. Мужчина скривился и, очертив контур лица, бесстыдно выдал: — Я мужественный и красивый! В молодости я был эталоном красоты! Я и сейчас вызываю определённые мысли! Как смеешь так… — Да твоя рожа страшная! Ты жулик, и настойка твоя сгодится только, чтобы поить свиней перед убоем! Манчжэ Кацу громко зашипел, подскочив: — Ты за своим языком следишь, нет? Или тебя хватает только, чтобы заглядывать в чужой кошелёк и штаны?! Завистник! Ты хоть знаешь, кто мой покупатель?! Побойся языка, пока тебе его не отрезали! Как смеешь так отзываться о моих покупателях?! — А я говорю, что это ты продаёшь отраву для свиней, про твоих покупателей я ничего не говорил! — вставая следом, продолжая кривляться. — Обвиняю тебя в недобросовестности! — Эй! А ну придержи свои обвинения! Я получаю так много золота, только потому что мне платят тройную цену! Мой труд ценят! Людям нравится, что я делаю! И они готовы благодарить меня так, как хотят! Я установил минимальную сумму, чтобы хватало на развлечение и пропитание, но в один день мне начали платить в три раза больше! Кто тут мошенник? — Какой баран будет платить за твоё низкосортное пойло в три раза больше?! — с насмешкой во взгляде. — А ну! Ш-ш-ш-ш! Тихо! Что говоришь! — Чего это ты мне тут легенды рассказываешь?! Признайся, что сдираешь с людей в три раза больше положенного!! Ни один нормальный человек не будет пить эту дрянь, у тебя её покупают, потому что жалеют старика, а ты всё золото на бордели спускаешь! Тьфу! Мерзость! — передёрнув плечами. — Да ты хоть знаешь, кто мой покупатель?! Ты!.. — И кто?! Кто твой покупатель?! — Он! — с гордостью выпятив грудь. — Кто он?! — издевательски ухмыляясь. — Отравленный твоей протухшей настойкой, старческий разум?! — Это моя настойка протухшая?! Да это ты сам протухший завистник! И стручок у тебя от зависти не поднимается! Меньше бы на других смотрел и жадничал, может и добрее был бы! Как смеешь говорить такое про мой товар и покупателей?! — Хватит выдумывать! Признайся, что облапошиваешь северян! — Заткнитесь! — Кого я облапошиваю?! Мой покупатель сам глава севера, а ты!.. — Ты кому тут рассказываешь, маразматик! Он никогда не стал бы пить эту кислятину, провонявшую тухлятиной! — Ты сам тухлятина! У тебя не стоит, вот ты и завидуешь! Двое схватили друг друга за грудки, повалившись на снег. Манчжэ Кацу принялся больно щипать мужчину за щеки, оттягивая кожу, а торговец Акха, продолжая кричать о том, что он всё выдумывает, случайно вырвал несколько клоков седых волос. На крики и возню никто даже не выходил. Они, наверное, так и отвешивали бы чисто символических тумаков, чтобы выпустить пар, если б не прошедший рядом человек. — Хасэгава, что ли? — ошарашенно, пропустив удар, поморщившись от боли. Словно не видя и не слыша, Хасэгава Аоки направлялся к главной палатке. — Явился с повинной?! — вскрикнул Манчжэ Кацу, тут же закрыв рот рукой. — Нас с Севера не отпускают, а он только сейчас пришёл! Тут у людей семьи есть, вообще-то! — неразборчиво, пытаясь встать. — Жить надоело?! А ну замолчи! — шикнул, хмурясь из-за попавшего за шиворот снега. Хоть и чужая походка выглядела со стороны уверенной, он совершенно не чувствовал ног. Отставив тяжёлую ткань в сторону, мужчина вошёл внутрь. В нос ударил терпко-горький запах благовоний. Увидев гостя, Ци Гуань перестал постукивать тростью. Растянутые в ленивую улыбку уголки губ дополнил загоревшийся взгляд. Он скосил взор на ставшего в несколько раз мрачнее Вэйянь Цина и спустя мгновение вернул обратно на Чжао Фухуа: — С вами так сложно увидеться, господин Хасэгава. — почти пропев. Дойдя до стола, Хасэгава Аоки остановился. Его шея в непроизвольном движении дёрнулась. Мужчина медленно опустился на колени и, склонив голову, осипше прошептал: — Чжао-сама.                                           *** Ветка под напором тяжести хрустнула. Вовремя спрыгнув, Ючжао приземлился на лапы. Потеряв звериный облик, он втянул носом воздух и, присев, вывел когтем на скрипучем, сверкающем от солнца снегу несколько размашистых штрихов. Слушая скрежет бьющихся о судно льдин и переговоры множества человек, направился к морю. Покинув места своего заключения, торговцы толпились у пристани. В их глазах наконец зажёгся огонь надежды на возвращение домой после двухнедельного заточения на негостеприимном Севере. Каждый день глава земель приходил на пристань и сидел в палатке до глубокой ночи, за всё время так и не пригласив к себе никого на так называемую аудиенцию. Откровенно говоря, их просто бросили себе на попечение, не разъяснив положение дел, но даже без объяснений каждый знал, что покидать Север запрещено. Эти люди всего лишь арендовали место на судне, отдалённо понимая, что оказались в ловушке из-за чужой ошибки. Лишившись капитана, из-за наложенных на них запретов им было не дозволено не то, что вернуться домой, но и отходить от линии выгрузки дальше, чем на десять чжанов. — Этот мальчишка уже около часа там сидит. Если не больше. — У него наконец появилась совесть? Моя мать старая, наверняка вся распереживалась, а я даже не могу отправить письмо, что со мной всё в порядке! — Не спеши так раньше времени! Откуда знаешь, что сможешь вернуться живым? Сейчас глава выйдет и прикажет всех нас казнить! Так написано в правилах! Если хоть один северянин пострадает от действий чужаков, наказание будут нести все! — Они звери, что ли? Специально держат здесь, чтобы мариновать страхом, чтобы больше никто не осмелился и шагу дальше от положенного ступить. Прибыл, выгрузил товар, забрал золото и всё! Никаких разговоров, никаких гулянок и никакого взаимодействия! — Северяне не простят убийство своего! — И что? Мы, что ли, убили? Ты? Может, старик Манчжэ? Кто кого убил? Мы даже не знаем, что произошло. Почему мы должны нести ответственность? Мальчишка виноват, вот пусть и дарит свою голову. — его губа презрительно изогнулась. — При чём здесь он? Почему вы всегда мелете чепуху? Что за бредни про казнь вы рассказываете? — Старина Тао, а ты вообще молчи! Я-то думал, ты с ним в хороших отношениях, а ты!.. — встряли из толпы. — При чём здесь то, в каких мы отношениях? В ситуациях, подобной случившейся, я такой же чужак, а вы только и знаете как болтать и распространять слухи! — А мы б меньше болтали и распространяли слухи, если б были в курсе дел. Думаешь, я не знаю, что тебя в палатку пускали? Думаешь, не знаю, что по ночам уходишь? Собрался забрать себе власть только потому, что в дружках с главой Чжао? Тао Чжу презрительно скривился, сплюнув: — Да пошёл ты. — Даже не отрицаешь? — выступив на шаг. — Прекратите. Серьёзно. У нас проблем, что ли нет? Или вы за всё это время не могли решить свои разногласия? — Нишимура? Что такое? Заступаешься за бывшего и нынешнего командира? — Ай! Какой хороший день, а вы ругаетесь! — поучаще пропел Манчжэ Кацу, уже мысленно гуляя по улицам родного города и одаривая женщин загадочной улыбкой. Он неловко прокашлялся, поправив растрёпанные волосы, когда несколько десятков пар глаз с претензией уставились прямо на него. Мужчина распахнул веки, заметив проплешину. Он только хотел возмутиться, как внимание всех переключилось за спину. Нишимура Масааки пытался рассмотреть чужие передвижения. Взгляд всё время бегал, не задерживаясь на ком-то конкретном, но, как только в небо взлетел столб чёрного пламени, его веки округлились. — Контракт? — Чего? С этим мальчишкой? — Почему он? — шепотки становились громче. — Да потому что он демон! У него дракон! Почему же ещё? — Тск. Сучёныш… добился таки своего. Нишимура Масааки обернулся, уставившись на говорившего: — Не слишком ли много возмущений с твоей стороны? Ты кто вообще? Если был в дружках с Цай, так почему не горюешь и не оплакиваешь умерших, только плюёшься на всех, выказывая своё неудовлетворение? Каждый вздрогнул от раздавшегося, оглушительного хлопка. Чёрная огненная ци, стремительно расползаясь в купол, погрузила пространство на ли в темноту. Спустя мгновение, пылающая вязкость полностью рассеялась, оставив по контуру лишь сверкающие, почти что невидимые глазу, прозрачные горящие всполохи. Спустившись с возвышенности, Хасэгава Аоки вошёл в барьер, задержав взгляд на Тао Чжу. Тао Чжу поклонился. Следуя примеру, Нишимура Масааки склонил голову: — Рад видеть вас в добром здравии, Хасэгава-сама! — Подхалим. — шёпотом буркнули сразу несколько. Подняв немного руку, он кивнул, указывая на содержимое мешка: — Не знаю, с чего вы решили, что являетесь теми, кого нельзя заменить. Не знаю, почему позволили себе нарушать законы этого места. — безэмоциональным голосом. — Вы вступили в сотрудничество в первую очередь для того, чтобы прокормить свои семьи. Вам дали работу. Дали указания. Вам нужно было просто их исполнять, но вместо того, чтобы положить усилия на укрепление связей, кое-кто решил совершить преступление. Кое-кто увяз в своей самоуверенности и вседозволенности. Кое-кто, наплевав на то, что от их действий зависит благополучие ваших семей, поддался внутренним желаниям. Кое-кто решил, что и в этот раз их блядское, животное преступление сойдёт им с рук. Мужчина кинул мешок вперёд. — Смотреть на меня так не надо. Лично встречался с вашим пренебрежительным отношением к работе и к здешним людям. С этого момента я являюсь тем, у кого вы будете арендовать место. С этого момента я являюсь представителем и только я решаю, кого нанимаю на судно. Первое. Золото за товар вы получаете только, когда мы будем возвращаться на остров. Второе. Я распускаю всех. Третье. Чтобы арендовать у меня место, вы должны предоставить полную информацию о ваших способностях, ядре, и товаре. Всё так же запрещены любые передвижения и поиски покупателей со стороны империи. Каждый ваш шаг будет контролироваться мной. Также привыкайте находиться во владениях моего барьера, потому что отныне покидать его, пока находимся здесь, не дозволено никому. — С какого хуя?! Ты совсем, что ли, ёбнутый? — выразил почти мысли всех тот, кого ранее назвали дружком братьев Цай. — Несогласные могут поискать себе другие возможности в заработке на жизнь. Четвёртое. Договор с главой северных земель был обновлён и ужесточён, письменную форму получить сможет каждый по прибытии на остров. В общих словах расскажу, как судно отойдёт в море. В течении двух часов мы должны покинуть Север. Спасибо за понимание. — он направился к выходу из барьера. — С какого хуя это должен быть ты? — А в мешке что? Хасэгава Аоки обернулся, установив зрительный контакт: — Хираи Акайо, а почему это не должен быть я? — А в мешке-то что? — всё не унимался торговец Акха, присев, желая узнать содержимое. Всё ещё смотря в карие глаза, Хасэгава Аоки обнажил зубы в кривой улыбке. — Хочу напомнить, что, нарушив установленные правила, вы будете наказаны смертью. Цай Чуан и Цай Жун совершили два непростительных преступления. Теперь за вас несу ответственность я. Я выбираю тех, кто может находиться под моим началом. — Серьёзно ебанулся, на голову отбитый. — сквозь зубы, расхохотавшись. — Ты, бля, ничего не перепутал? Ты кто такой? — Хасэгава Аоки. Представитель народа, проживающего на Зелёном острове. Новый капитан судна. Командир, глава клана Хасэгава, убийца нынешней власти, просто убийца, отцеубийца и мужеложец. Предлагаю поразмыслить, Хираи-сама, выберу ли я тебя, даже если ты исполнишь требуемое мной. — Здесь какой-то порошок. — бубня под нос. — Хираи-сама не собирается платить золото тому, кто трахает мужиков. Какой-то мелкий мальчишка, а возомнил невесть что. Ты… — Интересно, сколько же сотен таэлей ты успел отдать этому мусору? Торговец Акха замер. — В мешке мусор. — покидая барьер. — Можете уничтожить остатки по прибытии на остров. Я его уже сжёг. Потирая подбородок, Хираи Акайо сузил глаза. Он с каким-то удовлетворением усмехнулся, смотря вслед. — Эй, торговец Акха, не упади с моста! Мог бы и в снегу помыть! — не преминул вставить со злорадством Манчжэ Кацу. Почувствовав внутреннее давление, Хираи Акайо поднял голову к небу. Вдалеке над морем, извиваясь, словно в танце, парил дракон. Выпуская из пасти струи чёрного пламени, расправляя костяные крылья, дракон резко снижался, и, когда в сознании проскакивала мысль, что поднявшиеся волны готовы поглотить вытянутое тело, он с такой же лёгкостью менял направление, вздымаясь ввысь. Приглушённо-отдалённый рокот таил в себе непомерное удушающее воздействие и силу. Духовный зверь расплавлял своим огнём не только плавающие глыбы, но и образовавшееся в сердцах каждого недовольство, заполняя освободившееся место сквозившей завистью. Полностью удовлетворённый представлением, Ци Гуань окликнул мужчину. Хасэгава Аоки остановился, дожидаясь. — Господин Хасэгава! — ткнув в воздух тростью, указывая на дракона. — Впечатляющее зрелище. — вложив в руки кожанный плащ. — Мне нравится, как вы ведёте дела. — он не глядя помахал в сторону выжигающего его спину взглядом Вэйянь Цина. — Это не мой приказ. — немного сбавив скорость. — Знаю. Этот Ци говорил про вас. Честно говоря, я снова надеялся увидеть драку. Но такой исход мне тоже нравится. — Не думаю, что сейчас подходящее время для выяснения отношений. Все хотят домой, и настоящие препирательства начнутся, когда они в полной мере осознают положение вещей. — Видимо, чтобы вывести вас из себя, следует или выпустить нимакхи или приставить нож к кое-какому горлу. Вот только первое уже не представляет опасности, остаётся второе. Ци Гуань сощурился, хмыкнув нулевой реакции, он улыбнулся ещё шире, заметив в отдалении за деревом тень. — В последний раз мы расстались на не очень хорошей ноте. Надеюсь, эти чарующие глаза убийцы не будут так явно вонзать под кожу раскалённые иглы. Мужчина продолжал болтать всякие колкости, но даже за несколько минут этот человек не удостоил его нужной реакцией. Поправив сползшую из-за порывистого ветра подвеску на лбу, Ци Гуань снова помахал рукой. — Ши Сянь Хэ. — от широкой ухмылки уголки век растянулись. — Здравствуй. Ши Сянь кивнул, нервно смотря вперёд. — Не переживай. Никто не придёт больше. — помогая облачиться в одежды. — Ты стал ещё выше. — пристально изучая. Достав из кармана плаща струящуюся ткань, Ши Сянь скрыл нижнюю половину лица. Потеряв силуэт, духовный зверь чёрной дымкой спикировал с неба, медленно обретая человеческие черты. — Господин Иори. — радостная улыбка не спешила сходить. — Господин Ци-и-и. — кивнув, наслаждаясь целиком удовлетворяющим его вкусы внешним видом. — Согласитесь, этот господин выглядел донельзя притягательно? Вам понравилось? — гипнотизируя взглядом. — Восхитительное зрелище. Вы превосходно завершили представление вашего хозяина. — Всё потому, что я хотел впечатлить господина Ци-и-и-и. — с гордостью. Ци Гуань громко и раскатисто расхохотался и, резко прервавшись, заключил: — Поразительное сочетание. Только у такого сдержанного человека, как капитан судна, может быть настолько вульгарный духовный зверь. Почувствовав, словно его позвоночник грызут, Иори обернулся. В чёрных глазах проявился испуг. Тут же перестав распылять вокруг свою пытающуюся соблазнить конкретного человека ауру, он поспешил догнать хозяина. — Ну что, Ши Сянь Хэ, я снова собираюсь по делам на остров. В этот раз тебе не нужно разрешение дяди? — даже не пытаясь подстроиться под чужой темп, лениво бросил вслед. — Понятия не имею о ком вы. — Тогда я найду тебя через несколько дней. Отдохни пока. Ты ведь будешь у капитана? — остановившись, дожидаясь приближения собственного духовного зверя. Ши Сянь скосил взор на усеянный шрамами мрачный профиль идущего рядом мужчины. — Господин Хасэгава пригласил меня в гости. Неприлично, если я проигнорирую его просьбу. — Тогда увидимся, Ши Сянь Хэ. Ючжао, проводи моего ученика на борт. Ючжао нагнал стремительно отдаляющуюся троицу, идя теперь позади юноши. Прихрамывая, Ци Гуань неспешной походкой направился в палатку. Вьющиеся, распущенные волосы развевались от порывистого ветра, как и шёлковое, пепельно-коричневого цвета лёгкое одеяние, так подходящее глубине карих глаз, но совершенно не уместное для такой суровой погоды. Он поёжился от холода и, добравшись до застывших статуй, стянул с чужих плеч звериную шкуру. Чжао Фухуа не шелохнулся, немигающе смотря в место, где в последний раз промелькнул родной силуэт. — Холодно. — укутавшись, схватил под руку мужчину и, глядя то на одного, то на другого, совершенно не скрывая ликования, заметил: — С утра на небе не было ни единого облака, но стоило вам выйти на улицу, как всё усеяли тучи. Чего вы такие понурые? Живой же. Вэйянь Цин опустил голову. Вид этого человека был настолько напряжённым, что у любого имевшего инстинкт самосохранения даже и мысли не пронеслось бы ворошить видные раны, но Ци Гуань, всегда отличаясь исключительной самоуверенностью и желанием пакостить вокруг, портя и без того ужасное настроение и атмосферу, рассмеялся, пихнув в плечо ручкой от трости: — Цин Ци, хорошо ведь всё закончилось! Надо отпраздновать новое сотрудничество и выпить за нового капитана! Пха-ха-ха-ха! Господин Хасэгава заслуживает, чтобы в его честь было поднято не менее тысячи чарок хорошо выдержанного вина! Давайте же зайдём и выпьем, а то мне скоро отправляться. Меня мой новый ученик ждёт. Пха-ха-ха-ха! Чжао Фухуа посмотрел на него с непроницаемым выражением на лице. — О, кстати. Ши Сянь Хэ-эр сказал, не знает никакого такого дядю. Видимо, память ему всё-таки отшибло. — … — Пха-ха-ха-ха! Даже твои уловки теперь не нужны. — … Ци Гуань прочистил горло и, скопировав увиденное однажды, прильнул к плечу, тесно прижав к себе. Игриво усмехаясь, добавив грубому голосу мягкие нотки, прощебетал: — Любимый дядя, ну чего вы такой грустный? Сянь-Сянь будет всегда вас любить! Не грустите! Я ведь рядом! Никогда вас не брошу! Потому что люблю! — Ты нормальный? — охрипло. — Очень. — сжимая ещё крепче, потираясь щекой. — По тебе прям видно. — Цин Ци, куда же ты? А как же выпить за капитана? — крикнув. — Вам надо наладить отношения и забыть все обиды! Зато теперь вся любовь дядюшки Чжао будет доставаться тебе! Здорово же? — Прекрати. Сейчас же. — Цин Ци всегда так сильно привязывается к людям. — ехидно. — Славно конечно, что у него хотя бы есть женщина, которая сможет утешить. А кто будет утешать тебя? Обидевшись из-за того, что его оттолкнули, Ци Гуань решил совершить ещё одну попытку нападения, идя следом и копошась в памяти, выискивая подходящие фразы.                                            *** Просунув руку под подушку, Фэн Хуэй весь съёжился, почти не дыша. Он приоткрыл глаза, уставившись в обсидиановые. — С-сильно плохо? — Нормально. Продолжай. — сглотнув вязкую слюну. — Да я всё уже рассказал. — напряжённо, завязывая узлы на шнурке от штанов. — То есть, ты проснулся, чтобы попить воды, а когда возвращался, тебя просто перенесло ещё на семнадцать лет назад? — спросил У Лэй, поморщившись. — Угу. — судорожно вдохнув спёртого, застоявшегося воздуха. — Я… правду говорю. Я не знаю, как всё произошло. — И ты пробыл там четыре дня? — Где-то так. — задумавшись. — А у нас прошло несколько часов. — сухо усмехнувшись. — Так значит твой отец убил священное животное, выбравшееся из леса? — Не верите? — Верю. Если всё так, как ты рассказываешь, то священные животные куда сильнее тварей, раз с ними не смогли справиться двое. Хотя, мы втроём и с нормальными ядрами против этой свиньи ничего не смогли сделать. И что, это был первый известный тебе случай выхода священного животного за барьер? — Неужели никто не попытался помочь? Они… просто стояли и смотрели? — спросил У Лэй. Хэ Ши кивнул, опускаясь на кровать. — Я не знаю. На м-моей памяти произошло впервые. Чувствуя выматывающую слабость, даже не имея сил размышлять, Фэн Хуэй прикрыл глаза. Придя к выводу, что явных дыр в рассказе нет, решил вернуться и обдумать как следует, когда его желудок перестанет бунтовать. — Лэй-эр, если совсем плохо, давай поднимемся наверх. — Я… — дожидаясь, пока ком осядет. — Нормально. Хэ Ши-гэ, всё нормально. — склонившись, упираясь лбом в плечо, вдыхая горьковатый запах. — Давайте я перенесу нас сразу н-на остров? Зачем вы мучаетесь? — Это будет слишком просто. Половина пути уже пройдена. — буркнул Фэн Хуэй. — Мы не слабаки, Хэ Ши-гэ. — как всегда поддакивая. — Ну… не совсем слабаки. — Тут правда ничего не произойдёт. Я не лгу. Честно. — Ши-гэ, что мы будем из себя представлять, если не способны даже вытерпеть переправу по морю? — Лэй-эр, что ты делаешь? — болезненно скривившись из-за навалившейся на него тяжести, высвободив застрявшую чёрную прядь. — Здесь мало места. Т-ты мне на волосы лёг. — поднимаясь. — Ложись. — Тск, куда встаёшь? Вполне можно потесниться втроём. — Издеваешься? Тут и двоим тесно. Если совсем плохо, ложись спать. Я рядом посижу. — Твои волосы приятно пахнут и отвлекают от тошноты, а ты ушёл от меня. — всё время отводя глаза, боясь встретиться взглядом. — Я не уходил. Я здесь. — с нажимом. — Хэ Ши-гэ, дай мне лекарство. — Какое лекарство? — притянув ноги к себе, сдвигая неподъёмную тушу к стене. — Меня сейчас вырвет прямо на Сяо Хуэя. — Я на тебя сейчас блевану. Договоришься. Хэ Ши цыкнул и, слабо ударив по бедру, прошипел: — Да даже если между нами не будет и цуня пространства, мы всё равно не поместимся. Ты что ведёшь себя так? — Мы даже не пробовали. Если Хэ Ши-гэ ляжет на меня, можем уместиться. Фэн Хуэй мысленно закатил глаза, что-то неразборчиво промычав. Пока Хэ Ши спал, он всё-таки выпытал у гадюки то, что тот видел во время зова боли и, сопоставив уже имеющуюся у него информацию, пришёл к выводу, что подобная перемена в поведении совершенно не была похожа на ту, которую предрекал Ци Гуань. Юноша остался в своём уме, и все страхи, которые озвучили, оказались напрасными. Этот оперившийся птенец показал завидное хладнокровие, почти что сразу придя в себя, и поставил цель, которой он с блеском и добьётся в будущем. С каждым разом окунаясь в эту историю глубже, заостряя внимание на деталях, Фэн Хуэй ощущал, словно кто-то копошится в его кишках. За время их путешествия он уже не раз показывал своё истинное лицо, но стоило только чувствам поулечься, как тот снова надевал маску. Но сейчас, когда в голове то и дело мелькают описанные во всех красках образы пережитого в жизни ужаса, которые наслаиваются друг на друга, оседая непомерным тянущим к земле грузом, он понял, что продолжать смотреть в эти глаза с фальшивой улыбкой стало куда сложнее. — Лэй-эр, твою мать! Отпусти! — Хэ Ши-гэ, ты чего ругаешься? — Я же сказал, тут нет м-места! Ты почему не слушаешься меня? — Мне плохо. — севшим голосом. — Что т-ты… отпусти говорю. — пытаясь выбраться из захвата. — Хэ Ши-гэ, ты мне сейчас всё раздавишь, если продолжишь с таким усердием елозить. — прикрыв глаза, не собираясь отпускать. Он обхватил затылок, крепко прижав к груди рукой, уложив вторую на спину. — Отпусти, иначе я т-тебе голову откушу. — У благодетельного господина Хэ не настолько большой рот. Говорю же, молодому господину У плохо. Сжальтесь. — Ты сказал, тебе нужны волосы, давай я отрежу прядь! — слыша неравномерный стук сердца. — Что это за поза, ты же так даже до них не дотягиваешься! Я давлю на тебя, тебе станет только х-хуже! — Если будешь лежать спокойно, мне станет гораздо лучше. Если ты отрежешь прядь, тогда она потеряет всю свою лечебную силу. — монотонно. — Я тебя сейчас ими з-задушу! — Перестаньте дёргаться уже, а. Сколько можно, я сейчас блевану. Хэ Ши неловко замер, переведя взор на мужчину. — Х-Хаоюй, прикажите, чтобы он отпустил меня. М-мне неудобно. — На него мои приказы не действуют. Он вообще в последнее время от рук отбился. — А-Лэй, пожалуйста, отпусти. — с нескрываемой мольбой. — Не отпущу, потому что боюсь, что у меня снова украдут Хэ Ши-гэ… — Кто меня украдёт?! — Ещё меня тошнит. Мне плохо. И вообще, я на тебя всё ещё обижен. — сонно. Проглотив всё, что хотел сказать, Хэ Ши расстроенно притих. Спустя минуты тишины, Фэн Хуэй приоткрыл веки, глубоким взглядом уставившись в упор, обратив внимание на максимально скованную позу. Не слыша из-за установленного барьера шума бьющихся о судно волн, через каждые несколько минут ощущая одну лишь вибрацию и редкие, почти не заметные толчки, он с облегчением выдохнул, поняв, что «проклятую зону» Ледяного моря, о которой успел узнать у болтающих перед отправкой моряков, они, кажется, преодолели. Облизнув пересохшие губы, почувствовав себя получше, Фэн Хуэй протянул руку, убрав закрывающие половину лица чёрные пряди. Мужчина немного отодвинулся к краю, давая больше места, заметив, что чужие пальцы уже крепко удерживают ткань его нижней рубашки. — Неудобно, Хэ Ши? — Н-неудобно. — шёпотом. — Попробуй устроиться поудобнее. — Это невозможно. — Лэй-гэ, ему неудобно. — Ноги не свисают, что ещё надо? На тёплом Лэй-гэ приятнее лежать, чем на холодном полу в хижине. — в успокаивающих движениях поглаживая по спине. Рассматривая как на бледной коже играют блики от горящей лампадки, в его сознании пронеслась мысль о поразительной стойкости этого человека. Сколько бы всего он ни пережил, и какие потрясения ни следовали по пятам, он всегда достаточно быстро приходил в себя, и хоть эта стойкость и своеобразная, и вряд ли её можно применить к кому-то ещё, тем более, если брать в расчёт ранимость и эмоциональность, Хэ Ши действительно смиренно принимал все горести, расплёскивая лишь немного истинных чувств, оставляя подавляющую часть глубоко внутри. Всё это выглядело так, словно не имевшего возможность пойти ко дну бросили в море, оправдывая тем, что раз истинная смерть ему неведома, то оттого, что он будет хлебать эти разжижающие волны, пока его не прибьёт к суше, ничего, в принципе, больше и не произойдёт. Вот только они или намеренно, или случайно забыли, что чужое горло и кожу каждый раз царапали невидимые глазу острые, кристаллообразные песчинки, то и дело застревавшие и наносящие болезненно-жгущие, проникающие в нутро, кровоточащие раны. — Хэ Ши. — Ч-что? — Понравилось. — шёпотом, спустя минуту. — Что? — Когда зовёшь этим именем. — остановив блуждающий взгляд на глазах. — О. Фэн Хуэй с задумчивым выражением поскрёб висок длинным ногтем. «Как ты живёшь, зная, что с каждым днём приближаешься к дате, которая заставит тебя испытать невыразимые муки? Как ты можешь, проснувшись после всего, вести себя так, словно тебя не пожирали изнутри? Как можешь продолжать скрывать своё состояние за улыбкой? Разве возможно так быстро справляться со страданиями? Что внутри тебя? Ты… слишком... чересчур… сильный?.. Я не имел права указывать на твою излишнюю эмоциональность. Никто не имеет права приносить тебе боль. Даже если ты провинился, то, что ты ежегодно испытываешь, смоет всю вину сполна». — Прости меня. — как-то гнусаво. Хэ Ши тут же напрягся, длинные пальцы сжали ткань ещё сильнее. — Н-не надо. Не надо у меня ничего п-просить. Вы ни в чём не виноваты. Вы чего… Фэн Хуэй тяжело вздохнул, растянув уголки губ. — Тогда спасибо. — За что? — вязнув ещё глубже в тёмно-карей глубине. — Что позволяешь смотреть на тебя. Лэй-гэ говорил, я должен просить позволения, чтобы взглянуть на тебя. Но я ещё ни разу не просил. — … — Что вы его слушаете. Он всегда несёт всякую чушь. — Пусть слушается. Хэ Ши-гэ, не влезай в воспитательный процесс. — Тебе стало лучше? Тогда отпускай. — получив возможность сбежать от взгляда. — Нет, мне плохо. — Ты… вообще… — ткнув свободной рукой в бок. — Хэ Ши. — …не думай, что я тебе верю. Отпускай… б-быстро. — начиная слегка надавливать лбом в солнечное сплетение. — Меня сейчас вырвет. — безэмоционально, только сильнее прижав к себе. — Да ты!.. — Хэ Ши. — склонившись к уху. Хэ Ши вздрогнул, остановившись. — Хэ Ши, позволишь посмотреть на тебя? — … У Лэй чуть не засмеялся, но, сделав вид, что запершило в горле, закашлялся, не желая выдавать себя: — Ши-гэ, меня сейчас вырвет на Сяо Хуэя! — Да отпусти меня! — Хэ Ши, если тебе на нём неудобно лежать, можем выкинуть как ненужный груз в море, всё равно только бесит и место занимает. — он незаметно подменил руку гадюки на свою, и похлопав, начал ласково водить вдоль. Даже не возмутившись с наглости, У Лэй направил все старания в левую. Пробравшись сквозь копну волос, принялся массировать кожу головы. — Хэ Ши-гэ меня никогда не выкинет, правда? Ударив в последний раз, Хэ Ши прикрыл глаза, шумно дыша. — Зато я выкину. — надавливая в круговых вращениях подушечкой пальца по линии позвоночника, ярко ощущая худобу и хрупкость. У него действительно появилось желание выкинуть куда подальше гадюку, которая с такой лёгкостью может держать этого человека в объятиях. — Ты тоже не выкинешь. — Выкину. — буравя. — И вообще, Хэ Ши, он проснулся, но даже не собирался тебя искать. Зачем тебе такой нужен? — Тогда выкиньте его. — приглушённо. — Только п-пусть сначала закончит начатое, а то у меня т-так спина болит, словно позвоночник переломили. Фэн Хуэй немного замедлился, нахмурившись. — Хэ Ши-гэ нравится? — обнажив оскал. — Б-болтай меньше. Повыше. — Ты ломал себе позвоночник? — следуя указаниям, действуя ещё мягче. — Это о-образное выражение. Нет. Не ломал. — Почему у тебя болит спина? Используя тыльную сторону ладони и дожидаясь ответа, он плавно двигался от поясницы к лопаткам, не оставляя без внимания ни одного участка. В крайней степени удовлетворённый прикосновениями, разгоняющими по всему телу обжигающий жар, Хэ Ши наконец позволил себе расслабиться. Он поменял положение головы, утыкаясь в ладонь, намекая, что теменную часть тоже не следует обделять. — Хэ Ши? — Что? — Почему спина болит? — Не знаю. Может ударился или потому что долго лежал на полу. Может, потому что один болтливый змей никогда не говорил, что у него такие умелые руки. Хаоюй, вам тоже надо попробовать, тогда т-тоже выкидывать не захотите. — с какой-то игривой интонацией. Тусклый взгляд Фэн Хуэя загорелся. В глубине горных пород показался разлом. Сквозь эту трещину стало возможным разглядеть бурлящие, стремящиеся выбраться на поверхность лавовые потоки. — Настолько нравится? — склонившись, разглядывая довольную улыбку. Хэ Ши согласно промычал. Он посмотрел на словно поощряющего его действия У Лэя, с насмешкой процедив: — Тогда не будем выкидывать, раз от него есть польза. Будет прислуживать Вашему Очаровательному Величеству за тарелку риса. — А? — с удивлением приоткрыв глаза. — Мм? — широко улыбнувшись, обхватив пальцами бок, сжимая. — Там не болит. — О. — поменяв положение, возвращаясь к пояснице. Хэ Ши полностью зарылся лицом в одежды У Лэя, решив больше никогда не открывать свой рот. ————————— Маленький театр: Заскучав, Иори незаметно покинул место переговоров, желая найти, чем можно перебить навязчивые мысли о голоде, но как только в нос с удвоенной силой начали сочиться раздражающие повсеместные запахи чужой ци, он передумал, изменив направление, следуя в комнату хозяина. Истратив порядочное количество собственной ради веселья, сейчас он ощущал лишь желание заполнить ядро энергией ян или хотя бы вернуться в духовное море. Спускаясь в тускло освещённый коридор и уловив приближение, Иори дёрнулся в сторону. Преследователь, ловко изменив направление, тут же поймал беглеца в захват. Ючжао прижал мужчину к стене и, наклонив голову, провёл кончиком носа по открытым участкам на шее, угрожающе порыкивая. Иори проклял поспешные выводы о том, что это животное потеряло к нему интерес, раз целый день не обращало внимания. — Какое интересное, запоздалое приветствие. — не показывая нервозности, выскользнув из объятий. Ючжао поймал его за руку и, рывком дёрнув первую попавшуюся дверь, впихнул внутрь, почти бесшумно захлопывая. Изучающе окинув пространство, остановил взгляд на собранном спальном месте и, подхватив всё время пытающегося сбежать под ноги, швырнул вперёд. — Ты что, больной?! — заорал, ударившись всем, чем только можно. Ючжао беззвучно рассмеялся и, подмигнув, широко оскалился, показав клыки. — Как ты смеешь так обращаться с этим господином?! Пошёл вон! — пиная, не давая приблизиться. — Отвали от меня! Ты что, в прошлый раз не понял, что я не самка?! — он зашипел, когда эта туша навалилась, зажав в неудобной позе. — Я сейчас позову своего хозяина! Понятно?! Отвали! Я сейчас скажу, чтобы он передал твоему, что ты вытворяешь! — на полном серьёзе, уворачиваясь от губ. — Отстань, говорю же, ты мне не нравишься! Ты грубый! И безвкусный! И вообще, я не самка! Отстань! — съёжившись от боли, потерпев неудачу. Услышав расстроенный, урчащий звук, Ючжао немного ослабил давление и, просунув руку под спину, обнял за талию, а второй продолжил удерживать чужие над головой. Высунув язык и пройдясь кончиком вдоль кадыка, он толкнулся, потираясь нижней частью тела. Иори чуть не подавился слюной, когда внутренней стороны бедра коснулся затвердевший член. — Остановись. — округлив веки. Ючжао развёл коленом длинные ноги в сторону и, попробовав собственные клыки языком на вкус, победно сощурился, ласково мурлыкнув. — Я так никогда не делал! Остановись! Совершенно не поверив, тигр склонился к испуганному лицу, смягчившись, нежно целуя в щёки. — Ты где такого насмотрелся?! Говорю же!.. — из-за того, что ци забурлила в меридианах, давая нужную реакцию, он закрыл рот, не позволяя звукам вырваться. Усмехнувшись, Ючжао стянул зубами уголок плохо запахнутой рубашки, оголяя плечо. Обильно слюнявя, с характерным звуком посасывая кожу, он заскользил когтями по спине ниже. — Ючжао! — встревоженно, дрогнув голосом. Только сильнее распалившись, ощутив под собой, как пульсирует от потирающих прикосновений член, тигр сжал челюсти, прикусывая, возбуждённо зарычав. Иори поддался тазом на встречу. Не выдержав, вцепился острыми зубами в щёку, издав урчаще-переливистый звук. Оба духовных зверя замерли, с повисшей в комнате неловкостью слушая шумное дыхание одного и довольное мурчание другого. Отстранившись, Иори облизнулся. Зрачки в чёрных глазах приняли человеческие размеры, а в тёмно-зелёных, напротив, сузились. Ючжао повернул голову, смотря в упор. Дракон растерянно улыбнулся. Почувствовав, что захват слегка ослаб, решив воспользоваться ситуацией, скинул ублюдка с себя, с поразительной скоростью ломанувшись к выходу. — Какой-то больной вообще! Ты недоразвитый, что ли? — несясь по лестнице вверх, расхохотавшись. — Вот то-то и оно, у такого вульгарного духовного зверя может быть только такой неприступный хозяин! Он выбежал на палубу, облегчённо выдохнув. Спокойно прогуливаясь, приводя растрёпанную косу и одежду в подобающий вид, поведя носом, потрясённо обернулся. Ючжао, сверкая клыкастой улыбкой, направляясь в ту же сторону, что и он, но держась параллельно, высунул язык, пробуя воздух так, словно лакает молоко, намекая, что собирается сделать в следующий раз. У Иори появилось непреодолимое желание размозжить белобрысую голову, когда он понял, что это чудовище отпустило его только из-за полученного от хозяина призыва вернуться.

Конец второй арки.