Начало весны. Личунь.

Не отнимая ног, отталкиваясь от земли, несильно раскачиваясь на качелях, Хасэгава Аоки безэмоционально смотрел на побитую дождём траву. Разноголосые восклицания вдали время от времени проникали в подсознание, окуная на мгновения в трезвую действительность. Проносившаяся перед глазами половина прожитой жизни неминуемо жгла сердце. Живя день ото дня в страхе за чужие, в моменты отстранённости от дел ему порой было сложно дышать от того, насколько сильно оказался связан нитями грядущего, и когда это грядущее наконец настало, те не расслабились, а стали очень медленно вонзаться глубоко под кожу, и эмоциональная прежде боль всё больше перерастала в физическую, напоминая теперь пытку. Удушливость бытия нависла палачом, вынося вердикт гнетущего ожидания, хватая за загривок и погружая в истину всей его никчёмности и низкой значимости в пределах рамок времени. Учась на протяжении тринадцати лет жить в этом вязком ожидании, он совершенно не испытал облегчения от приближения логичной кульминации, страшась теперь куда больше, так как редкие визиты хоть и вселяли страх с тревогой, но хотя бы ненадолго успокаивали, чего нельзя сказать о последних годах затишья. Свершившиеся события сдавливали шею виной с каждой минутой всё туже. Держа перед глазами посиневшую, измазанную в саже кожу, он растёр пылающие болью веки, неизменно коря себя. «Мне следовало быть быстрее, Сянь Хэ. Каждый раз… мне следовало быть быстрее. Каждый раз мне не хватало каких-то мгновений, но в этот раз я слишком опоздал. Почему я всегда опаздываю? Почему? Почему, находясь вблизи, я всегда опаздываю? Почему не могу успеть? Почему я никогда не смог успеть вовремя? Почему? Ну почему? Почему же я всегда опаздываю? Все события я мог изменить, окажись на шаг или несколько быстрее. Всё произошедшее и происходившее ранее – результат моего опоздания. Мои ошибки. Все эти ошибки, всё это… я мог предотвратить, не будь таким трусом. Я мог… мог ударить Хасэгаву прежде, чем он меня запер. Мог попробовать хотя бы отбиться и сбежать, но я решил снести его гнев. Решил, что вполне достоин понести гнев человека, убившего мою мать. Из-за моей ошибки погиб Джуничи. Из-за моей трусости этот ребёнок был убит. Из-за моего безвластия я не смог забрать его из той дыры сразу же, как только увидел. Из-за того, что я оказался не слишком настойчив, из-за того, что не хотел вмешиваться в отношения Сянь Хэ и его брата, из-за того, что не стал настаивать, на него напал зверь. Из-за того, что я вспылил и накинулся на этого человека из-за своей же ошибки, я оказался отрезан от мира на долгие месяца и не смог спасти Ши Сянь Хэ, не смог предотвратить и сберечь. Из-за того, что слишком слаб, потерял так много драгоценного времени и не смог спасти Сянь Хэ. Из-за того, что предпочёл молчать… Сянь Хэ подвергся мукам. Из-за моего молчания он подвергся необычайно тяжким мукам, и всё из-за того, что я побоялся ступать туда, где у меня нет не то, что власти, но даже права. Из-за всех моих страхов… всё происходящее – результат моей трусости и нежелания тревожить покой уже заложенного. Из-за того, что я отдаюсь на волю судьбе, дико боясь бросать вызов, все дорогие мне люди страдают, пока я выбрал просто отсиживаться в стороне». Ты всегда забываешь про осколок, спасший ему жизнь.Ты всего лишь человек. Ты не смел сворачивать с намеченного на карте пути. Твоя лодка слишком хлипкая, чтобы напарываться на пороги. Слишком буйное течение – совсем не подспорье моряку. Перестань корить себя, когда всё, что ты теряешь, имеет возможность возвращаться. «Я вполне заслуженно корю себя и ничуть не увеличиваю вину, а даю столько, сколько и заслуживают мои поступки. Неуверенный в себе трус может только наблюдать и пожинать плоды, никогда и не собираясь бросать чему-то высшему вызов, всё потому, что не имеет никакого права от рождения. Я хорошо устроился, обложив себя оправданиями и крепко накрепко веря в них, когда на деле просто…» Меховую накидку осторожно опустили на плечи, выводя из оцепенения. Подняв голову, Хасэгава Аоки сфокусировался на уставших глазах. Дун Фэн сощурился и, когда этот человек сдвинулся, сел рядом. Серое небо затягивало бурыми тучами, оповещая, что и сегодня непогоды не избежать. — Как-то резко похолодало. — сухим голосом. Уловив лёгкий запах вина и последовав взглядом на предзакатный горизонт, Хасэгава Аоки приобнял мужчину за плечо, припадая к тому виском: — В этом году намного раньше. — в нос плавно проник и хвойный, знакомый аромат. Он закутался поплотнее. — Вы ведь не передали права на судно Хираи-сама? Хасэгава Аоки вскинул широкие брови, слабо улыбнувшись: — Выгнал меня, когда пришёл с этим предложением. — усмехнувшись. — Сказал, если ещё раз с таким заявлюсь, разорвёт все связи и отобьёт голову. Дун Фэн хмыкнул. Чёрный потухший взор устремился к подножию холма, разглядывая разновозрастную толпу, занимающуюся чтением. — И насколько отпустил? — Не больше года. — щурясь. — Всё так же берёт ребёнка на Север? — Исао сам просится. — засмеявшись. — Стоило только попробовать, и вот уже несколько лет… да… — вздыхая. — …очень любит море. — Такой маленький и не боится. Даже хуже, чем вы. Хасэгава Аоки прыснул. — А чего ему боятся, когда оба родителя такие же бесстрашные? Дун Фэн отрешённо кивнул. — Я… я специально выпил, потому что по другому мне не хватило смелости завести с вами разговор. Мужчина прижался к нему ближе. По уголкам глаз всё ещё остались морщинки от тёплой, но обеспокоенной улыбки, но вот нижняя половина лица неестественно застыла. — Вам… вам ведь есть что мне сказать? Вам… вам есть чем поделиться со мной? Старший брат… — сдавленно. Потеряв всякую твёрдость, дождавшись наконец возможности, когда можно не сдерживаться, Дун Фэн, прикрыв лицо ладонями, тихонько заплакал. С непомерно-болезненной тяжестью на сердце видя, как дорогое ему изливает всю застоявшуюся боль, Хасэгава Аоки как мог старался не погружаться в этот маленький пруд, наблюдая с берега, аккуратно поглаживая открытый клочок запястья. Он понимал, что поддаваться сейчас эмоциям чрезвычайно опасно, прекрасно зная, что дыхания не хватит проплыть и чжана. — Неужели старшему брату мне нечего сказать? Неужели вы мне ничего так и не скажете? — Прости меня. — Я даже не мог ослушаться его же приказа и последовать за ним, оставляя наедине с величайшим горем. Как… как же слуга не может последовать за своим господином, когда его постигла утрата? За что он так со мной? Почему так строго запретил? Как я могу спать ночами, зная, что его пожирают заживо его же эмоции? Он… он погряз в муках. Даже на таком расстоянии его боль плавила все мои внутренности, выжигая глаза, скручивая на шее узлы, не давая вдохнуть спокойно, но страшнее было, когда она исчезала. Ведь только если моё сердце болит, только тогда я могу знать, что он жив. Три с половиной месяца непрекращающейся скорби оборвались на несколько дней. А потом, через две недели, ещё на два. Мой господин… мой дорогой господин не справился… мой… как же… — он замолчал на какое-то время, держась за кадык, почти неслышно поскуливая из-за оставшихся в сознании отголосков дерущей клыками куски плоти боли. — Родной, прости меня. — шёпотом. — За что ему все заботливо опускающиеся на плечи страдания? Для чего ему все муки? Зачем природа создала дитя, которое постигают настолько невообразимые испытания? Разве она не могла немного уменьшить его страдания, ведь это дитя проживает рождение нескольких десятков тысяч воплощений за раз? Неужели нельзя быть хотя бы немного благосклоннее к нему? Были ли в его жизни дни, когда он был счастлив от начала и до конца? Были ли в его жизни дни, когда он не страдал? Разве мало он страдает? Кто-то всерьёз верит, что мой господин терпит адскую боль лишь один день в году? Мой господин страдал от рождения ежедневно, так почему у него с самого начала забирают всё? Почему ему… почему… почему он должен выбирать забвение, когда только начал свой путь… почему же… мой господин так старался… так старался перебороть все свои страхи… он же… — судорожно вдыхая, саднящим голосом. — Боится людей. Он никогда не переставал их бояться. Люди нанесли ему рану, которую невозможно исцелить. Он просто нарастил на неё кожу, но внутри всё равно дыра, потому что кусок плоти вырвали. Неужели это участь всех приходящих в мир правителей? Неужели они приходят, чтобы хлебнуть из этого котла горя, и полностью сломленные покидают его? Почему его постигают одни только утраты? Теряя, он не сможет жить… он тогда точно не сможет быть живым… никогда… никогда не сможет… оправиться… не сможет… — Джуничи, не всё утрачено. — трясущейся рукой приложив тёплую ладонь к щеке. Дун Фэн вжался в чужую грудь сильнее, отрицательно замотав: — Для него это всё. — Это всё не утрачено. Ты ведь сам знаешь. Джуничи… ты ведь знаешь, что происходит. — хмурясь. — Только… только осознав, что его в этом мире нет, но присутствие всё ещё ощущается… я понял… что происходит… но… — Прости… умоляю... — осторожно поглаживая по собранным в низкий хвост пепельным волосам. — Я понимаю ваше молчание, но не понимаю почему… почему не сказали мне? Это потому, что я не говорю всего вам? Разве я рассказывал недостаточно? Мужчина нервно улыбнулся. — Люди часто совершают ошибки, желая уберечь сейчас, забывая о боли, которая обязательно наступит потом. Я виноват. — Старший брат, что выберешь ты? — Я не хотел пугать тебя тогда, к сожалению не приняв к сведению тот факт, как страшно и больно тебе будет потом. — Старший брат… что выберешь ты? — Твой господин оставил тебя здесь, чтобы ты позаботился о детях. Позаботился о себе. Позаботился о Сяо-эре. Твой господин запретил следовать за ним, потому что не в состоянии позаботиться о вас. Ты не обижайся на него… — осипше. — Не обижайся на него за запреты, ведь… — Старший брат! — прошипел сквозь сцепленные зубы. Хасэгава Аоки зажмурился, отрицательно покачав. — Я… я не имею никакого права просить вас… не имею никакого права вешать на вашу шею хомут… но я правда не знаю, кому бы я смог оставить заботу о нём. — Джуничи, всё наладится. О чём ты? — Я эгоист. — Нет. — тяжко выдохнув. — Не эгоист. Я же близкий тебе человек. Естественно в твоей голове первым, на кого ты захочешь положиться – буду я, но… всё наладится. — Он ведь и вправду жив? Когда эта боль притупилась, такое могло произойти только тогда, когда бы господин знал, что тот человек… принц империи Хао жив. Хасэгава Аоки коротко кивнул. — Видимо, когда он узнал, тогда его и перестало поедать так сильно? — всхлипнув последний раз. — Из-за своего несчастья он не мог как следует мыслить. Его горе затопило только его, но не всех причастных. Если бы утрата не пересилила кровожадность, господин определённо бы перегрыз им глотки. Власть Хао, даже лишившись главного подстрекателя, продолжает рыть яму. Зачем же они с таким упоением копают себе могилы? Ведь если господин обратится смертью, тел не останется. Несущее опасность стоит или сбросить так низко, чтобы даже из-за мысли о поднятии головы, болела шея, либо же просто истребить, раз они никак не угомонятся. — Они… встретились. — поджав губы. — А У Лэй? — М? — Он же с ним? — выпрямившись, смотря в глаза. — Мужчина из змеиного клана. Я про него вам рассказывал. — М… — выпирающая на виске венка запульсировала сильнее. — …да. Дун Фэн запрокинул голову, облегчённо выдохнув. — Спасибо, что подтвердили. — Мгм. — хмурясь из-за шума в ушах, стараясь дышать ровно, успокаивая сознание. — У Лэй надёжный, хоть и слишком шебутной. — И… госпожа… Шао… вернулась. — Вы с ней встречались? — Нет. — Она не с ним? — Нет. Просто… слышал. — Если она не находится с ним, тогда… возможно… возможно уже… должно быть… тела восстановились. Если она не с ним, тогда с самой высокой вероятностью ожидает полного пробуждения. Наверное тела уже восстановились полностью. Осталось… — улыбнувшись. — ...осталось дождаться пробуждения. Это займёт какое-то время… Наверняка всё так, потому что в противном случае госпожа бы обязательно показалась. — Да. Дун Фэн обернулся. — Старший брат, позволь задать вопрос? — хоть и зная ответ. — Задавай. — Если исчезнет дарившее вам тепло, оставляя одного в холодном одиночестве, как вы поступите? Хасэгава Аоки потёр сухие губы, опустив взгляд. — Станете ли вы думать о чём-то другом, когда всё то дарящее существованию какую-то значимость безвозвратно утратится? — Я… — Зачастую, подавляющее большинство людей способно оправиться от горя. Они находят в себе силы на дальнейшее существование. Находят ещё один смысл. Мы же… если сердцем завладели хоть на миг, не сможем никогда отвертеться от этого чувства. Мы не способны оправиться, не находя отклика. Наши души пожирают эмоции, и тогда… тогда в нашей вечной жизни больше нет никакого смысла. Люди и правящие семьи могут создавать пары, но в основном… исход один. Не у каждого человека чувства так же крепки, как и петля удавшегося висельника. Иногда она рвётся или же и вовсе была затянута не тугим узлом. Так что… — Не смогу. — перебив. — К сожалению, прости, но не смогу. — смаргивая влагу. — Я не смогу… старший брат разочаровал тебя… — Ваша выдержка напоминает выдержку старца, существовавшего века. Вы успокаиваете. Глядя на вас, его раненая душа исцелялась. Вы исцелили и мою душу. — Перестань. — смотря на всё ещё зелёные колосья в земле. — Я горжусь вами. Если бы не вы, мой взгляд на мир и отношение к нему было бы другим. — Спасибо. — закрыв горящие болью глаза. — Страх неизвестности – не трусость. Хасэгава Аоки глубоко вдохнул. — Очень вами горжусь. Благодарен, что такой человек как вы – приютили меня, дали мне дом, и… я даже в какой-то мере считаю вас больше, чем братом. Наверное это чувство ближе к родительскому. Вы мне очень дорог. Буду всегда стремиться быть похожим на вас. — Спасибо, мне очень приятно. — Старший брат, спасибо за всё. — уткнувшись лбом в плечо. — Спасибо. — просунув руки, крепко обнимая. Дун Фэн отстранился, услышав приближающиеся голоса, и, поднявшись, похлопал по лицу, утирая попутно влагу. — Ты чё творишь, твоего дядюшку! Отвали, сказал! — Ляо-гэ-э-э! — Сэцуко, туда нельзя! Ли Чжигэ, всё это время наблюдающая за притаившимся за высоким камнем ребёнком, который, только услышав учителя Ляо, тут же подорвался, бросившись к качелям, пожелала догнать, но на полпути остановилась, увидев как ей помахали рукой. — Какой я тебе Ляо-гэ?! — Ляо-гэ, сразись со мной! — хватая за рукав одеяний. — Да пошёл ты нахер! — низким голосом зашипев с ядовитым выражением на лице. — У меня голова раскалывается, пошёл ты нахер! — Бог ты мой, да от вас вином разит, словно вы в нём всю ночь купались. — защипнув нос, скривившись. — Время вечернее, а вы только глаза продрали, ай-яй-яй! В конец разъярившись, Ляо Сяо развернулся, распахнув карие глаза, чуть не вырвав вместе с рукавом и чужую руку. — Сразиться?! Поёжившись из-за испепеляющего взгляда, Ёкота Рё шагнул назад, кивнув. — Сможешь заблокировать мои удары, тогда я с тобой сражусь. Миновав несколько луж, Сэцуко с улыбкой влетел в распахнутые объятия. — Опа! — поймав мальчишку, усадил на колени. — А я тебя давно ждал, а ты не приходил. — убрав с волос жёлтый листик. — Как думаешь, брат Рё сможет одержать победу? Улыбнувшись острозубой улыбкой ещё шире, Сэцуко покачал головой, указав на нос, а потом на дерево, издав напоминающий смех звук. — О. — засмеявшись следом, крепко обняв. Дун Фэн по инерции прикрыл глаз, зашипев из-за фантомной боли, усмехнувшись. — Вы как играете вообще?! — потирая закровоточивший нос. — Сказали за ногами следить, а сами рукой ударили? Даже не удосужившись ответить, изменив изначальный маршрут, Ляо Сяо отправился обратно в дом, решив сменить одежды и помыться ещё раз, не переставая принюхиваться. — Да я пошутил, от вас не пахнет! — снова хватая за рукав. — Ты чё ко мне пристаёшь, гад такой?! — оттолкнув. — Не приставал я. — обидчиво. — Может, совет спросить хотел, а вы как всегда весь на взводе. Я думал, сегодня будете хотя бы добрее, а вы всё такой же, вроде выспались, но всё равно неудовлетворённый! — возмущённо. — У задницы своей советы спрашивай. — Бе-бе-бе. — уязвлённо. — Нашёл советчика. После ужина приходи. — недовольно. Ёкота Рё засиял, кивая, тут же забывая все обиды. — Спасибо, Ляо-гэ! — Можешь мне помолиться. — Брат Ляо самый лучший! — Ага. Не забудь ещё и храм построить.                                              *** Таинственно улыбаясь, Хэ Ши вошёл в крытый дворик. Плеск воды эхом ударялся о каменные стены, заглушая тихие, крадущиеся шаги. Хоть и понимая, что его уже заметили, всё равно прикрыл веки, в следующее мгновение оказавшись за спиной. Дымка тумана плавно рассеялась, как и повернулся мужчина. Хасэгава Аоки выжидающе посмотрел в глаза напротив. По влажным, склееным от влаги тёмно-русым волосам, бровям и загорелой коже всё ещё текла жидкость. Обсидиановые омуты опустились на приоткрытые губы, он шёпотом произнес: — Вы сейчас были таким властным и будоражащим… — дотянувшись до полотенца, принявшись промакивать полуобнажённое тело, слегка надавливая. — О? — Мгм… — садясь на скамью рядом. — Будете брать ответственность? — задержав взгляд на идущих немного по диагонали, выделяющихся сухожилиях на линии пресса. Мысленно скрежетая зубами, благополучно сдержал порыв припасть к влекущему губами. — Какую? Хэ Ши цыкнул, мигом потеряв хищную ауру. — Что вы… Хасэгава Аоки рассмеялся, взяв с соседней бочки серую рубашку. — Тебе так сильно понравилось? — Выглядели как генерал, тренирующий армию перед кровопролитной битвой. Очень впечатляюще. Весь ваш вид и слова были пропитаны безоговорочной победой и вселяли небывалую силу духа. — зашнуровывая тесемки. — Ваша жёсткость такая волнительная и совершенно не пугающая. Я бы хотел ринуться в бой и принести вам победу, чтобы потом вы меня похвалили. Я вдруг понял, что был слишком глуп в то время, когда вы меня тренировали… мне нужно было наслаждаться вашей строгостью и приказами, а не бояться вас расстроить и расстраиваться. — Так тебе нравятся властные люди, да? — Мне нравитесь вы. — остановившись, поднял взгляд. — Давайте я найму вас навсегда? — М? — С таким наставником они точно хорошо обучатся и будут знать, как действовать в любых ситуациях, будут знать, как защитить себя и как защитить дорогое им окружение. Вы будете заботливо поставлять истину в их головы, взращивая сильных и духом и телом людей. — Так я уже. — Это другое, вы приезжаете на время и снова исчезаете на месяца. Давайте я найму вас насовсем? — с полуулыбкой. Хасэгава Аоки задумался, скрестив и притянув к себе ноги: — Какова цена? — Этот благодетельный господин Хэ будет очень щедр. Буду обнимать вас, улыбаться, могу даже иногда целовать, пока никто не видит. — шёпотом. — Мне кажется хорошая сделка. Но вообще я могу много чего делать, стоит вам только попросить. — подмигнув. — А где я буду брать золото, чтобы делиться с тобой, если стану учить только здесь? Мужчина расстроенно насупился, уложив руку на чужое бедро. — Совсем забыл… — круговыми движениями поглаживая по внутренней стороне. Хасэгава Аоки прыснул. — Когда вы отправляетесь? — обвив свободной рукой за талию, тесно прижимаясь. — А что такое? — Я по вам… — его глаза заблестели от влаги. — …скучаю. — продолжительная подавленность этого создания вновь открыла всё запрятанное. — Я тоже по вам с Джуничи скучаю. Жить одному в таком большом доме… одиноко. Хорошо хоть Акияма составляет мне компанию. — Когда вы отправляетесь? Прошло уже два месяца, вы ведь собираетесь уже обратно? Он покачал головой, издав отрицательное «у-у». — Правда? Вы правда можете побыть со мной ещё немного? — Могу. — Если вы останетесь ещё хотя бы на минуту, я вас съем. — покусывая за плечо. — Ткань этой рубашки не очень чистая. — Мне всё равно. — расстроенно отстранившись. — Я планирую погостить ещё месяц или два, но не больше. Прости. — Господин Хираи вас не будет ругать из-за того, что так надолго пропали? — Нет конечно, я же отпрашивался. — Мне было очень тоскливо целый год без вас. А вы грустили? Аоки, вы всё ещё грустите обо мне? — … — Нет? «Разве я когда-нибудь могу прекратить?» — А ты как думаешь? — Мне кажется, я вам больше не нравлюсь… — обидчиво. Хасэгава Аоки уже открыл рот, но его перебили. — Но вообще всё правильно. Это правильно. Это я глупости говорю. Это правильно, что со временем они всё-таки угасли. Я думал, что тоже смог погасить свои… но… — спрятав лицо в ладони. — Малыш, ну как ты можешь такое говорить? — Я просто скучаю по своим любимым родителям, это не потому, что мне снова больно. Это не потому, что за эти несколько лет я ещё не встретился с предназначенным мне, и не из-за того, что я вновь так сильно хочу быть вашим. — сдавленно. — Я снова веду себя отвратительно. Как мне со всем этим справиться? — Иди ко мне поближе. — перекинув ногу через скамейку, садясь боком и притягивая. — Моя боль никуда не ушла. — уткнувшись в грудь. — Знаю. Твоя боль не уйдёт, малыш, даже если ты отомстил. — поцеловав в алую макушку. — Прошёл только месяц, дай себе время прийти в себя. — Вы были таким властным, отдайте мне приказ, чтобы я отстал от вас навсегда и никогда не смел причинять вам боль. — вдыхая солоновато-освежающий запах Ледяного моря, исходящий от этого человека, мечтая пропитаться им насквозь. — Могу только отдать приказ, чтобы малыш был счастливым. — … Хэ Ши потёрся щекой, когда его обняли ещё крепче. — Позвольте мне сегодня быть вашим. Хотя бы день. Хотя бы несколько часов или минут. — умоляюще прошептав. — Мне так плохо, а с вами… всегда так хорошо. Хасэгава Аоки молчал, пока волны колющей боли расходились внутри, словно от брошенного на поверхность водоёма камня. Вслушиваясь в переливистое щебетание наслаждающихся солнечными лучами семейства варакушек за пределами дворика, Хэ Ши ожидал приговора, пока его сердце совершало удар за ударом, намереваясь вырваться и улететь, как будто являлось заключённой в клетку птицей. — Либо прогоните меня, чтобы я не докучал. — потеряв всю уверенность спустя почти пять минут гнетущего молчания и поглаживания по волосам. — Меня следует хорошенько проучить за все мои ужасные мысли и желания. Совершенно не умею держать себя в узде. Совершенно не хочу становиться взрослее и брать ответственность за все свои поступки, лишь совершаю ошибки. Наивный глупец, которому за все его действия только предстоит расплачиваться. Я буду расплачиваться за свою глупость, уверен, всё не может быть так гладко. Почему никак не научусь опираться на будущее, а только желаю томиться в настоящем?.. — Малыш... — тихо выдохнул. — Разве мой… разве мой малыш не живёт, коря себя день ото дня в ожидании, смотря в неизвестное будущее, пребывая в страхе? Раз ты так винишь себя, то почему не можешь воспользоваться минутной слабостью? Долго тренируя собственное тело и разум в выдержке… почему бы… почему бы не дать себе немного награды, когда твоё сердце так этого просит? Почему ты коришь себя из-за того, что так хочешь жить по другому? Почему коришь себя за желания? Тебе… тебе больно… поэтому тебе хочется… хочется заглушить боль, дав себе то, не получив которое станет ещё больнее. Малыш, ты так себя ограничиваешь, но я… я бы хотел дать тебе всё, чего ты так просишь, но я не могу. Понимаешь, мой дорогой? Не имею никакого права. Не имею права на многое, не имею права. Хэ Ши зажмурился от ощущения вонзённых в глазные яблоки игл. — Мой малыш… я готов взять все твои желания на себя, но разве это уменьшит твою боль, когда ты вновь вернёшься к прежнему состоянию? Когда вновь возжелаешь послушно дожидаться уготованного? «Ты всегда так обижаешься на меня, но я ведь… хочу сберечь тебя от самого себя. Даже… даже если бы я когда-нибудь набрался смелости, даже если представить, что я мог когда-нибудь набраться смелости, если отбросить все запреты и всевозможные факторы, я бы всё равно не смог. Потому что… потому что ты будешь сильно себя корить». — Вы всегда ведёте себя странно. Когда я вас отталкиваю, вы всё время провоцируете, но стоит уже мне к вам приблизиться, как Аоки ошарашивает меня, проводя чёткую линию, когда до этого были таким бесстыдным, постоянно её переступая. Почему вы не можете просто её разорвать и забрать, что я вам предлагаю? Почему ваше бесстыдство такое поверхностное? Какая разница какие ещё грехи прибавятся к уже имеющимся, если главный всегда будет иметь большую важность? Вы же сами говорили, что я не знаю, что меня ждёт и… — внезапно замолчав, помрачнел. — Всё. — поднявшись, он отвернулся. Хасэгава Аоки нахмурился. Его внутренности будто наматывали на палку, продолжая с усилием стягивать. — Что-то я слишком далеко захожу. — утерев слёзы, рассмеялся и, зачерпнув пригоршню тёплой воды из бочки, плеснул в глаза. — Веду себя отвратительно. Вам наверное неприятно, а я только о себе и думаю. Говорил же прогнать, если не нравится, что вы терпите… — пробурчал под нос. — Пойду проверю Сэцуко, думаю, он испугается, если, проснувшись, не увидит меня. Хоть там и Сяо Сяо, но всё равно… — придав голосу будничности. — Спасибо, что продолжаете спать по ночам рядом с ним, ведь так он чувствует себя в ещё большей безопасности… я вот… всегда с вами чувствую себя в безопасности. — Что ты почувствовал? — М? — посмотрев в глаза, привычно улыбнувшись. — Что почувствовал малыш только что? — перекинув ногу обратно. — Нежелание, раздражение, ярость, отвращение, брезгливость? Что из этого ты сейчас почувствовал? — Ничего. — пнув носком сапога камешек. — А почему ушёл от меня, когда ничего из этого я не чувствую по отношению к тебе и твоим поступкам? — Не уходил, всё ещё тут стою. — покусывая губы изнутри, смотря на капли влаги на рукавах чёрного халата. — Сильно устал? — Наставник сказал, я могу больше не брать заказы. Наша сделка завершилась, и поэтому вполне могу уйти. — Ты уйдёшь? — Не знаю. Я считаю, у меня всё ещё недостаточно золота, чтобы содержать эти владения и обеспечить такое количество человек. Думаю, пока что останусь. — Кроме меня ведь ещё есть люди, жертвующие школе золото… власть Хуохуань, твой наставник, есть ведь ещё… бывший глава клана У? Всё ещё мало? — Хочу ещё больше золота. — улыбаясь шире. — …подарите мне судно, может тогда перестану кровожадничать. — Откуда тогда мне брать золото, чтобы радовать тебя? — покачав головой. — Наверное стоит продать дом в империи Хао, потому что с делами там покончено. Не хочу возвращаться в те земли. — Как это? Совсем не хочешь? — А что мне там делать? — Ну… хотя бы навещать вот… господина У. — Зачем мне его там навещать? — рассмеявшись. — Дядя У раз в год возвращается в Хуохуань, тут и встретимся. Хасэгава Аоки вздохнул, пожав плечами. — Мне кажется, здорово иметь в каждой империи по имению. — Это безумно дорого, вы чего? Мужчина прыснул. — Ладно, глупость сморозил. — А вообще… у меня только на острове нет дома, а так, даже в Цехуа имеется. — пристально следя за реакцией. — Как нет? А как же твой гостевой домик? — Это ваш. — Он твой. — Документы передайте и будет моим. — Без проблем. — Вот как заявлюсь к вам со своей женой в этот домик, что будете делать? — Женой? — Мне всё больше кажется, что это будет женщина. — Почему? — Не знаю. Просто кажется. Ещё я знаю, что буду её любить, какой бы она ни была, даже если избивать меня будет или унижать. Есть женщины и пострашнее мужчин, знаете ли. — Что за мысли у тебя? — Люди жестокие, не думаете же вы, что мир одарит меня милостью? Вот узнает, какой я подлец, и всё. Будет презирать и считать ничтожеством. Скажет: «зачем мне мужчина, мечтающий оказаться в объятиях другого мужчины? Зачем мне мужчина, который льёт слёзы? Я и сама могу». Не понравлюсь ей и всё. Прогонит меня и знать забудет. Я же не могу нравиться всем... Сколько я уже встречал людей, которых один только мой вид приводил в бешенство… У каждого человека разные вкусы. — Глупости говоришь. Наверняка такого не произойдёт. Да и те люди были неправильными. — растянув уголок губ. — Ну, тогда… — щурясь. — …она полюбит меня с первого взгляда, так же, как и я когда-то. По уши влюбится, будет со мной очень кроткой и нежной, будет каждый вечер благодарить судьбу, что сплела наши души. Вы будете ревновать? — Буду очень рад за тебя. — … — А ревновать? — Буду рад за тебя. — А к мужчине? — М? — А если это будет мужчина, будете ревновать? — Для меня главное, чтобы ты был счастлив. — Этот мужчина будет меня любить. Очень сильно. Будет целовать, обнимать, когда захочет, а я буду поедать его энергию, исполняя все сокровенные желания. — Это же хорошо. — Вам всё равно? — Главное, чтобы не обижал тебя. — потерев ноющий загривок. — А если будет бить и издеваться? Вы тогда вмешаетесь? Если не будет любить. — Как тебя можно не любить? — С вами невозможно разговаривать. Говорю же, все люди разные. Хасэгава Аоки почесал запульсировавшее болью веко, хмыкнув. — Думаю, этот человек полюбит тебя сразу же, так же, как и я когда-то. Думаю, эта любовь будет настолько крепкой и пылающей, отчего он сможет переступить все свои принципы. Думаю, он будет тебя защищать и благодарить за твоё существование всех и вся. Будет безмерно благодарен и предан, желая только тебя, уверен, одарит тем, чего ты и заслуживал всегда. Крепкой заботой и любовью, опалит своими чувствами… — Вы про себя рассказываете? — перебив. — Не-а. — Вообще отправлюсь в Цехуа и буду там искать. — Почему? — Потому. — О. — Вот и будет вам «о». — О. — Ждите, когда заявлюсь в свой гостевой домик. Мужчина прыснул, но, поймав уязвлённый взгляд, попытался сдержать смех. — Сразу с тремя цехуанцами заявлюсь. — Почему с тремя?! — не сдержавшись, хохоча. — С четырьмя. У Шаха Шиида двое мужей и одна жена, чем я не Шах? Вот к вам и заявлюсь. Только мы там не поместимся, поэтому попрошусь в вашу постель. — Надо тогда расширить домик. — уложив локти на колени, немного согнулся, прикрывая рот руками, скрестив те меж собой. — Я не понимаю, что вас так веселит. — сквозь зубы. — Прости. — прокашлявшись. — Что-то я не вижу в вашем взгляде раскаяния, неужели совсем плевать? — Прости, я больше не буду смеяться. — не меняя позы. — … Сделав шаг навстречу, Хэ Ши расставил ноги, наклоняя корпус на один уровень с глазами. — Хотите? — Что? — Что-нибудь. — Проголодался немного. — потянув за пояс, усаживая на себя. — … — Так… откуда у тебя дом в империи Цехуа? — А что? — обводя контур губ ногтем. — Да вот, ревную, что кто-то дарит тебе подарки дороже, чем мои. — поцеловав подушечку пальца. — Сумма ваших подарков намного больше. — чарующе улыбаясь, пока в груди разливалось тепло. — Ваши подарки самые важные и дорогие. Самые желанные. Так сильно мне нравятся только ваши подарки. Да и, думаете, такой богатый господин, как я, не может себе позволить приобрести дом? С чего вы взяли, что мне его кто-то непременно подарил? Разве имею я перед кем-то важным заслуги, чтобы меня одаривали такими подарками? «Твоё рождение это уже заслуга». — … Мысленно ругая себя, Хасэгава Аоки подался вперёд, коснувшись прохладных губ своими, почти сразу же отстранившись. Хэ Ши облизнулся. Уголки его глаз довольно изогнулись. — Так… почему мой малыш ушёл от меня, когда я никогда в жизни не подумал бы его прогонять? — прислонившись лбом к щеке. — Мне просто кажется… — он вздохнул. — …кажется, что я слишком надоедливый. И веду себя всегда ужасно. — утерев скатившуюся слезу. — Ты меня обижаешь такими мыслями. — Я… я знаю, что вы так никогда бы не подумали, п-потому что знаю, что Аоки очень дорожит мной… но мне просто плохо. Мне стало противно от себя, потому что я веду себя чересчур высокомерно и требовательно, когда не имею на это никакого права. Не имею никакого права что-то у вас просить и предъявлять претензии, но ничего не могу с собой поделать и в один момент начинаю вести себя ужасно, обижая вас. Я ужасный, эгоистичный подлец. — Мой малыш очень хорошо себя ведёт. — прикрыв веки. — Ты прекрасный, властный маленький господин. — Вы бы никогда ничего не сделали первым, если бы я не просил. Я всегда прошу. Всегда выпрашиваю. Всегда надоедаю. Всегда навязываюсь. Даже если я знаю обо всём, мне не удаётся сбежать от этого горького ощущения навязанной обязанности. — Как это? А кто всегда просит поцелуи? Кто поцеловал тебя первым? Кто обнял тебя первым? Кто предложил научить тебя бою? Кто заговорил с тобой первым? Кто увязался за тобой? Кто вечером поднялся с постели и отправился на Север, чтобы попытать удачу и повстречать тебя в лапшичной? — … — Ну чего ты? Всё ещё сомневаешься? Кто всегда ждёт вечерами того, кто внезапно появится из ниоткуда и попробует на меня напасть? — Это было один раз. — расстроенно. — А я теперь жду всегда. — Не могу так делать всегда, единственное, что могу, это переместиться в вашу усадьбу. Просто в тот раз я точно знал, что вы будете дома. — опустившись на плечо, крепко обвивая за шею. — Давайте сегодня вернём наши тренировки? Я хочу с вами потренироваться. — Хорошо. — Будете таким же, как и на тренировочном поле? — А ты не испугаешься? — Я вас не боюсь. — Правда? — ласково улыбаясь. — Угу. — наслаждаясь поглаживаниями по спине. — Побудешь сегодня моим? — вызывая тихим шёпотом непомерный трепет. Хэ Ши приподнял голову и, находясь какое-то время под тяжёлым взглядом, кивнул. — Простите. — Ну-ну. — успокаивающе. — Всё хорошо. — Я всегда думаю только о себе, забывая о чувствах других. — Не забываешь. — Чувствую, как вам больно. — Не больно. Мне очень приятно быть с тобой. Я очень счастлив рядом с тобой. — Вы лжёте. — переплетая тесемки серой рубашки меж собой. — Малыш, запрещаю сегодня думать о плохом, думай только о хорошем. Не ройся в мыслях, пусть они оставят тебя в покое. Позволь себе забыться. Хотя бы на чуть-чуть. — Ну… если сделаете так же, как и пару минут назад, тогда исполню приказ. — Ты с самого начала так планировал? — поцеловав заплетённые алые пряди. — Давайте проверим как там Сэцуко, а потом немного позанимаемся. — С ним всё хорошо. Господин Иори отдыхает рядом. — А-а. Ну, тогда обнимайте меня ещё крепче. — с облегчением. — Не ограничивайте себя. Дайте мне всю вашу ласку. — А целовать можно? — Нет. — Жаль. — вдыхая аромат. — Но если вы не будете спрашивать у меня разрешения, значит я ничего не знаю и не делал, и это вообще не считается. — … Глядя на сощуренные в улыбке узкие глаза, Хэ Ши прыснул. — Ладно, я пошутил. Хасэгава Аоки аккуратно приподнял за опущенный подбородок, смотря на губы. — Правда пошутил. — отстраняясь. Мужчина хмыкнул. — Честно пошутил! — Мгм. — крепко прижимая к себе. — Это всё на вашей совести. Я не виноват. — Не виноват. — вновь припадая к приоткрытым губам, пожелав ввести кончик языка. — Куда это вы? — сцепив зубы. — М? — Так нельзя. — Кто сказал? Если только я буду тебя целовать, тоже не считается. Заливисто рассмеявшись, сбегая ниже, он уткнулся в грудь, пробурчав: — Это вы хорошо придумали. — Куда ты всё… — А ну кыш! — посмеиваясь. — Говорю, нельзя! Вы зачем меня заставляете? Перестаньте! Нельзя! Я этого не хочу! Пха-ха-ха-ха! — … — Для достоверности. — шёпотом, подмигнув. — Ши Сянь Хэ сегодня мой. Поэтому, такому негодяю как я, можно всё. — взяв за затылок. — Тоже для достоверности. — он уже хотел снова поцеловать, но, заметив ещё одну слезу, остановился. — Ты чего? Хэ Ши зажмурился, покачав головой. — Я больше не буду. — обеспокоенно. — Я тебя напугал? — Я… я просто вспомнил… — Что? — Не скажу. — вытираясь рукавом. — Это не потому, что… не потому. Это всё из-за ваших тренировок. Несколько мгновений раздумывая и поняв, что к чему, лишь тихо выдохнул: — Прости его. — Не буду. — всхлипнув. — Он тебя любит. — Не любит. И вообще мне стало грустно не из-за этого. Я его не помню и никогда не грущу. Хасэгава Аоки вздохнул. Склонившись, устанавливая зрительный контакт, улыбаясь спросил: — Раз у нас сегодня день, когда можно говорить что угодно, отпуская тяжесть с сердца… я тебе правда с первого взгляда понравился? — поцеловав в покрасневший уголок. — … — Хоть вы и выглядели злым, но от вас не исходило ощущение, что вы можете навредить. Вы так долго на меня смотрели, и я даже не сбежал, но когда Аоки со мной заговорил, я немного испугался. Когда мы увиделись во второй раз – сильно заинтересовали. В третий я был слишком взволнован. Перед четвёртой встречей не мог заснуть, а после пятой всё, о чём мог думать – были только вы. Мужчина прикрыл заслезившиеся глаза, сомкнув губы. — А я вам правда сразу понравился? Он кивнул, шумно дыша. Некоторое время рассматривая ярко багровую кожу под веками, терпя выкручивающую боль, Хэ Ши со всей нежностью произнёс: — Aoki – śĥŭo tü sĥŭoto sĥo. Cui tĥu tŭ śĥŭo. Cui tŭ śĥŭo śĥŭŭo? Cui tĥu tŭ śĥŭo? Aoki – śĥŭoto sĥo tü śĥŭo! — A? — взглянув. Хэ Ши прыснул. — Цехуанский? — Только не говорите, что вы и его знаете. — Не знаю. — Aoki śĥŭo tü sĥŭoto sĥo! — придав голосу мягкости, радостно улыбаясь, Хэ Ши принялся напевать на манер детской песенки. — Cui tĥu tŭ śĥŭo! — огладив шрамы. — Cui tŭ śĥŭo śĥŭŭo? — ущипнув за щёку. — Cui tĥu tŭ śĥŭo? — в конце чуть не засмеявшись, но, взяв себя в руки, торжественно закончил. — Aoki – śĥŭoto sĥo tü śĥŭo! Пха-ха-ха-ха! Хасэгава Аоки смотрел в лучащиеся задором обсидиановые глаза, слыша только дробный гул. В этот раз от каждого удара в барабан по телу расходилась боль, и, если бы не глушащая её улыбка напротив, он бы наверняка не сдержался, громко от той взвыв. — Теперь вы точно никогда не узнаете. Я запрещу Сяо Фэну вам рассказывать. — А если я выучу и этот язык? — шёпотом, отведя взгляд. — На слух вы не разберёте всех слов. — приподняв за подбородок, крепко чмокнул в щёку. — Я вас там ругал. И вообще я её только что придумал. — Ну и правильно, такого негодяя нужно только ругать. — Вы хороший. Ну и чего вы… я ведь хотел вас так развеселить… — А чего я? — рассмеявшись, он резко поменял направление, и предназначавшийся для другой щеки поцелуй попал прямо в губы. — Вы мне так зубы… — Малыш, не двигайся. Это я… я делаю, не ты. Поэтому… не считается. Сейчас я тебя заставляю, это не твоё желание, а моё. И вини потом меня, а не себя, хорошо? — дождавшись короткого кивка, продолжил нежно перебирать пряди, поглаживая затылок. — Вини во всём меня. Всегда вини во всём меня. — А давайте вы… — прервавшись из-за проникшего в рот горячего языка, замер, в который раз сокрушаясь на свою участь. — …если вы… Хасэгава Аоки покачал головой, с неприсущей его привычному поведению неистовостью целуя прохладные губы. Никогда не выпуская томящегося в клетке зверя, сейчас он лишь расслабил туго натянутые цепи, давая тем самым простор для действий, в которые решил вложить все запертые чувства. — …продолжите в том же духе… — чужая рука на талии сжалась крепче. — …я вас съем. — находясь под обволакивающим всё естество теплотой взглядом, обречённо заключил, обхватив лопатку и вцепившись пальцами в плечо, почти что проскулив.                                        *** Решив скатиться с перил, Хэ Ши чуть от испуга не свалился в конце, когда из-за перегородки вышел мужчина. Он поспешил прочистить горло и, делая вид, что проверяет прочность, постучал носком сапога, бурча под нос что-то неразборчивое. Смотря недовольным взглядом, Ци Гуань сдержал порыв закатить глаза, под которыми залегли почти что фиолетовые круги из-за бессонных ночей, больше не имея на это сил, нежели желания. От каждого шага колено ужасно ныло и надрывно кололо, будто острые осколки льда вонзались в плоть глубже. Кое-как дойдя до дивана и в буквальном смысле свалившись, указал кончиком трости сесть рядом. Хэ Ши послушно последовал приказу, улыбнувшись вошедшему с отваром Дун Фэну. Мужчина блекло смотрел на своё вымотанное отражение в глубокой чаше. — Если когда-нибудь увижу вас в таком виде, знайте, вы меня опозорите. — он передёрнул плечами, сделав глоток, тягостно выдыхая. Дун Фэн помог собрать коричневые волосы в нетугой пучок, после чего сел около Хэ Ши. — Здесь вполне может уместиться до ста человек. Если хочешь больше, можно сократить тренировочное поле и построить уже там. Плюс ещё тридцать мест. — Думаю, пока хватит. Сколько я должен? — За тебя уже заплатили, не спеши расставаться с заработанным, прибереги для других нужд, они тебе понадобятся. — Кто? — Я так сразу и не вспомню. — почесав подбородок, хмурясь от раскалывающей виски боли. — Как, кстати, ваши успехи в изучении языка? — Нормально. — расплывчато ответил Хэ Ши, послав юноше мысленный сигнал. — Старательно занимаемся. Ци Гуань кивнул, прикрыв веки: — Цехуа, Хао, Хуохуань, можешь даже своему его обучить, но на языке правящих семей в Чэнян разговаривать запрещено. — Я и не говорил. — обидчиво. — А я предупреждаю. — Вы заболели? — Чего? — недовольно. — Я никогда не болею. Бессонница. — О. Дун Фэн притянул к себе Хэ Ши за плечи, проговорив: — Господин хорошо поддаётся обучению и уже владеет письменностью, у него совсем немного проблемы с произношением, так как наши языки по звучанию схожи, поэтому он иногда и забывается, и мешает слова, а так у него всё хорошо получается. — Ты за него отвечаешь. — выпив залпом, скривившись. — Я сам могу за себя отвечать… — Ага. Можешь, но он будет отвечать за тебя. Через три месяца я отправляюсь в Хао. — О. — Поедете со мной? — Как скажет наставник. — Поедете. — Только… — Через пару недель отведу вас к учителю снова. — не давая договорить. — Он расскажет, как правильно использовать энергию без всяких последствий. — О. — Об обязанностях своих помнишь? — глядя на удерживающую чужую руку кисть. — Угу. — Сколько тебе времени нужно, чтобы ты смог вернуться к привычному темпу жизни? — Наверное день. Я… в этом году… — хмурясь. — …в этом году… ничего… почему-то ничего не было. — Как не было? — подняв взор. — Ну… я… вернулся двадцать шестого, и ничего не было. — И что? — Боюсь, что в этом… тоже не будет. — потухше. — Разве не надо радоваться? Не придётся страдать. Хэ Ши отрицательно мотнул. — Спрашиваю в первый и последний раз, мне нужно быть с тобой, или ты справишься сам? — Сам. — сразу ответил. — Я буду с ним. Ци Гуань посмотрел на Дун Фэна без всякого выражения на лице. — Буду с ним. — с натянутой улыбкой повторив. — Ну, будь. — Буду. — Будь. — Буду. — видя беспокойство в глазах. — Будь. — тем же тоном. — Я… могу с-сам. — Нет, ты будешь с ним. — Да, он будет со мной. — … Хэ Ши вдохнул, смотря на голые полы. — А я… могу здесь всё обустроить по своему вкусу? — Можешь. — Спасибо. — Циншань Шангуань принадлежит тебе, незачем спрашивать разрешения по пустякам. Найти это место можно только имея при себе ядро зверя. Оно безопасно, поэтому будете жить теперь здесь. — А вы? — А что я? — Не будете жить здесь? Мужчина перевёл угрюмый взгляд с Дун Фэна на Хэ Ши: — Вообще не планировал. — О. — расстроенно. — Иди, приготовь мне рыбу. Хэ Ши тут же поднялся, поджав губы. — Только так же, как год назад готовил на Севере! — бросил вслед, преградив тростью путь другому. Дун Фэн сел обратно. — Не разрешай ему не спать по ночам. — спустя минуту. — Он спит. — Как это спит? «Если бы он спал, тогда и я бы спал!» — Он спит по ночам, но когда просыпается, заснуть уже не может. Чтобы не тревожиться, вы сделали правильный выбор, только находясь от него на расстоянии, последствий можно избежать. — Что тебе нужно? — решив не ходить вокруг да около, устав играть в гляделки со статуей в лице этого существа. — Позвольте встретиться с учителем Бэем наедине. — Ты не нашёл, что искал, в информации, которую я тебе дал? — Нет. — Ладно. Я выделю тебе время посекретничать. — Благодарю. Ци Гуань фыркнул. Его глаза изогнулись. — Удивлён, что он до сих пор не знает. — с присущим ехидством. — Знает. Просто не говорит. — О как. — Вот так. — вздохнув. — Найти противоядие от яда, название которого даже не знаешь, не имея на руках и состава, поразительно сложно. Не думал, что лучше посоветоваться с людьми, разбирающимися в этом? — Я в этом разбираюсь лучше, чем кто-либо другой. У меня достаточно познаний в симптоматике, как в острые периоды, так и в привычной жизни. — Учитель Бэй дал мне те свитки. Вряд ли он скажет тебе что-то ещё дельного. Поэтому и советую обратиться к клану У. — Не думаю, что это мне поможет. — покачав головой. — Глупость не принимать помощь, даже если считаешь людей врагами. Не забывай своего истинного врага. — … — Зверь никогда не станет твоим союзником, а вот человек очень может. — не сводя жёсткого взгляда. — Наставник меня неправильно понял. — чёрные глаза сузились. — Я не считаю людей врагами. Не хочу даже пробовать, потому что знаю, в клане У мне не помогут. — безэмоционально. — Ох. — заулыбавшись звериной ухмылкой. — Оказывается, я тебя просто неправильно понял. — Да. Все кругом отчего-то всегда меня неправильно понимают. Я не испытываю к ним ненависти настолько, чтобы ставить свои обиды на передний план. Будь у меня хотя бы капля надежды, я бы сразу к ним обратился. — В конце концов, этим ядом заразил человек, не стоит рубить с плеча. — Наставник, я… — Нет. Мне прекрасно известно, что ты. — … — После серьёзных падений коленные чашечки очень сильно болят. — Я вас понял. — Просто напоминаю. Маленький театр: — Следите за ногами. — Я слежу. — Если вам удастся предугадать удар – тогда я вас поцелую. — Хорошо. — со всей серьёзностью. Хэ Ши, не переставая улыбаться, выводил по дуге, поднимая то правую, то левую ногу, прицеливаясь. — А давай повысим ставки? — Что вы хотите? — заинтересованно. — Расскажешь мне ещё в придачу перевод той песенки. — наблюдая, как напрягаются мышцы. — Хорошо. — Угу. Я готов. — решительно. Только опустив левую ногу на землю, Хэ Ши направил несильный удар кулаком в лицо. Он зашипел, когда мужчина прикрылся рукой, после неверяще воскликнув: — Как вы могли попасться на такую уловку?! Хасэгава Аоки обречённо рассмеялся, Хэ Ши же, в свою очередь, недовольно бурча, принялся осматривать. — Как вы могли? — нервно улыбаясь с обиженного выражения на лице. — С ума сойти, вы пропустили мою атаку. — схватив за щёки, звонко поцеловав кончик носа. — Давай ещё раз. Прыснув, Хэ Ши покачал головой. — Давай ещё раз попробуем. — Я вас итак поцелую, но только вечером. — заметив за деревом прячущегося ребёнка, поманил к себе. — Когда Сэцуко уснёт. — прошептав на ухо. — А перевод? — Ну-ка иди ко мне… — побежав навстречу. — Чего ты там прячешься? Иди ко мне, мой дорогой! Надо было сразу подойти, как только проснулся! — Малыш, что мне сделать, чтобы ты сказал мне перевод? — Сто тысяч таэлей, и я расскажу! Приходите, когда разбогатеете ещё больше! Я буду вас ждать! — … ————————— Нервно теребя в руках шнурок от пояса на штанах, Хэ Ши покусывал губы, стараясь таким образом контролировать норовящие лукаво растянуться уголки. — Не знал, что у благодетельного господина Хэ понимание цифр имеет отличное от всех значение. — А? — повернув голову. — Хватит ли мне пальцев двух рук, чтобы дойти до одного? — Не понимаю, что молодой господин У имеет в виду. — всё-таки обезоруживающе улыбнувшись. — Если говорил один раз, значит, было один раз. Всегда считается только первый, ты разве не знал? — … — Такой большой, а простейших вещей не знаешь. — ткнув в щёку, рассмеявшись. — ... — Можешь поблагодарить старшего брата за то, что он научил тебя правильному счёту. — ласково поглаживая по голове. — Спасибо. — Обращайся. — подмигнув. — Старший брат всегда открыт для тебя. Всегда научит правильному счёту. —————————— ¹Мой Аоки – самый дорогой! Важный и родной, Кто же самый дорогой? Кто любимый и родной? Мой Аоки – самый дорогой!