Начало весны. Личунь.

Хэ Ши поморщился из-за дави в лёгких. Дождь снаружи усилился с порывом ветра. Тянущая боль растекалась внутри человека напротив, равно как и ручейки беспрерывно лились по некогда сухой земле, собираясь в некоторых местах в глубокие лужи. В тёмно-карих глазах отразилась бездонная пустошь. Проливные капли падали в эту яму, но никак не могли найти дна, разбиваясь друг о друга, исчезая в темноте, мучительно отдаваясь не только в сердце, но и в уши. Фэн Хуэй наконец моргнул, потерянно улыбнувшись. Рой маленьких существ тут же пронзительно захохотал, вгрызаясь в перепонки. Хэ Ши согнулся от прострелившей боли, распахнув глаза, чуть не взвыв во всю глотку. — Что с тобой? — сухим голосом, не сдвинувшись с места. — Снова желудок? «Неужели… она… ваша?» Мужчина замотал головой, прикрыв рот ладонью. — Разбуди Лэй-гэ, пусть займётся тобой. Если собираешься терпеть, тогда ложись спать. Хэ Ши зажмурился, представляя, как эти капли взяли для себя задачу расплавить всю одежду и кожу, пробравшись к нетронутым органам. Они падали с высоты иглами, пронзая нежную ткань лёгких, сердца, кишок, почек, отстукивая свою дробь на рёбрах, доставляя ужасную боль. «Страх? Это ведь страх?» Глаза давно жгло от рези, мужчина шмыгнул носом, сглотнув. Насильно вернув самообладание и выровняв дыхание, поднялся. Почти не пошатываясь, быстро дошёл до окна. Худые трясущиеся пальцы коснулись влажного, холодного дерева, надавливая на засов. Прикусив губу изнутри до крови, дрожа всем телом, закрыл теперь и дверь. Он кое-как поджёг свечи от талисмана, заменив те в лампадках. Вдыхая запах воска, проморгался, утерев глаза, выпуская густую волну ци. Алая паутина облепила прочной сетью небольшую постройку, заглушая какие-либо звуки извне. Сев рядом, накинул на чужие плечи одеяло, неловко сложив руки, смотря в пол, стиснув зубы от пробравшего всё нутро страха. Теперь можно было уловить лишь монотонный стучащий звук, треск фитиля и громкое учащённое биение сердца. Спустя минуту позади послышалось шебуршание. У Лэй перевернулся на другой бок, недовольно выдохнув. Фэн Хуэй стянул с себя одеяло. — Не-не надо. Мне не холодно. — отрицательно замотав. — Тебе холодно. — Но мне не холодно. — упавшим голосом, пожелав вернуть, не замечая, как стучат собственные зубы. — Хэ Ши. — … — Хэ Ши, ты чего? Уперев локти в колени, Хэ Ши спрятал лицо в ладонях: — Я не буду спать. М-мне приснился кошмар. Я не буду теперь спать. Я не буду спать. Не буду. Я не буду спать... никогда не буду теперь спать. Я не… — Хорошо. — безэмоционально смотря на сгорбленный силуэт. — Не спи. — Поэтому мне не-не холодно. — Мм. — За-забери. — Мне не холодно. — невыразительным тоном. Хэ Ши разогнулся, нервно глядя на выделяющиеся даже в этом приглушённом жёлто-оранжевом свете, посиневшие, изогнутые губы. Фэн Хуэй натянул ворот серебристой рубашки. Поправляя длинные узкие рукава, заметив, наконец, мелкую дрожь онемевшего тела, сжал кулаки. — Мне всегда снится один и тот же кошмар. — уложив одеяло теперь ему на ноги. — Я проживаю тот день с самого утра. Я просыпаюсь на её груди, открываю глаза и встречаю любимую улыбку. У неё такие глаза красивые. Как у дяди. Всегда ярко блестят. Когда моя матушка улыбается, холод, который я чувствую с самого рождения, немного отступает. Но… это из-за любви. Я чувствовал её любовь ко мне, оттого тёплые эмоции глушили другую боль и холод. Эта теплота растекалась в груди, как разогретая помадка для булочек. — слабо улыбаясь. Обсидиановое море блестело от влаги, словно чёрные рябящие от лёгкого ветерка воды, освещал холодный блеск луны. — Она меня поцеловала. В щёки. — коснувшись и первой, и второй. — В голову. Крепко обняла и сказала, что любит. Она спросила, есть ли у меня что-то, чего бы я хотел, я заплакал, потому что вспомнил кое-что. Матушка начала меня успокаивать и снова сказала, что эту колыбельную придумал мой отец. Она сказала, что по вечерам меня укладывает спать совсем не она, а он. Я очень люблю своих родителей. Я к ним очень привязан. Привязан настолько, что, если потеряю – никогда не смогу оправиться. Поэтому плакал каждый день, когда вспоминал. Утром. В обед. Вечером. Я плакал каждый день, потому что хотел возвращения. В моей голове была лишь мысль о возвращении. Если бы нас увидели люди, они бы подумали, что я слабоумный. На протяжении семи лет я изводил свою матушку этой болью, с которой не мог справиться. Каждый в нашей семье словно связан крепкой нитью, и если рядом нет хоть кого-то, меня поглощает горе. Я очень хотел их теплоты и любви. Я хотел видеть их вместе. Хотел видеть счастье. Хотел, чтобы меня обнимала не только матушка. Я хотел ощутить их счастье. Она снова напела мне колыбельную, и я уснул. — вытерев выступившие слёзы рукавом. Фэн Хуэй выдохнул. Он и не думал, что сможет услышать эту историю во второй раз, только уже из уст того, с кем она произошла. Хэ Ши смочил пересохшее, дерущее горло слюной, продолжив: — Я проснулся, ощутив её страх. Очень сильный страх. Видимо, матушка почувствовала, что в лес пришли люди. Она крепко прижала меня к себе. Вы же помните, какой я был? Я мог бежать сам, но она прижала меня к себе, совсем не хотела отпускать. Она почти никогда не отпускала меня. Я всегда находился в её объятиях. Это потому, что, как только я не чувствовал на себе её рук, её тепла, сразу начинал вспоминать и плакать. Я не плакал, только когда забывался. Во время разговоров, и когда играл в прятки. Не было такого, что я заходился в истерике. Я мог просто проливать слёзы, пока все мои рукава не становились такими, будто я пробежался под дождём. — болезненно рассмеявшись. — У моей матушки, ци… имеет способность скрывать. Она не только скрывает нас от чужих глаз, но и не даёт учуять. Это благословение для нас. Мы иногда гуляли в соседнем лесу, и нас никогда никто не мог почувствовать. Никогда. Когда мы убежали далеко вглубь – я испугался ещё сильнее, потому что это было слишком далеко. Я испугался за мою матушку. Я подумал, что в глубине какой-нибудь сильный зверь сможет её почуять. Мы спрятались… я был слабым… и снова уснул, а когда проснулся… — прикрыв рот ладонью, сдерживая рыдания. — …я не знаю, как этим тварям удалось нас найти. Как они смогли почувствовать нас через её заглушающую даже энергию ци. Я увидел его лицо, руки, потом он показал мне голову матушки. Потом… Фэн Хуэй устремил взгляд на тлеющий в мутном стекле желтоватый огонь. — Мои эмоции впервые поедали меня так сильно, в то время как чужой духовный зверь терзал мою любимую матушку… Он ел её тело. Представляете? Это был… это священное животное… но… но голова священного животного смотрела на меня, пока из его шеи торчала ещё одна… — зажмурившись, прогоняя вспыхнувшие образы. — …голова духовного зверя… и вот она… уже она поедала мою матушку. Я-я-я… снова уснул… то есть… потерял сознание. — тяжело дыша. — А когда очнулся, единственное, что осталось от моей любимой матушки – её голова и разбросанные по земле волосы вместе с кусочками срезанной кожи. Тогда уже были мы одни. Зверя больше не было. Он рассказывал мне что-то. Я не понимал языка, на котором он говорит. Не понимал за что. Не понимал, что мы сделали. На моих глазах он издевался над единственным, что от неё осталось, раскроил ей череп и достал со-содержимое. Потом я помню то-только боль. Я-я-я не знаю, как такое произошло, не знаю, как эта гниль решилась осквернить «святость»... — скривившись. — …но у него была цель доставить мне как можно больше боли. О-он… он… он ненавидел меня за то, что я бессмертен. Он… думал, что женщины – не обладают такой силой. Он… его информация оказалась ложной. Он… он думал, если я погрязну в муках, то потеряю контроль и отдам свою силу… Jaâ… shĥì… тупые ублюдки, как же ненавижу. Ума у этой мерзкой суки видимо не доставало, раз в его тупой голове не возникло даже сомнений насчёт правильности и разумности собственных действий. Trêa śĵu khåťťa. Ненавижу. Как же ненавижу. Как же я тебя ненавижу, мразь. Гори в страданиях вечность – всё равно никогда не сожжëшь вину. Мерзкая падаль… — содрогаясь от только увеличившейся боли. Человек рядом с ним стал подобен песку на берегу, который совершенно обнажён перед прибрежными, бушующими волнами. Не в силах сбежать от явления природы, маленькие песчинки набухали от влаги, становясь темнее и тяжелее, показав наконец незаживающую, раскрывшуюся рану. Его душа разверзлась, и вся та боль, которую он с таким усилием зарывал в себе, лилась в этот мир проливным дождём. Это был первый раз, когда Хэ Ши смог ощутить всю глубину эмоций Фэн Хуэя. — Я… я… мне было так больно, эта боль была такой невыносимой, что я не смог жить с ней… я забыл. Я забыл, как издевались над моей любимой матушкой, но никогда не забывал, как издевались надо мной. Я боялся, боялся, что он придёт снова. Я боялся. Я знал, что моя матушка мертва, знал, что ей было… было больно, но не знал, что её убили столь жестоко. Когда я долго не спал или слишком нервничал – воспоминания возвращались… и я… я затягивал в свои воспоминания любимого дядю… Я не знал. Потому что снова и снова забывал. Дядя делал так, чтобы я снова забывал. Я жил девять лет и трясся от страха, думая, что он снова придёт за мной и за дорогими мне людьми. Я боялся. Сильно. Я боялся его всегда. Боялся, даже когда он умер. Мой страх поглощала ненависть. Моя ненависть помогала мне двигаться дальше. Я боялся людей всегда, но матушка говорила, я должен их любить. За страхом всегда скрывалась ненависть. Матушка говорила, что люди, помимо боли, ненависти и страха, могут приносить ни с чем несравнимое тепло. Она подкупала меня теплом. Говорила, люди будут меня любить. Говорила, люди могут меня защищать. Говорила, что я должен тоже их любить. Мой ŧu… отец – человек. Я его люблю. Он мой самый любимый. Он такой хороший. Я его видел… видел в прошлом. Я впервые его увидел. Он такой хороший. Как от него мог родиться такой бесстыдник, как я? Ещё я люблю своего дядю. Я его так сильно люблю. Он самый лучший. Самый любимый. Самый-самый. Мне так повезло, что этот человек подарил мне свою любовь. — проливая слёзы. — Моя матушка мне не врала… в мире много людей, которых я захотел лю-любить и защищать. Я… даже если в мире много зла… — Тьму раненного сердца рассеят лучи такого желанного для тебя солнца. — он вздохнул, осипше продолжив. — Не желай ты с таким упоением тепла и любви, у них возникли бы проблемы. Из-за кучки плешивых стервятников… такие высшие существа, как ты и твоя мать… подверглись непостижимым мукам. Людская суть слишком жадная и жестокая. Я бы заменил дрова их костями, наверняка. Грелся бы и не испытывал мук совести. Все эти люди мертвы, Хэ Ши? Все, до единого? Он неуверенно кивнул, придя немного в себя, выпрямившись окончательно. — Другим людям повезло, что правителем являешься именно ты. — Наша суть цепляться до последнего, как желающий поиграться котёнок, цепляться за чужие одеяния. Даже если нас со злости или от раздражения оттолкнут. Это не благодать с моих плеч, это наша суть. — Ты ведь один такой? — Один. — снова кивнув. — Ты чего-то испугался? — М? Нет. — А чего тогда тебе кошмар приснился? Тебе вообще как часто такое снится? — не поворачивая головы, посмотрев в сторону окна. — После того, как отомстил – перестало сниться. — Ты снова делишь ощущения с собой? — … — Нет. — смотря на длинные острые ногти. — Распереживался? Хэ Ши вновь кивнул, подняв взгляд. — Когда возвратимся – уверен, всё, чего так желаешь, вернётся к тебе. В конце концов… прошло так много лет. Я не знаю, каковы ваши временные промежутки, но раз госпожа смогла вернуться через девятнадцать, то и отец вот-вот вернётся, если не уже. — опустив глаза. — Ты наконец сможешь воссоединиться со своей семьёй. Я верю в это. Ты заслуживаешь счастья. Не буду говорить, что его заслуживает каждый. Мы с тобой знаем, что за звери живут в сердцах людей. Даже такой человек, как я, благословляет тебя на счастье. Ты обязан, иначе мне будет грустно. — усмехнувшись. — Хочу знать, изредка вспоминая тебя, хочу знать, что ты счастлив. Так что пообещай, что исполнишь моё… — немного замявшись, нахмурившись. — …моё такое эгоистичное желание. Хэ Ши, я больше никогда тебя не трону, так что не переживай. Вычеркни меня вообще из своих мыс… — Вы выглядите таким сильным. — перебив. Фэн Хуэй хмыкнул, отрицательно покачав. Распущенные пряди от движения скрыли половину лица. — Глупости. — Почему? Вы спасли меня. Вы сильный. — даже с каким-то извращённым упоением пропуская сквозь себя теперь всё некогда неуловимое, ровным голосом. — Когда я тебя спас? — В детстве. Вы спасли меня. — Глупости. — прокашлявшись, изучая пустым взглядом складки на одеяле. — Там так получилось. Это всё Лэй-гэ. Когда я действительно хотел спасти тебя – у меня ничего не вышло. — Я в детстве… очень сильно боялся воплощений... да и сейчас… конечно меньше, но всё ещё боюсь. — Некоторые из них действительно внешне ужасны, хоть я и повидал совсем ничего. Лэй-гэ рассказывал, что видел огромный шар с большими глазами. Его кожа расслаивалась, словно капустные листы, но как он сказал – совершенно безобидный. Значит, не всегда устрашающее уродство – знак силы. В большинстве случаев надо опасаться того, что с виду ласкает взор. Та свинья не в счёт. Вот этот Хуанцин… если бы не его длинный язык… — Вы вообще о чём? — Про тварей, а ты? — А я про страхи. — придвинувшись ближе. — Сяо Лэй боится пауков. Я ещё… по правде говоря… ещё боюсь боли. Хоть и привык, но… всё равно боюсь. Не внутренней, а внешней. Боялся бы внутренней – моё существование тогда стало бы совсем невыносимым. — Мм. — А вы? — склонившись, убрал длинные каштановые волосы за спину, заглянув в потерявшие всякую живость, почти что матовые глаза. — Боитесь чего-нибудь? — … Хэ Ши даже не вздрогнул, когда этот человек хохотнул. — Ну… я боюсь, что куплю себе однажды целую гору сладостей, отвернусь, а Лэй-гэ их все съест. — широко улыбнувшись. — Он уже однажды так сделал. — стиснув зубы, снова уйдя от взора. — Знаете, что означает имя, которое я дал вам в тот раз? Фэн Хуэй прикрыл веки, обнажив на мгновение расщелину промеж зубов. — Беззаботный ветер. С моего языка, Хаоюй – беззаботный ветер. — Хэ Ши. Хэ Ши проглотил подступивший к горлу комок. — Забудь. Просто забудь. И ложись. Не трать свои силы на меня. — посмотрев в глаза. — Я буду с вами. — шёпотом, осторожно накрыв напряжённую кисть своей. — Я бы на твоём месте поостерёгся вот так… — не в силах устоять перед робким видом. — Вы пообещали, что не ударите меня. — … — Но даже если ударите – ничего страшного. — опустив голову на чужие колени. Фэн Хуэй тяжело вздохнул, дёрнув щекой. — Вы вообще можете сделать что угодно. Я никогда не буду на вас злиться. Избить, убить, изувечить, уничтожить… вы вольны делать всё... Если я вас разозлю – выберите самый ужасный и утоляющий злость способ и накажите меня. Только не здесь. Когда вернёмся в настоящее. — Я – изверг, по-твоему? Зачем ты мне всё это говоришь? — Просто предлагаю варианты, ведь затронул тему, которую нельзя. — А я уж думал готовишь к чему-то. Ну и что? Кого ты хочешь надурить? Ты обиделся на меня однажды, потому что я сказал, что не хочу приготовленные тобой булочки, а сейчас предлагаешь утолить кровожадность? Я ещё тогда слышал, как ты нёс полную хуйню. Кто я в твоих глазах? Я, по-твоему, способен выколоть тебе их? Способен отрезать тебе язык? Способен переломать все твои кости и отрубить конечности? Уничтожить твою душу? Я так сходу и не могу придумать причину, способную породить во мне такое отвращение и ненависть к тебе. Я ненавидел тебя так сильно только в те два месяца, когда думал, что ты убил Лэй-гэ, но даже тогда во мне не было таких извращений. Говоришь, боишься боли, а потом вот так вот предлагаешь мне себя, словно ты кукла для вымещения гнева? Или ты таким образом стелил себе шкуру на мёрзлой земле? — Даю согласие. — приложив всё ещё подрагивающую ладонь к своей щеке. — Почему я? — А почему вы захотели меня… — поморщившись из-за зыбкого чувства покинутости. — …благословить? Поэтому и вы. Близко к вашему. — Со мной всё в порядке. — высвободив руку, спрятав под одеялом. — Просто не особо люблю дождь. Ложись спать. — Я же говорю… вы выглядите сильным… а значит сможете прогнать все кошмары. — угасше. — Я знаю, что ты соврал. Ничего тебе не снилось. По крайней мере… тебе не снилось то, о чём ты рассказывал. Уложив голову чуть глубже, Хэ Ши поменял положение, притянув колени к себе, обвив теперь двумя руками за пояс. — Что ты делаешь? — Пытаюсь уместиться в одеяло. — Забирай и уходи. Скоро начнёт светать. — Не хочу. — Мои ноги слишком твёрдые, чтобы заменять тебе подушку. Ты лежишь на нём, как ты можешь в нём уместиться? — Я могу лежать и на твёрдом. Я умещусь, если вы накроете меня. — Что ты хочешь? Я же уже сказал, нет настроения, потому что небо усеяли тучи. Мне не нравится дождливая погода. Слишком уныло. Вот и сна ни в одном глазу. От этого стука голова всегда болит. — Вы можете мне рассказать. Я никому не скажу. — шёпотом. — М? — Никому. Я умею хранить секреты. — Что тебе рассказать? — тихо рассмеявшись. — Что хотите. — Мне нечего рассказывать. Давай, у-хо-ди. Не заставляй меня чувствовать себя человеком, прогоняющим котёнка из-за злости. — Котята порою слишком назойливы и глупы. — прижавшись. — Иногда даже не обращают внимания на чересчур злой нрав хозяина, всё ещё помня, как тёплые руки дарили ласку. Они слишком наглые и твердолобые. Слишком своевольные. Сколько бы злой хозяин не ругался на них – их природу почти никогда не изменить. Получив однажды доброту – всегда будут тянуться, потому что помнят. — Иди отдыхай, Лэй-гэ выглядит куда надёжнее, ему не составит труда справиться с твоими кошмарами. Я вообще хочу прогуляться. — В дождь небезопасно гулять, тем более у вас зонта нет. Фэн Хуэй наклонился и, убрав скрывающие всё лицо чёрные пряди за ухо, прошептал: — Хозяин не хочет играться, поэтому котёнку следует уйти. — Котёнок тоже не хочет играться, поэтому и уходить ему необязательно. Если хозяин так желает насладиться прохладой дождливого утра – придётся последовать за ним. — Коты никогда не променяют тёплую кровать на сомнительную прогулку под дождём. — Значит я теперь собака. Буду следовать за вами хвостиком. Если вдруг вы где-нибудь упадёте, я начну гавкать, разбужу всех, и вам помогут. — Где тут упасть-то можно? — Тут нельзя, но если выйти за пределы усадьбы – с лёгкостью. — Кто бы мог подумать, что ты станешь вести себя так. — Вы разве не слышали моего дядю? Он всегда ругался на мою приставучесть. Всё-таки я не человек, и моё поведение и вправду иногда напоминает повадки прирученного зверя. — Вот только я тебя не приручал. — Иногда звери сами себе на уме. Поймали чей-то взгляд на долю секунды, а в головах уже гуляют мысли о беззаботной жизни, тепле и сытости. — У меня есть хороший способ прогонять вот таких вот своевольных милых зверушек, не понимающих, что даже если моё внимание на мгновение оказалось устремлено к ним, это совсем не значило, что в моей жизни для них есть место. — Поэтому и говорю. Можете избить или изувечить. Остальные два варианта только потом. — Значит, всё-таки изверг. — Для меня менее болезненно, если вы причините мне боль, а тот способ, о которым вы говорили, не подходит. Не хочу, чтобы на меня ругались. Это не потому, что считаю вас таким. Просто выбираю, что предпочтительнее для меня. — Почему ты снова мёрзнешь? Я чувствую, как твоё тело дрожит. Иди к Лэй-гэ, он тебя согреет. — Хэ Ши-гэ никогда не перестаёт мёрзнуть. Просто бывают моменты, когда даже внешние факторы не могут заглушить этого чувства. Мой внутренний холод иногда подобен страху. От него очень тяжело избавиться. — Я долго думал, почему ты в тот раз без промедления решил пожертвовать собой, пока не услышал в хижине твои слова. Всё оказалось проще. — … — Всё из-за того, что опасность прошлого стала бы недосягаема. — нахмурившись из-за очередной смены темы. — Мои действия на тот момент казались мне вполне разумными. Если исчезну я – обычные люди не смогут существовать в прошлом. Вот только я совершенно не учёл одного важного фактора. — Стоит ли говорить, что тобой манипулируют, или ты сам знаешь и позволяешь? — Безысходность. Все мои действия – результат моей безысходности. Он немного поменял положение головы, посмотрев в продолжающие выражать пустоту глаза. Фальшивая улыбка, приросшая к этому лицу под натиском исходящей из души обречённости, не задерживалась теперь дольше, чем на несколько секунд. На светлой, потерявшей все краски коже сильно прорезались мимические морщинки, нижние веки потемнели и впали. Этот человек будто постарел на пару тройку лет. Хэ Ши крепко стиснул зубы от выплавляющей, накрапывающей усилившейся стеной дождя, ставшей почти что невыносимой боли в груди. — Чего ты плачешь? — спустя минуту зашевелив сухими губами, охрипше. — Ещё совсем недавно был таким напористым. — Вы… не бойтесь, что он всё съел. Открою вам секрет – эта змея слаще любой сладости. — сдавленно. — Если он когда-нибудь повторит свой жадный поступок и не поделится с вами – просто съешьте его. — Тск… — прищурившись. — Так что не стоит этого бояться. — тихо всхлипнув. — Ши-гэ, а у меня нет секретов, которые способны избавить тебя от страха перед болью. Если… если только… — он всё-таки поднял руку, коснувшись покрасневших уголков глаз, утирая. — …нет. Нету. — поджав губы в улыбке. — Говорите. — Тебе не подходит. Не хочу. — Я правда умею хранить. — Ну вот и храни. Я тоже продолжу хранить парочку твоих.                                           *** Волоча за собой украденного духовного зверя, У Лэй спустя десять минут поисков наконец нашëл укромное место, куда вроде как не должен прийти один человек. Спрятавшись за самым пышным и отдалённым деревом, он выдохнул, развернувшись. Рука с чужой ладони соскользнула к предплечью. Втянув сладкий запах раскрывшихся цветков вишни, зацепился за играющую на изогнутых губах, ожидающую улыбку. Он почувствовал странность ситуации, но не подал виду. Жун Хуа совсем не злился, глядя в красивые глаза этого притягательного мужчины. Он даже шагнул вперёд, сократив расстояние между ними. Непреднамеренно издав переливисто-воркующий звук, почти прижался к груди, как и спина У Лэя прижалась к стволу.  Ему совсем не нравился тот чопорный, пышущий оправданной самоуверенностью петух, зато очень нравился этот немного скромный, но исполняющий желания человек. В конце концов этот хозяин был тем, из-за кого он смог приблизиться к тому, чего желал уже долгие месяца. — Эм… господин Жун… — Да-да, Мо Цзи-эр? — со всей ласкостью и благодарностью в голосе и во взгляде. Белый вертикальный зрачок в ярко-синих склерах утолщился. — Мой духовный зверь достался мне от бабушки. Сапфировые прямые брови взметнулись вверх. — Давайте заключим сделку? — Неужели Цзи-Цзи хочет, чтобы я влился в него? — Я не это имел в виду. — Какое счастье… — склонив голову набок. — Ведь мне не хотелось расстраивать Цзи-Цзи отказом. — Господин Нань Чжици влился в тело моей бабушки по собственной воле от её отца. Она не развивала своего зверя. — Ох… — кивнув. — Кхм… Жун Хуа продолжал влекуще улыбаться, незаметно, как ему казалось, сокращая расстояние. Он остался лишь в лёгком бирюзовом шёлковом одеянии. Температура тела хозяина и его духовного зверя была почти одинаковой, он раздражался от того, что тот пышущий жаром красноволосый был таким хладнокровным ублюдком. — Да-да? Великолепие моё, не ходи вокруг да около. На лице У Лэя так и читалось «разве я не сказал всё напрямую?» — Вы достались вашему хозяину от его отца? — Мой хозяин развил меня сам. У меня только один хозяин. — … Почувствовав исходящее расстройство, духовный зверь поник. Тонкие коготки одной руки прошлись по алым одеждам, сцепившись с другой на поясе. — В том, что ты не смог развить своего зверя, нет ничего постыдного. Это не делает тебя хуже. Такая впечатляющая, согревающая внешность. Ты совершенно не хуже, не расстраивайся, золотце. Такое не стоит считать недостатком. Ты из-за этого так изводишься, совершенство моё? — Вам ведь… около тридцати? — нахмурившись. В прошлый раз, только догадываясь о положении дел, он намеренно исказил чужой возраст, чтобы посмотреть на реакцию и услышать опровержение, но этого не произошло. — Ох, дорогуша, ты что-то напутал… Я совсем молод… — … — Во сколько у вас произошло слияние? — Я зародился в пятнадцать, как и положено в шестнадцать лет. Получается… мне и десяти нет? — Кто ваш хозяин? — Его Превосходительство. — Имя. Назовите имя. Жун Хуа отстранился. Он поправил браслеты на запястьях, а потом, задрав голову, взглянул сквозь лиственную крону на палящее зноем солнце. Улыбка уже успела сойти с его лица. — Разве существует человек, не знавший имени Его Превосходительства? Мо Цзи-эр, ты шутишь? Взгляни на меня. — покрутившись вокруг. — Я духовный зверь великого рода. Ты считаешь его братом, но до сих пор не знаешь имени? — Хувэй Фэнъе? Жун Хуа широко улыбнулся верному ответу. — … — Расскажи что-нибудь про своего хозяина. — Ох… он всё время отказывает мне в просьбах. Не позволяет позаботиться о Ши-эре. Каждый день… стоит мне только с ним заговорить, и он ставит заслон. Жун Хуа очень расстроен. Он почти со мной не разговаривает. — Что за великий род? — Хувэй. — Но твой нынешний хозяин носит фамилию Фэн. — В моих словах нет и зёрнышка лжи. Этот человек мой первый хозяин. Его фамилия – Хувэй. Я прекрасно помню и ци, и ядро. Помню внешность. Это определённо человек рода Хувэй. Какая разница, как он к себе обращается, когда во время слияния он дал мне имя, назвав своё. У Лэй тягостно вздохнул, осев на корточки. — А про род Фэн вам известно? — Понятия не имею. Я знаю только Хувэй. — За последние несколько месяцев задавал ли он вам какие-нибудь вопросы? Например… про род Хувэй? — Его Превосходительство не разговорчив со мной… говорю же… мне одиноко. Он даже не обращается к своему морю, чтобы увидеть меня. Какие вопросы? — поникше. — Жун Хуа почти всегда спит. — Совсем неразговорчив? — Говорю же. Игнорирует. — Расскажи, пожалуйста, общее представление о своём хозяине. Жун Хуа подозрительно прищурился и, взмахнув широкими рукавами, сел на траву рядом: — А что случилось? Я не чувствую от тебя враждебности, так почему выпытываешь? — Выпытываю? — Конечно. Жун Хуа не получает ничего взамен. — А что вы хотите? — Птенца. — Он итак ваш. — Правда? — всё ещё не веря. У Лэй кивнул с абсолютно серьёзным выражением на лице. — Мо Цзи-эр… мой хозяин не разрешает мне видеться с птенцом. Я не могу его ослушаться, не имея на то веской причины. У Лэй прекрасно понял на какую вескую причину ему намекали. — Возможно… ближе к ночи. Жун Хуа радостно захлопал в ладоши, звонко рассмеявшись: — Благодарю тебя, солнце моë! — На самом деле… Я не с этих земель и совсем ничего не знаю про род Хувэй. — сузив глаза. Жун Хуа склонил голову, издав воркующий звук. — Можете рассказать? Духовный зверь со всей прытью во взгляде открыл рот, но внезапно понял, что ему совершенно нечего сказать. И, чтобы не марать в грязи перья, теперь отрицательно замотал: — Об этом знает каждый. Даже за пределами империи каждый знает, что это за великий род. — Но я не знаю. — Ай… спроси у кого-нибудь ещё. И вот я внезапно вспомнил, мой хозяин сегодня впервые задавал мне так много вопросов. — с поразительной скоростью высчитывая из закоулков памяти, начал загибать пальцы. — Какие? — Он спрашивал, как себя чувствует Ши-эр – десять раз. Чем мы занимаемся – двадцать раз. И три раза говорил, чтобы мы от него не отходили ни на шаг и не выпускали из рук. Он сказал, если вдруг откуда-нибудь появится чёрный туман – я обязан тут же его предупредить и, если того требует ситуация, влиться в ядро. Ещё сказал не обижать и не ругаться меж собой. Спрашивал, плачет ли он. Интересовался, насколько обширны чужие боли. Сказал, чтобы мы мягким способом заставили его выпить отвар, и ещё сказал, что Ши-эр страдает от холода, поэтому его нужно греть. — … Прочитав в чужих глазах ни с чем несравнимое удивление, решил дополнить: — Сегодня впервые, когда он со мной так много разговаривал. Я тоже немного удивился. Жун Хуа прикрыл веки из-за странного секундного ощущения. Ему показалось, что он лжёт и такая ситуация, когда его хозяин постоянно давал ему похожие задания, уже повторялась. Он махнул головой, смывая наваждение. — Ещё что-то? Духовный зверь постучал когтями по губам, вспоминая: — Спрашивал, насколько он зол по десятибалльной шкале. — Что вы ответили? — Сказал совсем не зол. — Хозяин часто болел? — Совсем не болел. — Не было никакой болезни, которая могла бы отразиться на ядре? — О. Нет-нет. — замахав руками. — Может, отравление? — Нет. — Расскажите, пожалуйста, общее представление о нём. — повторив прежний вопрос. — Ох… — нахмурившись пуще прежнего. — Вы однажды сказали, он вспыльчив. — Ох. Тогда он действительно вспылил, но не стоит переживать. Мой хозяин великодушен. У него неполные воспоминания. — отозвался Нань Чжици. «Что могло произойти?» Быть может, что-то повредило ядро хозяина. «Но сейчас с ним всё в порядке...» Возможно он был в его ядре с самого рождения, дожидаясь полного развития. «Но их слияние произошло у нас на глазах». Сяо Хуа мог продолжать спать в его море до этого возраста? Если он не призывал его раньше, он мог спать. Его воспоминания не помнят другого хозяина, но он считает прежнего нынешним. Кто знает, что способно настолько повредить его сознание. «Искажение?» Не могу сказать. Быть может всему виной и отравление. «Возможно ли, что у него устойчивость к ядам? Нам неизвестно, когда произошло заражение. Рубцы старые, но с точностью определить год невозможно. Мог ли он заразиться до того, как противоядие было создано?» Не могу сказать. — Он действительно загорается как перо и не очень многословен. — Если что-нибудь вспомнишь – я разрешаю ослушаться хозяина и выйти из духовного моря. Жун Хуа шумно вдохнул.  — А что я могу вспомнить, когда ничего не забывал? Вы с ним поругались? Чего ты выпытываешь? — Он со мной тоже не хочет разговаривать, а мне знать хочется. — Ох… — кивнув. — Понимаю. У Лэй вздрогнул, услышав вдалеке голоса. Он подскочил и, схватив духовного зверя за рукав, нервно осмотрелся, так и не найдя кроме высоких кустов ни одного достаточно большого места, чтобы спрятаться. — Что происходит? — пробурчал, когда его запихнули в колючий куст. — Там же птенец?.. Дай же посмотрю! — предприняв попытку вырваться. У Лэй зашипел, приложив палец к губам. — С этим птенцом вам видеться нельзя. — понизив тон, крепко прижав к себе. Дождавшись послушного кивка, немного расслабился, хоть и не особо доверял чужой сдержанности. — Да дай посмотреть… — озираясь по сторонам. — Тихо. Жун Хуа обиженно уркнул. Склонив голову, он всё же нашёл подходящий обзор. — Вот… смотрите. — Хэ Ши, отцепив руку, вырвался вперёд, побежав в вишнёвую рощу. — Смотрите, как здесь красиво. Сегодня и солнце не прячется за облаками, и цветки всё ещё открыты. Они пока не успели опасть. Сяо Фэн сказал, они скоро опадут. — расстроенно. — Я переживал, что не успею вам показать. Медленно вышагивая, Хасэгава Аоки восхищённо смотрел на выделяющегося в этой какой-то воздушной распустившейся белизне юношу. Алые рукава и полы одежд вспорхнули, когда тот покрутился, расставив руки, заливисто рассмеявшись. — Я успел! — он остановился. — Что это за выражение на вашем лице? — наигранно недовольно выпалив. — Хотите сказать, видели её цветение уже не раз? Мужчина почесал рассечённое веко, приблизившись, лаконично промолчав. Юноша схватил его за щеки, притянув к лицу: — Вообще-то я хотел показать, насколько красиво здесь смотрюсь. — глухо прошипев. Хасэгава Аоки вскинул широкие брови. Обняв за талию, приготовился слушать дальше. — Разве это не восхитительно? — смотря в горящие, улыбающиеся глаза, запоминая каждую морщинку. — Вы так много всего умеете… а меня написать сможете? Я даже вам попозирую. Даже оставлю эту картину бесплатно, не возьму и ляна. Разве это не хорошее воспоминание? — К глубочайшему и великому сожалению, писать картины я не умею… — сдержав волну смеха, покачал головой. — …но ты действительно смотришься здесь восхитительно. Словно очень спелая вишенка. Готов поклясться, самая вкусная из всего урожая. Я бы долго держал тебя во рту, прежде чем раскусить и проглотить. — Тск… вот умели бы… могли бы и продать однажды за очень высокую цену. Я бы оценил эту картину в сто тысяч лян. — полностью удовлетворённый услышанным. — Потому что её написал я? — всё-таки рассмеявшись. — Потому что на ней я. — ласково поглаживая по шраму большим пальцем, со всей бесстыдностью заключил. — Я бы никогда не стал продавать картину, на которой изображён ты. Бледные уголки сильно растянулись, показав неглубокие ямочки. Юноша облизнулся и, цыкнув, быстро чмокнул в губы, тут же отстранившись. Хасэгава Аоки прокашлялся, скользнув взглядом по поднятому воротнику, поймав который, Хэ Ши прыснул. — Вы ничего не видели. Я ничего не делал. — сцепив руки за спиной в замок. — Абсолютно. — … — Давайте найдём художника, пусть он напишет нас двоих. — склонившись, тихим голосом произнёс, намеренно касаясь губами шеи. Хасэгава Аоки прикрыл веки, сжав крепче. — Не хотите? — не дождавшись ответа и спустя минуту. Он вздохнул, поцеловав в висок. — Тск… какой вы всё-таки… — Какой? — Я вам не нравлюсь совершенно. — высвободившись. — Как это не нравишься? Ты мне с первого взгляда понравился. Безумно нравишься. — Не хотите даже, чтобы мы были вместе хотя бы на картине. — вольготно прохаживаясь, скользя безразличным взором по деревьям. — Малы-ы-ш. — протяжно, следуя по пятам. — Я просто немного растерялся. Сорвав лепесток, засунув в рот, юноша продолжал делать вид, что совершенно не верит и очень обижен. Он остановился рядом с выделяющимся густотой кустом акации, облокотившись о ствол вишни, не разнимая рук, смотря на этого человека максимально провокационно. — Давай найдём? Прямо сейчас. Я правда растерялся. — Кого? — норовя прожечь чёрные одежды взглядом, чтобы можно было хорошенько всё рассмотреть под ними. — Художника. — Это шутка была. — рассмеявшись. — … — Старший брат серьёзно решил, что я такой глупый и стал бы оставлять следы? — лукаво подмигнув. — Вдруг, тот человек жуткий ревнивец… вдруг, прознав обо всём, наймёт ищейку и выследит, решив поквитаться с тем, кто посмел ко мне прикоснуться? Он сожжёт и картину, и эту прекрасную усадьбу, вызвав вас на смертный бой. — … — Я не планирую оставлять следы. — покачав головой. — Не хочу, чтобы вы пострадали. Вы такой маленький. Не хочу, чтобы вас кто-нибудь обижал. Хасэгава Аоки приблизился, хмыкнув. — Ты сможешь справиться с таким характером? Я буду переживать, если малыш попадёт в руки настолько импульсивного человека. — Тск… неужели вы думаете, что кто-нибудь сможет выстоять перед моим соблазном? Я смогу приручить кого-угодно, если захочу. — Так ты не очаровывал меня, а приручал? — уложив по чужим бокам руки. — Это вы меня очаровали, говорю же. Я ничего не делал. — смотря на губы, вспоминая насколько тёплым и скользким был язык, завлекая его в жадный поцелуй. Он очень хотел услышать хриплое, обжигающее дыхание вновь. — Да? — Я не могу пошевелиться и дать отпор, а вы стоите и прохлаждаетесь. Почему до сих пор не напали? — протолкнув колено меж бёдер, приподняв немного подбородок. — Неужели я так сильно похож на разбойника? — Пока нет свидетелей – позволяю ещё раз сделать то, что вы проделали в спальне. Там всё зажило уже. Я бы хотел, чтобы они задержались подольше, но не прошло и минуты, как те появились, а они уже исчезли. Если сделаете снова – я поверю в вашу искренность. — Малыш… — Господин? Уголки узких глаз опустились. На его лице появилось жалобное выражение. — Какой же вы всё-таки есть. — расстроенно выдохнув. — Я вам сам предлагаю, а вы ещё отказываетесь… всё. Больше не буду. — выбираясь из объятий. — Не прошло и двух часов, как вашу плотину заделали. Какой вы в этом плане… — направляясь в беседку. — …совершенно безынициативный. Ваш костёр совсем не хочет гореть. Совсем не хотите меня греть. Подумать только, в вашей голове нет никаких мыслей, как бы меня заставить обманным путём поцеловаться или ещё чего. На каждом углу кричите, какой вы бесстыдник, а что в итоге я вижу? Вы вызываете иссушающую жажду, мне так и хочется выпить вас. Вам далеко до монаха, но только рядом со мной вы облачаетесь в их рясу. И после всех ваших поступков, я должен продолжать верить, что нравлюсь вам? Разве вы как мужчина не должны быть немного развратнее? — … — Пойдёмте уже. Что стоите? — обернувшись. — Только и з-знаете… — запнувшись из-за сложного взгляда. — Кхм… как языком трепать. Ладно, не обижайтесь. Я пошутил. Идите ко мне. — Разве я обиделся? — Вы своё лицо видели? — Я раздумывал, как качественнее показать искренность, чтобы малыш больше не сомневался. — Конечно-конечно… просто признайтесь, что вы безынициативный. Вы планируете и дальше укорачивать свои волосы, пока полностью не превратитесь в монаха? — Ты же сказал, пошутил. — А кто сказал, что нельзя шутить одной и той же шуткой дважды? — ехидно рассмеявшись.                                      *** Аккуратно прикрыв за собой дверь, У Лэй выдохнул, почувствовав заметный дискомфорт в глазах. Хоть на улице и было пасмурно, последние два дня он только и делал, что сидел в доме, освещаемом лишь несколькими свечами. Сняв с пояса маленькое полотенце и макнув в наполненный дождевой водой таз, принялся оттирать испачканные в туши руки. Застоявшуюся тишину нарушал лишь звук выжимания после очередного погружения и шорох влажных колышущихся от прохладного ветра листьев. Он немного наклонился, обнажив загривок. Одна из капель сорвалась с карниза, упав прямо на горячую пшеничную кожу. Мужчина вздрогнул, подняв обеспокоенный взгляд к серому небу. Закончив, изучающе окинул округу, не увидев поблизости больше никого. У Лэй направился к главному дому, перешагивая не очень обширные лужи. Молочная ранее стена посерела, добавляя отчётливой унылости опустевшему пейзажу. Рассматривая выделявшуюся в этой сырости и серости яркую зелень, как только до ушей донёсся всхлип, в его груди всё болезненно стянуло. Ускорившись и зайдя за угол, У Лэй остановился. Хэ Ши сидел на корточках, уткнувшись лицом в колени, мелко подрагивая. — Что п-пришёл. — утерев глаза. — К тебе. — приблизившись, полностью оседая на мокрую траву. — Иди к Ся-сяо Хуэю. — Не думаю, что он проснётся, пока дождь не начнётся. Хэ Ши повернулся, настороженно смотря. Свирепые языки распаляющего пламени, иногда полыхающие в этом ядовитом море, сейчас различимо уменьшились из-за усталости, словно кто-то решил скосить слишком разросшуюся траву, оставив совсем немного. Но даже так, эти маленькие колоски продолжали всё так же развеваться и тлеть. Это яркое пламя почти всегда было таким родным и тёплым, и вовсе не желало приносить вреда. Боль в груди стала только сильнее, чужое лицо размылось. Он зажмурился, смяв ткань своих одежд, издав болезненный, задушенный хрип. У Лэй тут же обхватил за плечи, притянув к себе. Светло-жёлтая ци замерцала, окутывая двоих плотным барьером. Задрав полы халата, постучал по чужим коленкам, намекая. Хэ Ши последовал безмолвному приказу, оседая, вцепившись и уткнувшись в шею, перестав хоть как-либо сдерживаться. У Лэй же, напротив, не выказал никаких эмоций. Единственное, что выдавало снедающую боль, так это окрасившиеся алыми нитями белоснежные склеры. Замкнув в кольце руки на талии, он приложил щеку к хрупкому плечу, слушая глухое, иногда нарушаемое скорбящей давью мычание. Внутри духовного моря бурлящая лава взрывалась и пузырилась, яростно выбрасываясь на поверхность, клокотая из-за мук хозяина. Пряча все свои чувства глубоко внутри, его меридианы стянуло, как и шею сдавило усеянной острыми шипами цепью. Отгоняя образы и мысли, он изо всех сил пытался запрятать всё, хоть ему это строго настрого запретили. Обняв крепче, и, прижавшись теперь губами, мужчина успокаивающе поглаживал по спине, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, желая забрать страдания этого неперестающего сотрясаться человека себе. Когда чувство вины сковало настолько, что глаза всё-таки обожгло, проморгался и, выпрямившись, высвободив руку, убрал спутанные влажные волосы на бок. Он наклонился, поцеловав сначала в одну щёку, а потом в другую, после чего оставил ещё особо крепкий поцелуй около виска и на макушке, прошептав несколько слов.                                      *** Лениво опёршись спиной о каменную стену, У Лэй прикрыл глаза, слушая неровный стук падающих в наполненное до краев водой ведро капель. Изумрудный халат промок насквозь, но его, казалось, это совершенно не заботило, судя по довольному выражению. По лицу стекали ручейки. Чёрные брови выделялись, а багряный цвет волос, напротив, стал куда приглушённее, добавив расслабленному виду каких-то праздных ноток. Любой нормальный человек, попав под такой ледяной дождь, давно бы продрог до костей, а этот стоял здесь и улыбался, будто осенний ливень был для него летним тёплым дождем. Услышав звук, словно кто-то наступил в лужу, он приподнял одно веко, повернув голову, разглядев вдали плетущегося хозяина столь негостеприимного места. Мужчина выпрямился, наблюдая за неторопливым приближением. Хоть этот человек и находился под зонтом, большая часть белых одеяний была мокрой и довольно испачканной. Фэн Хуэй остановился перед входом во дворец, безэмоционально смотря на того, кого здесь быть не должно. Холодный тёмно-карий взгляд скользнул к сухому участку под карнизом, а потом на вызывающий оскал. Рука, удерживающая бамбуковую ручку, сжалась. Заметив, что на широких рукавах есть алые, почти вымывшиеся из-за дождя разводы, У Лэй нахмурился. — Поранился? — Упал. — О. — он кивнул. — Я принёс суп, поторопись и поешь. Стою здесь уже около получаса. Наверняка остыл. В такой день этот наваристый суп будет как нельзя кстати. Госпожа Дун всегда готовит его, стоит только сезону дождей начаться. Он не очень острый, но за счёт особых приправ вкус достаточно выраженный. Поможет поддерживать здоровье и… — Я же сказал тебе здесь делать нечего. — перебив. — Сколько можно таскаться-то, а? Шафрановые глаза устремились к испачканным в грязи пальцам. Фэн Хуэй отложил зонт на землю, заведя руки за спину. — Я помню. Просто госпожа Дун… — Что мне твоя госпожа Дун? Говорю, не приходи в такую погоду – значит не приходи. Во дворце еды, по-твоему, не хватает? — Такой нет. — немного обиженно. Он приблизился и, приобняв за напряжённые плечи, подтолкнул в место, куда капли не смогли бы достать. — Не ругайтесь, а поторопитесь в тёплый дом. Примите… — Брось это. — презрительно дёрнув уголком посиневших губ, стряхнул с себя руку. У Лэй цыкнул, глядя на бледное, выделяющееся абсолютной уничтожающей жёсткостью лицо, думая о другом человеке. Фэн Хуэй продолжал смотреть на него, словно хотел изрешетить кинжалами на месте. Этот мужчина излучал отчуждённую холодность, равно как и бронзовая корона, в которую были стянуты в тугой высокий хвост потемневшие от влаги каштановые волосы. У Лэй хмыкнул, совершенно не понимая. — Как сезон закончится, делай, что хочешь. Но сейчас не ошивайся здесь. У меня нет никакого желания лицезреть тебя. Мои зубы ноют, стоит только увидеть эту довольную физиономию. — Ну, не всем же быть такими понурыми, как Ваше Высочество. Кому-то надо влюблять в себя улыбками. — примиряюще. — Я не выхожу в такую погоду никуда. Я не услышу твоих стуков. Стены слишком плотные. Не приходи. — Ну ладно. Как скажете. Фэн Хуэй окинул с головы до ног эту промокшую до нитки змею, приоткрывая тяжёлые двери: — Я уже говорил. Не заставляй повторять в третий раз. Только слабоумный захочет в такую погоду шляться. — безразлично выплюнул, забрав корзину, исчезая в темноте. — … Подняв чужой зонт и покрутив, он фыркнул, подумав то же самое.                                      *** У Лэй сидел около стены, не очень удовлетворительно смотря на слишком мрачную картину. Плотная нависающая теперь ткань скрывала обрушившуюся на остров непогоду, не давая вспышкам молний проникнуть внутрь. За неимением нужного, единственное, что ему пришло на ум, так это спасти эту черноту, полностью изменив время года. Шафрановый взгляд упал на ярко-алый силуэт на полотне. На низком столике стояло порядка десяти горящих свечей и столько же потушенных. Несколько кистей, тушь, кувшин с водой и грязная тряпка, он уже хотел взять блюдце с киноварью, но на полпути остановился. Чувствуя, как его спину прожигают, разогнулся, повернув голову. Бездонные омуты часто заморгали. Хэ Ши посильнее прижал к себе человека, не отнимая губ от макушки. Повернув подставку к стене, мужчина поднялся. Разминая затёкшие плечи и шею, потянулся, расслабленно улыбнувшись. Багряные волосы не были стянуты в высокий пучок, а лишь небрежно подвязаны в растрепавшийся низкий. Под губами, бровью, на щеке и лбу красовалась засохшая тушь, напоминая родинки. Ему показалось, что давящая боль в этих глазах сейчас выражает нечто иное, он нахмурился, запоздало вспомнив. Взяв с подоконника чёрный халат и встряхнув, накинул на полуголое тело. Повыше подтянув штаны и завязав пояс, вздохнул. Обойдя кровать и осторожно ложась, заметил, что этот лис, оказывается, тоже не спит. За последнюю неделю он научился различать его бодрствование по нескольким критериям, одним из которых было то, что, когда тот спит, руки всегда сцеплены на чужой талии, а вот когда он просыпается, тут же их убирает. Когда дождь к вечеру прекратился, этот лисёнок уснул. По-видимому, сейчас снова возобновился. Гнетущую тишину нарушило вибрирующее, успокаивающее мурчание. У Лэй приподнял левую руку, протянув вперёд. Смотря в шафрановые глаза, Хэ Ши всё же немного поменял положение. Коснувшись теплой ладони, У Лэй слабо улыбнулся, тут же сплетя пальцы вместе. Двое продолжали безмолвно разглядывать друг друга ещё очень долго. Почти все свечи, за исключением трёх, успели догореть. Через пару часов рука, упавшая на пояс, наконец, вывела их из транса. Тяжёлые веки каждого опустились, как и прекратилось мурчание.