Начало весны. Личунь.

Двадцать лет назад. Спустившаяся на эти земли снежная буря улеглась только через неделю. Семь дней из бурых рвов падал снег, с каждыми проходящими сутками лишь усиливаясь, и если в первые дни после инцидента происходящее выглядело как снегопад, то в три последних – явление всё больше напоминало затяжной буран, который на империю Хао наслал какой-нибудь разозлившийся их действиями дух. В непроходимых местах сугробы достигали почти что груди взрослого человека. За городом же всякую дорогу замело, как и стоящий на пустыре треугольный камень оказался полностью погребён. На безлюдную подсвеченную снегом равнину капнули тушью, коей являлись несколько воронов, осматривающих свою привычную территорию на предмет пропитания. В обычные, не настолько запущенные дни те подъедали за дикими зверьми, выкапывающими из под земли не успевшие полностью разложиться останки, поэтому сейчас, за счёт холода и слишком уж буйных снегов, чужая «охота» была слишком затруднена. Царящую здесь ночную тишину нарушал странный шебуршащий звук и отрывистое, выдирающее из забытья, промозглое и грубое карканье. Один из воронов притих, а когда уловил дрожь земли, вспорхнул в небо, сбегая, оповещая собратьев об опасности. Клацанье когтями в недрах мёрзлой земли, напоминающее шуршащий скрежет, иногда перерастало в удары, от которых сыпучий снег всё больше расходился, кое-где даже появились углубления. Когда устрашающие толчки затихали, становился слышен жалобный скулёж, глушивший рвущийся рык очередного скобления. Спустя почти целый час любой звук прекратился на двадцать минут. Птица вернулась на ветку, чтобы в следующий миг вновь улететь от раздавшегося удара. Блёклые, горящие искры серебристой ци от барьера упали лучом холодного света на снег, озаряя сначала закапавшую из раны кровь, а потом и костлявую массивную лапу, утонувшую на цунь. Гибкое тело после рывка показалось целиком. На гладкой синеватой коже виднелись кровавые углубления, затягивающиеся новым слоем. Вытянутая тонкая шея изогнулась, обнажая голый продолговатый череп. Существо открыло зубастую пасть, выбрасывая на поверхность ещё больше скрывающей ци. В глубоких впадинах полностью чёрных склер не отразилось живой боли. Вдыхая свежий воздух, оно жалобно поскуливало, издавая горловой звук, сильно напоминающий писк детёнышей летучей мыши, смешанный с обороняющимся рычанием загнанного в ловушку зверя. Встряхнув головой, это существо принялось засыпать капли крови и вырытый проход задними лапами комьями снега, после чего, выпрямившись, бросилось прочь, удаляясь от далёких стен города, оставляя после себя лишь следы, скорее походящие на собачьи, нежели волчьи. С занявшимся рассветом и оставшимися позади сотнями ли, теперь уже белоснежный зверь начал потихоньку сбавлять темп, завидев вдалеке плетущуюся лошадь. Он остановился и, чтобы не спугнуть, поспешил принять человеческий облик. Серебристая дымка скрыла вселяющее ужас своей костлявостью и ростом создание, через мгновение показав обнажённого юношу. Карие, широкие и округлые глаза выражали дикий страх, но не прошло и минуты, как конечности, так и всё тело, удлинились, принимая комплекцию рослого мужчины. Наготу мертвецки синей кожи прикрыли постепенно появившиеся буро-красные одежды с вышитым белоснежным змеем на спине. Теперь в чёрных глазах плескалось безразличие. Мужчина потёр колющую от боли шею, всё ещё ощущая вонзённое в неё острие клинка. — Мерзкая гнида. — вспоминая отдельные и чересчур блевотные фрагменты. — Поганая тварь. — надевая головной убор. Подойдя ближе и огладив по холке изголодавшегося рысака, влил немного энергии для успокоения, и, запрыгнув в седло, бросил ненавистный взгляд в сторону давно исчезнувшей из поля зрения чужой империи, пожалев о скором завершении порученной миссии. — Если вынести приговор вечного тления в виду воздаяния за грехи, он будет сродни осквернению чистоты огня. — поморщившись, ударил по бокам, задавая направление. Тяжесть за все угасшие на его глазах жизни давила на плечи, выжигая каждого в памяти навечно: — Şhašata ļaela. Raaja weleŧa¹.                                            *** На лице Ци Гуаня отражался тяжёлый мыслительный процесс, пока он пересылал из одной чаши весов в другую гладкие камни.  В комнате было прохладно из-за распахнутого настежь окна, с улицы доносилось переливчатое щебетание скворцов. На небрежно сложенных в кучу, изученных до проговаривания каждого предложения в уме свитков, лежал открытый. Притянув к себе широко расставленные ноги, скосил мрачный взор на наклоненные в неряшливом угле штрихи с гласящей надписью «три луны». Придя наконец к решению и взяв кисть, вывел последнее имя. «В конце концов, это не моя битва? Умершим зачастую плевать на отмщение. Наша жизнь слишком поразительная, и как бы это самонадеянно ни звучало, но рано или поздно кара придёт за каждым. Для меня совершенно неважно, чьей рукой это будет сделано. Проживут они ещё на десять лет дольше или сгинут сейчас. Людям присуще безразличие, это только горе для определённого круга, остальным плевать. С точки зрения человека, находящегося в эпицентре событий, я вижу их вину. С точки зрения правосудия было совершено жестокое убийство над ни в чём неповинными. С точки зрения отмщения во мне бурлит жажда. С точки зрения благоразумия я не понимаю слепоты умеющих зорко видеть глаз. Кучка не умеющих разбираться в понимании лежащего на поверхности фанатиков. Трусы несчастные». Он вздохнул. — Бараны, блять. Если эта информация не будет использована в течении ещё десяти лет, тогда, двадцать лет спустя, возмездие в любом случае настигнет каждого, а пока я буду её хранить для тебя, Сянь Хэ. Было бы прекрасно, не понадобись она тебе. Надеюсь, ты поблагодаришь меня за терпение и отданную тебе возможность. Надеюсь, ты придёшь ко мне в здравом уме, если это дойдёт до твоих ушей или глаз. «Жестокость человеческого рода, его алчность, мнимая безнаказанность порождают истинный ад на земле. Люди сами создают себе ад. Власть уничтожает слабодушие. Истинного правосудия никогда не будет существовать. Всегда есть какой-то выбивающийся фактор, указывающий на заинтересованные стороны». «В спокойные моменты обретаешь какие-то надежды на благоразумие, но врождённую жестокость и безумие невозможно контролировать, только отвернёшься, а они уже творят чёрт-те что». «Есть удерживающие силы, но к власти неизменно будут приходить те, кого она лишает рассудка. К ней всегда будут стремиться. Так есть ли смысл хранить ещё какие-то надежды, если мы сами уничтожаем всё, до чего дотрагиваемся? Человечество это яд, от него нет противоядия. Неужели спасение только в уничтожении?» «Если разочаровываюсь даже я, то что чувствуют другие? Или этот Ци всё-таки слаб и уже давно смирился, желая больше того, чего никто в трезвом уме и не захочет?» — Чего ты хочешь, Ци Гуань, чего же ты хочешь? — тихим голосом, постукивая камушком по железной кайме. «Как жить в мире тем, кто хочет продолжать, когда даже у меня от действий других стынет кровь? Как жить обычным, не имеющим зрелого ядра людям, когда даже спустя столько времени их выделяют? Как жить, когда повсюду творится чёрт-те что? Как жить, когда мы сами нарушаем спокойствие? Как им быть и что чувствовать, когда они стараются просто выжить и наслаждаться крупицами обыденности, когда другие творят за их спинами чёрт-те что, приближая возмездие уже для всех?» «Невозможно контролировать всё. Невозможно контролировать каждого. Будь блюстителей порядка даже сотни тысяч, невозможно быть одним организмом, который хочет просто спокойно жить. У каждого свои желания и амбиции. Из сотни не желающих найдётся один желающий, из сотни обвинённых найдётся как минимум один невиновный. Два государства связаны обязательствами и нейтральны столетиями, но будет ли так всегда? Опасность может прийти и от другого народа, если им надоест быть таковыми».  «Люди не справляются сами, оттого позади них встают те, кому это под силу, но мы и тут умудряемся вонзать им в сердца ножи». «Из-за жадности люди из соратников становятся друг другу врагами». «Когда-то им надоест быть няньками. Когда-то им надоест быть няньками для нас? Грозит ли человечеству истребление, и стоит ли этому противиться, если своими действиями мы сами движемся к этому необратимому?» — Знамение рассвета, да? — усмехнувшись. «Из-за посеянного в его сердце семени теплоты возможно избежать заката? Из-за двухсот-трёхсот человек, протянувших руку, чтобы погладить, из десятков тысяч кишащих злобой прохожих, ему этого достаточно? Нет. Он забудет всю теплоту, когда тронут принадлежащее ему». «Это равновесие существо, обидев которое, нарушится всё. Он как порох, и если рядом появится искра, это создание забудет о благоразумии, показав миру истину в лице их самих, взрываясь, окропляя кровавым дождём. Он вернёт людям их собственные воплощения, примерит каждое к своему телу, проникнет в подсознание и принесёт то, что всегда несут они. Страх и смерть. Покажет им их настоящую суть». «Это кара, несущая смерть и полное уничтожение. Забытие». «Истинное зло, либо мягкосердие? Отражение мира. Что дают ему, вернёт и он. И, из-за того, что невозможно контролировать всё, одна ошибка запускает необратимый эффект. Невозможно поддерживать равновесие, когда то окажется нарушено. Как люди судят тварей, как судят непонятное им, так и правящая вечность и истинный судья вынесет приговор всему не по отдельности, а сгребая всех в одно целое». «Равновесие не может судить здраво, так как оно оказалось нарушено и начинает видеть человечество как одно целое?» «Не имеющие к нему отношения люди становятся единицей?» «Правитель один. Людей множество. Но когда равновесие оказывается нарушено… миллионы становятся одним? Один против одного? Нет же». «Он не один. Он всегда мнимо беззащитен, но пользоваться своей защитой будет лишь, когда его уже изранили». «Правильно ли это с точки зрения человечности и благоразумия, судить других за грехи, которые они не совершили? Правильно ли сплочать всех перед лицом этого так называемого верховного правосудия?» «Когда люди пропитаются ядом и станут сходить от него с ума, пришёл бы он, чтобы спасти тех, порождения которых считает своими детьми?» «Ши Сянь Хэ, ты… ты отражение мира и вместилище человеческих эмоций. Ты правитель. Ты безжалостный властитель судеб. Ты…» — Я не понимаю, пытаюсь ли я всё же оправдать тебя или же таким образом больше желаю отстоять право непричастных. «Я не могу понять ваше мировоззрение только потому, что я человек? Смогу ли я когда-нибудь понять его, а не просто смириться и принять?» «Шуан Шу, на чью сторону встал бы ты? Ты ведь наверняка примкнул бы к вечностям, не умри тогда. Пожелал бы такой человек, как ты, пропитанный отвагой и рвением, вцепиться в глотку любому, кто посягнёт на охраняемое тобой, принял бы ты такой исход так же, как принял я?» «В конце концов, они никогда не говорят о своих поступках как о точно верных. Они никогда не были людьми, и их первозданная мораль всегда будет нести в себе полное самоуничтожение. Они совсем не держатся за свою вечность и готовы разделить боль этого существа, отрекаясь от всего». — Чёрт-те что. Люди уже совершили непоправимое. Остаётся только ждать, когда чаша начнёт опускаться? — хмыкнув, привычно нагнетая обстановку. «Если я правильно понял, прикосновенность к родству способна нарушить равновесие. Ты выстоял в этот раз, но что случится потом?» — Ты ведь просто ребёнок. Ши Сянь Хэ то ещё дитя. «Люди будут всегда стремиться к выживанию из-за своей смертной сущности, поэтому так и страшатся чужой силы. Поэтому всегда будут выбирать большее, вы же держитесь за меньшее». «Когда его у вас отнимают или наносят ему раны, естественно, что вы показываете настоящее лицо. Ведь кроме семьи вам ничего и не нужно. Потому что у вас уже есть и сила, и вечность». — Вы защищаетесь при помощи своей силы, мы же, в большинстве случаев, имея её, желаем только нападать. «Ты просто беззащитное создание, которое никогда бы не стало защищаться? Нет, ты всегда будешь защищаться». «Создание, которое жаждет власти и поклонения? Нет. Тебе совсем на это плевать. У вас нет разделений на высших и низших в своих кругах. А уж желать поклонения от ненавистного тебе… не в твоём характере». «Ткач судьбы. Правитель. Властитель судеб. Сама судьба. Мир. Спасение. Воздаяние. Несущий смерть. Несущий кару. Равновесие. Судья». Перед глазами стоял этот комок неуверенности, тщательно пытающийся скрыть боль от потери родных за всегда нелепыми действиями и отговорками. «Никакой ты не беззащитный. Ты рождён убийцей. Ты рождён уже с когтями, хоть и не имеешь своего воплощения». «Зверь, коего из-за милой мордашки и поведения всегда принимают за безобидного щенка. Только болван будет считать тебя беззащитным, ты просто хорошо скрываешься». — Ты безжалостнее любого человека. — со всем недовольством, хоть и зная, что это только отчасти так. — Паршивец. Тебя слишком избаловал тот… тот… тот… — на его лице появилось презрительное выражение, губы ехидно растянулись и он тоненьким голосом медленно выплюнул. — …Сяо Фухуа! Ишь ты какой сердобольный! Что ж ты со всего Севера золото не собрал, лишь бы твоему племянничку хватило, и он ни в чём не нуждался? Твой племянничек обокрал тебя, а ты всё выскребаешь свои запасы! Блять! — швырнув камень в окно, спугнул тем самым всех птиц в радиусе десяти чжанов. — Твой любименький племянничек на тебя плевать хотел, а ты наверняка весь там убиваешься! Ну и поделом тебе! Ты же любишь страдать, вот и страдай! Великий искупитель всех людских грехов! Истинный благодетель! — показательно сплюнув. — Чжао, надоедливый, Фухуа! Чжао, любящий поистязать себя, Фухуа! Чжао, презирающий своего названного братца, Фухуа! Чжао, лицемер, Фухуа! Чжао, буду любить свою сестрицу, пока не помру, Фухуа! Чжао, умоляю тебя, будь с ним поласковее, Фухуа! Чжао, я люблю своего племянника, Фухуа! Чжао, мы ведь семья, Фухуа! Только попробуй продолжать так жить, и я тебя придушу. — прервавшись на несколько мгновений, фыркнул. — Чжао, оставь себе пять тысяч таэлей на свадебный подарок, Фухуа! — скрежетая зубами. — Чжао, я не знаю своего «братца», Фухуа! Чжао, закрою глаза на всё, Фухуа! Чжао, мою непоколебимость не сможет ничто сломить, Фухуа! Чжао, даже имя не сменил, Фухуа! Чжао, только попробуй ступить хоть на цунь от Севера и можешь навсегда забыть, что нас хотя бы что-то связывало, Фухуа! Ци Гуань расхохотался, но, резко замолчав, выцедил: — Кого ты запугать хотел? Чтобы ставить мне условия, Фухуа-гэ, тебе нужно было хотя бы делать вид, что тебе на меня не плевать. — со всей злобой. Откинувшись на спинку кресла, перевёл тяжелый взгляд на круглое массивное зеркало, стоящее на стуле. — Чжао, почему ты выглядишь как дворняжка, Фухуа? — шёпотом, огладив острые изумрудные листья заколки. Уголок его губ дёрнулся. Глубоко вдохнув, стараясь унять раздражение, мужчина опустил подбородок, глядя на свои бордовые одежды уже с обиженным выражением на лице. — Ши Сянь Хэ! — гаркнул так громко, что вновь вернувшаяся в гнёзда стая птиц с шорохом улетела. Дверь на втором этаже хлопнула, он услышал поспешные шаги, и спустя полминуты в кабинет аккуратно постучали: — Наставник? — не заходя. — Приготовь мне лапшу. — искоса скользнув по вышитому на алых рукавах дракону. — О. Ладно. — С мясом. — С мясом? — с нескрываемым удивлением. — С мясом! — ехидно повысив тембр голоса, передразнивая. Хэ Ши прочистил горло, издав лишь краткое «о». — Ты что, опять плакал? — Нет. — Ты что, плакал из-за того, что убил человека? — Нет. — безэмоционально. — Почему у тебя тогда глаза блестят и губы бледнее обычного? — … — Я… — часто заморгав. — Тебе стало жаль насильника, которого ты убил собственными руками, окунув в пучину страданий, заставляя обмочиться не только от страха, но и от боли? Ты серьёзно плачешь по человеку, пришедшему заказать чиновника, чью дочь он изнасиловал, но та смогла вырваться и сбежать, поэтому это отребье жить спокойно не могло, пугаясь от каждого шороха, ожидая, когда же в его дом ворвутся? — Нет. — говоря чистую правду. — Конечно, ты же безжалостный, для тебя недосягаемы такие чувства, как сострадание, ты не знаешь, что такое самоанализ. Ты не знаешь, что каждая смерть, даже самой гнили, всё-таки должна оставлять в груди хоть какой-то отзыв, ты же сделал и забыл, ведь для тебя это обычное действие. — Почему я должен думать о мусоре? — без всякого выражения. — Потому что это не просто мусор, а живой человек, которого Ши Сянь Хэ своими руками лишил жизни. Мусором его делают его поступки, но он всё-таки по происхождению всё ещё человек. — А вы часто думаете о мусоре, что оставляете после себя? Ци Гуань поперхнулся слюной: — Чего?! — Вы часто сидите в саду и оставляете скорлупу от тыквенных семечек, никогда их не убирая. Думаете ли вы, что дальше происходит с этим мусором? — Конечно, я думаю, что придёт мой дорогой ученик и уберёт его! — Вот. Я всегда убираю мусор. Какой смысл придавать значимость семечкам, когда внутри ничего больше нет? Осталась лишь скорлупа. Они не задумываются при жизни о поступках, желая лишь скрыть злодеяния, почему тогда должен думать я… — Почему ты опять плачешь? — перебив. — Я не плакал. — напряжённо. Ци Гуань скривился, махнув в прогоняющим жесте кистью. — Иди. Хэ Ши молча закрыл дверь. — Я спрашиваю у тебя причину, а не выражаю недовольство. — одними губами. — Что ты… вечно… как и… такой же как и этот!... Ши Сянь Хэ! — вновь повысив голос. Когда дверь открылась, перед глазами предстал, как он и предполагал, Дун Фэн. — Скажи ему, информацию по новому заказу уже принесли, а то я забыл. — Могу изучить? — Можешь, вообще в полдень явится Фанча, я планировал отправить тебя с ним. Этот Ци не встречал ещё ни одного человека, который был бы так же скрупулёзен, как он, подмечай любое его действие и высекай в памяти принцип работы. — Как скажет наставник. Господин ведь отправится со мной? — А я его что, съем тут, что ли, если он останется со мной? Молодой господин Фуюй, я, конечно, прекрасно осведомлён о вашей тесной связи, но давай ты начнёшь-ка понемногу приучать себя, что вы не можете постоянно быть вместе? Этот Ци осведомлён о вашей неотделимости, но ты же не планируешь не отделяться от него даже, когда он решит связать себя с кем-нибудь узами? — … — Или в брачную ночь будешь советы жёнушке раздавать, как и что лучше сделать? — … Ци Гуань махнул на эту безэмоциональную статую, которая вновь нацепила на себя неприглядные серые одежды, рукой, на что юноша кивнул, закрывая за собой дверь. Дун Фэн посмотрел на улыбающегося Хэ Ши, сузив веки. — У него сегодня плохое настроение. — шёпотом. — Раздражённее, чем обычно. — направляясь на кухню. — Надо было сказать, что прежде, чем раздавать кому-то советы, следует сначала меня хорошенько в этом плане изучить. — приобняв за талию, ласково улыбаясь и заглядывая в глаза. Алые косички рассыпались, следуя наклону головы. — Мне вернуться? Хэ Ши прыснул с озадаченности на этом лице. — Я думал, ты скажешь: «Если господин прикажет, я непременно приступлю к данному мне заданию». — Мне приступить? — … Хэ Ши недовольно заурчал. — Не переживайте, сбор информации не несёт в себе большой опасности. — Всё равно будь осторожен. — Всегда осторожен. Вы пока займитесь изучением языка. — Конечно, именно этим я и займусь! Язык Хуохуань мне непременно нужно хорошенько изучить! — Верно. — В империи Огненного Кольца самая высокая рождаемость людей с огненной ци, а я всегда мёрзну. Уверен, здесь мне и следует искать! — … — У Хасэгавы-доно тоже огненная ци. — Она совершенно не греет. — расстроенно. — И зачем это кому-то раздавать для меня советы? — Чтобы ублажить. — Но ведь это я должен ублажать. — Обычно, у людей жёны ублажают мужей, поэтому он так и сказал. — … — То есть, он хочет, чтобы меня ублажали? — шёпотом, минуя комнату с отдыхающим духовным зверем. — Наверное. — Но это невозможно. Как это? — Вам показать? — … — Ты такой развратник! — удивлённо. Дун Фэн тихо рассмеялся, когда его оттолкнули. — Я пошёл готовить лапшу. — Давайте я займусь мясом? — Я с развратниками не разговариваю. — Поэтому вам неизвестно такое понятие, как самоанализ? — Сяо Фэн! — ошарашенно, обернувшись. Юноша прыснул со смешинок в глазах напротив. — Я всё-таки расскажу Аоки когда-нибудь, что ты развратник, а то он думает, что ты чистый и невинный. — Конечно. Моё первое имя даже означает «невинная чистота». — Тебя надо было назвать Хуанцин. Тебе подходит. — А вас тогда как, если это имя будет уже занято? Хэ Ши крепко стиснул зубы, чтобы не рассмеяться, и попробовал сделать вид, что ему обидно, но смотря на искреннюю улыбку, которая не так уж и часто появляется, заливисто расхохотался. — Сегодня ночью будешь изучать меня, чтобы потом рассказать господину! — с вызовом, желая оставить последнее слово за собой, расставляя на столе нужные ингредиенты. — Этот человек справится и без моих советов. — … — Сейчас Сяо Фэн договорится, и я заставлю его сделать пирожное, которое он готовил на свой день рождения. — С персиком или с вишней? — И то, и другое! — О. Но начинку готовил не я, а мой старший брат, поэтому они получатся не очень сладкими. Господину не понравится. — … — Ты договорился.                                       *** Держа палочки, Фэн Хуэй наблюдал за аккуратными действиями сидящего по левую сторону от него мужчины. Троица устроилась на застеленном шкурой полу за низким столиком. Привычное тусклое желтоватое освещение сегодня сменилось на алое из-за подвешенных к потолку двух красных фонарей с написанным на них жирными штрихами пожеланием «благоденствия в непроходящей вечности». Витающий густо-сладкий аромат жареного угря вызвал бы у любого непомерное желание поскорее попробовать выглядящее донельзя маняще яство, но Фэн Хуэй, слегка нахмурив брови, забыл о еде, которую так хотел, отдав всё своё внимание только этому человеку. Дожидаясь, пока его закончат заплетать, У Лэй, в свою очередь, укоризненно прожигал уже Фэн Хуэя, раздумывая, не поспешил ли он, вываливая на этого лиса догадки на предмет последнего открывшегося случая. — Перестань так смотреть. — одними губами прошептал, когда его удостоили взглядом. Фэн Хуэй никак не отреагировал. — Ешь давай, остынет же. — спустя ещё минуту. Вздохнув и придвинув чашу, мужчина не удержался, снова посмотрев на Хэ Ши. — Что-то не так? — осторожно заглянув в тёмно-карие глаза, сузил веки в улыбке, стягивая завершающую нить. — Почему только две порции? Ты разве не хочешь поесть? — О, нет-нет. — с облегчением в голосе. — Я готовил только для вас. — Тебе же нравится рыба? — Да я всё равно не чувствую вкуса. — Но ты рассказывал, что тебе нравится, как она пахнет, и когда ты её ешь, то больше опираешься на запах, и поэтому тебе и нравится, и даже возникает ощущение, что ты можешь почувствовать и вкус. Давай поделюсь? — Ха-Хаоюй, я правда не хочу. — Такое вкусное мясо! Хэ Ши-гэ, я ещё не пробовал приготовленную тобой рыбу именно по этому рецепту! Сяо Хуэй, ну-ка быстро ешь, хватит его донимать! Фэн Хуэй даже не стал считаться с препирательствами, решив сделать всё по-своему. — Не было там ни-никакого рецепта, я просто пожарил на углях, сварил и снова обжарил. Всё как и обычно. — приоткрыв рот, обхватывая небольшой кусочек зубами. — Рис будешь? — Нет. — А разве Сяо Хуэю нравится такое острое? Или ты только мне побольше перца положил? — Тебе. — вздыхая. — У тебя другой соус. — Мой Хэ Ши-гэ такой заботливый. Спасибо. Возвратив измученную улыбку в ответ на благодарную, Хэ Ши отвёл тусклый взор. — Ещё кусочек. — и, не давая времени на отнекивания, аккуратно вложил в открывшийся для очередного «я не хочу» рот. — Сяо Хуэй. — Что? Пусть ест. Дядя его всегда кормил. Что это такое? Только с нами он никогда не ест. С дядей ест, с Аоки ест. Мы его голодом морим? — Я просто так ем. За компанию обычно. На самом деле я не хочу. — Вот и ешь просто так. — засовывая ещё. — За компанию. Или мы плохая компания? — Но я вам готовил. — облизнув уголок губ. — А я хочу отдать тебе. — снова засовывая. — У вас нет аппетита? — Просто ешь, Хэ Ши. — тяжёлым голосом. — Сяо Хуэй. — положив палочки на тарелку. — Что? — Он не хочет. Ешь сам. Ши-гэ старался и готовил для тебя, ешь. — Тогда… — он скользнул по заставленному столу, остановив взор на печеньях с вишнёвой прослойкой. — …тогда ешь сладости. Можешь съесть всё. — … Не зная, куда себя деть, Хэ Ши, неловко опустив взгляд, покусывал щёку. Чувство вины не позволяло отчитать одну болтливую змею, поэтому он лишь смиренно взял протянутое лакомство. — Но если не хочешь, тогда не ешь. Извини, я не хотел тебя заставлять. — понимая, что слишком напирает, разглядев замешательство. — Вы не заставляли, всё хорошо. — потирая шею из-за того, что на ней вновь задержались. — Хочешь ешь, не хочешь – не ешь. — уткнувшись в тарелку, без всякого энтузиазма приступив к приёму пищи. — Если не хотел, надо было сказать нормально, учись отстаивать свою позицию. Сказал нет, значит нет, чего ешь тогда, если не хочешь? И что значит, не заставлял? Я именно это и сделал. — А разве я не говорил, что не хочу? — откусив рассыпчатое тесто, подставил ладонь под крошки. — Раз я продолжал тебя кормить, значит, ответ был не слишком твёрдым. — Ну, это слова Хаоюя всегда пропитаны силой, неподатливостью и крепостью, я же действую немного по-другому. — Да нет, просто ты так только со мной теряешься, с Лэй-гэ ты нормально их отстаиваешь. «Не считая конечно тех моментов, когда у вас что-то происходит, как сейчас. Сейчас Хэ Ши-гэ не то, что голоса на него не повысит, но и слова не скажет». — Просто наш Хэ Ши-гэ очень ласковый и часто идёт на уступки, он не хочет обижать тебя. — Рыба вкусная и совсем не жирная. По виду выглядела жирной. — Это просто соус б-блестел, а так, если готовить на огне, то весь лишний жир вытекает. — Вкусно, спасибо. — медленно пережёвывая. — Даже я не верю, что тебе нравится. — втягивая ростки бобов. — Думаешь, Хэ Ши-гэ поверит? — Я говорю, вкусно. У меня не было цели, чтобы над моими словами задумывались, правдивы они или нет. Я просто говорю, что мне вкусно. Мне нравится вкус рыбы, мне нравится природная сладость угря, солоноватость и кислинка соуса, нравится мягкость и плотность мяса, очень сытно, особенно с рисом. Мне так, что ли, надо говорить, я не понимаю, ты чё до меня докапываешься целый день? — Ну да, так и говори. Правильно, Хэ Ши-гэ? Хэ Ши продолжил молча есть печенье, делая вид, что его не существует. — И овощи вкусные, мне всегда нравится, как Ши-гэ готовит овощи, они, почему-то, вкуснее тех, которые я ел всю свою жизнь! — раздражённо цедя, протыкая несчастный помидор. — Даже сорви он их с грядки и просто вложи мне в рот, всё равно будет отличаться! — Ты чё завёлся? — Да просто так! Это не делай, то не делай, так не говори, так говори! А может, я буду сам решать, что мне делать? — Нет. Фэн Хуэй поперхнулся. У Лэй рассмеялся, стащив с чужой тарелки самый большой кусок. — Это моё! — Общее. — Это моё! — пытаясь отобрать. — Ты с Ши-гэ делился, а со мной чё не делишься? — Да потому что это Ши-гэ! Отдай, у меня итак мало! — Учись делиться и с Лэй-гэ! — Да пошёл ты нахер! — Пойду принесу арбуз. — найдя повод, Хэ Ши радостно улыбнулся, быстро поднявшись. Двое испытующе проводили беглеца, и как только дверь захлопнулась, У Лэй зашипел, склонившись: — Перестань на него так смотреть! — Да как я могу не смотреть?! — Ты с самого утра только и делаешь, что смотришь на него, ему тяжело от этого! — А мне что, уже посмотреть нельзя?! — Да ты видел, как ты смотришь?! — Как я смотрю?! — Как вдова, потерявшая мужа! — возвращая давнюю фразу. — … — Такое ощущение, что ты прямо сейчас завоешь о своей несчастной судьбе и размозжишь себе голову, последовав в загробный мир за ним! — Я правда так смотрю? — на мгновение спрятав взъерошенную шерсть, став неловким. — Я удивлён, что он не сорвался и не наорал на тебя! — Да я могу по пальцам руки пересчитать моменты, когда он орал на меня! И то половина останется, это на тебя постоянно орут! Перестань меня одёргивать! Заебал уже! — Так веди себя естественней! — Да кто бы смог вести себя как ни в чём не бывало, после того как ты рассказал, что он… Тут же замолчав, Фэн Хуэй выпрямился, когда дверь открылась. — Доедайте ужин, а потом будем есть арбуз. — примиряюще заключил, усаживаясь. У Лэй цыкнул на вновь пригвождённый взгляд и, взяв персиковое пирожное, поднёс к бледным губам. — … Он мягко улыбнулся: — А-а-а… — Что ты… делаешь… — Я слышал, как тебе они понравились, так что отдаю свою долю моему дорогому Хэ Ши-гэ. — сощурив веко в подмигивании. — Мою тоже забирай. — Я уже наелся, стащив пару штук на кухне. — Не побоялся, что заметят? — Кошка съела. — Чёрная? — удовлетворённый послушанием, облизнул оставшуюся на пальцах сладость. — А есть ещё какая-то? — неразборчиво. — У нас есть четыре кошки. Две чёрных, одна красная и белая. Сяо Хуэй белая, я красная. — Я только знаю, что у нас есть одна болтливая красная змея. — закончив пережёвывать, засунул в чужой рот ярко-красную дольку. — Болтает и болтает, болтает и болтает, ешь молча. Даже когда ешь, болтаешь. — Вы всё равно только для виду меня ругаете, я же знаю. — Никто тебя не ругает. — нарезая мякоть ножом на квадратики. — А я в общем говорю, не про сейчас. Фэн Хуэй повернулся боком и, забрав бамбуковый поднос, принялся нарезать сам: — Так вы отправляетесь в Хуохуань теперь? Вы же дождались совершеннолетия Сяо Фэна. — Угу. — А зачем ждали? Не из-за слияния с духовным зверем же? — Нет, у нас ведь их нет. — Ты говорил, он был рождён для тебя? — А? — растерянно. — Я слышал. Так, это как? — Ну… — Куда и для чего они ушли? — давно приноровившись, начал привычно задавать несколько вопросов, зная, что на какой-нибудь да ответят. — Просто открыли тренировочный массив. — скованно. — По типу того, который мы видели на празднике. — Для чего? — Чтобы вызвать воплощение. Обычно, после шестнадцати безопасно. Без всякого вреда там… Сняв чёрный халат и аккуратно сложив, закинув на стул, У Лэй остался в изумрудной плотной рубашке. Он осторожно пристроился рядом, обнимая Хэ Ши за талию, укладывая подбородок на поникшее плечо. — Тотем? — Угу… Фэн Хуэй кивнул. — А про слугу расскажешь? Извини, что расспрашиваю сейчас, просто я итак долго ждал, думая, что Хэ Ши-гэ захочет поделиться сам, но вот любопытство почему-то одолело. — Вообще… это не совсем тотем. — Не тотем? — Ну… это его воплощение. — неловко. — Как это? — У нас… — посмотрев в глаза. — У нас нет тотемного воплощения, как у людей, у нас есть собственное воплощение, которое мы можем принимать, этот процесс подобен процессу принятия облика у духовных зверей. — … — Ну или как у тварей. — робко отведя взгляд из-за сложных эмоций на лице. — О. — Но у тебя же нет? — спросил У Лэй, передёрнув плечами из-за всплывших в памяти фраз. — У меня нет. — М. — наконец кивнув. — Понятно. — А какое у Сяо Фэна воплощение? — Вот как вернёмся, подойди и спроси. — … У Лэй прочистил горло, переведя взор на Фэн Хуэя. — У вас есть какое-то ограничение, как вот у людей? — Нет. Мы одно неотделимое с тотемом, поэтому сливаться со своим воплощением после полного развития ядра совершенно безопасно. — Поэтому ждали шестнадцати? — Да. — А если ядро нарушится? — Особо ничего не произойдёт. Тогда будет сложнее слиться, и потребуется время на его исцеление. — И часто у вас бывает нарушено ядро? — Нет. Просто Сяо Фэн всегда стремится к безупречности, и для него в его мышлении недопустимо иметь изъянов, тем более при встрече со своим господином. Он боялся, что таким образом будет не в состоянии меня защитить. — А у тварей как? Получается, какой их истинный облик? Тоже человеческий? — Нет. Их истинный облик и есть воплощение, а вот человеческий наравне с нашим воплощением. — А у вас какой истинный? — Раз мы рождаемся людьми, какой наш истинный? — смущённо улыбнувшись. — Ну я же не видел, как вы рождаетесь. Он твой слуга, потому что ты правитель? — Нет. Просто… — Говори как есть. Не бойся, я не планирую об этом болтать. — Я не боюсь, просто не знаю как сказать. — поглаживая по горячим пальцам, полностью облокотившись назад. — Он рождён, чтобы быть с тобой? — А? Нет. — настороженно. — Это… как близкая, понимающая все твои мысли и чувства душа. Слуги рождаются, чтобы составлять компанию. Чтобы их господам было о ком заботиться и не было тоскливо. Это пара, но не в плане близости физической, а больше духовной. Мы дополняем друг друга. Как мать и ребёнок. Как трава и солнце. Как-то так. — Получается, чтобы вы не были одиноки?.. И у каждого из таких, как ты, есть своя так называемая духовная пара? — Можно так сказать. — А когда вы заводите семьи, куда деваются эти пары? — Обычно они тоже заводят семьи. Вообще, союз слуга-господин хоть и крепок, но по желанию обоих может оказаться расторгнут. — Это как? — Если слуга уверен в партнёре, тогда он отступает, передавая заботу о своём господине или госпоже. — Для мужчин рождаются только мужчины? — Всегда по разному, я не знаю. — И как эта связь разрывается? — Она не разрывается. Просто становится слабее и уже не так сильно ощущается. Мы просто устно снимаем обязательства. — По-моему нелогично. — Что? — Зачем они рождаются, чтобы вы не были одиноки, но в конце концов происходит так, что вы бросаете друг друга? Да и… у вас, что ли, в порядке вещей, когда мужчина с мужчиной? — … У Лэй прижал к себе Хэ Ши ещё крепче. — Вообще это… это… Вообще это большая редкость, когда господин разрывает связь со слугой, чаще они становятся парой и в любви. — А ты разорвал, значит? Или он? — Вам ведь известно, что я правитель? В-вот у нас немного по-другому. Изначально всё б-было по-другому… и во-вобще… вообще на-наша связь изначально отличается… и там… с-сложно… много нюансов… — Дай мне арбуз. — решил подать голос, приходя на помощь из-за нервозности. — Обойдёшься, я для Ши-гэ очищаю. И как у вас? — П-по-другому… Давящий взгляд медленно оторвался от невидящего созерцания лезвия ножа, скользнув по скрещенным на худой талии рукам вверх, к скрытой воротником чёрной рубашки шее, остановившись на глазах. Тёмные брови нахмурились, пока он собирал всю имеющуюся, когда-то услышанную информацию в цельную картину. — Я и правда не хочу есть. — с обречённостью в интонации. «В любом случае, даже скажи я во всеуслышание, это не вернёт нас обратно? Есть ли смысл рушить образовавшееся? Для меня нет. Мне нравится так. Если ты продолжаешь молчать, и если для тебя это, как я смотрю, особо не важно, то почему должно быть важно для меня? Если для тебя не имеет значения, то почему должно иметь для меня?» Хэ Ши слегка подался вперёд, проткнув палочкой пару долек, и, улыбаясь, повернулся к У Лэю. «Вот и причина, почему ты меня выделяешь? Хэ Ши, ты такой глупый. Не понимаю тебя. Совсем. Ни капельки. Глупый. Ты правда глупый». Находясь в каком-то эмоциональном ступоре, Фэн Хуэй не знал, что должен чувствовать за всей этой навалившейся на всё тело тяжестью. Всегда зияющую внутри пустоту медленно стягивало опускающейся на плечи ответственностью, которая непременно уже сейчас стала бременем, заковывая его руки в цепи, а ноги в кандалы. «Глупый. Глупый. Глупый. Какой же ты всё-таки глупый». — Сяо Хуэй! Вздрогнув, Фэн Хуэй запоздало заметил протягиваемую ему палочку. Смотря на промелькнувший на глубине обсидианового моря испуг, в подсознании всплыла фраза, кольнувшая иглой в лёгкие. «Я хотел уснуть». — Не хочу. — потеряв какой-либо аппетит. — Тогда ты ешь. — расстроившись, отдавая У Лэю. «Я тебя не понимаю. Не понимаю твою глупость. Не понимаю. Что ты там себе выдумал, а? И для чего? Почему эта причина достаточна для того, что ты можешь совершать такие ужасно-глупые поступки? Почему ты не подумал о других? Что за бред вообще? В твоём сердце ведь до сих пор…» Его рука сама по себе потянулась к руке Хэ Ши, но, вовремя себя одёрнув, и, предотвратив данную оплошность, поспешил взять кусочек. Или же ему попался не очень сладкий, или же этот арбуз был такой сам по себе, но Фэн Хуэй нахмурился пуще прежнего. «Разве это моя вина? Моя ли это вина? Нет. Тогда почему я чувствую себя так паршиво?» «Может, может, ты ему солгал? Может, вы мне оба лжёте? Точно. Кто-то из вас солгал. Непременно это была ложь, потому что по другому быть не может. Какая кому разница, жив я или мёртв? Какая кому разница?» «Я ведь ни с кем ничем не связан. Я совершенно один. Почему какой-то незнакомец вдруг…» — хоть и давно догадываясь почему. «Вы мне солгали. Определённо. Если не ты, то Лэй-гэ. Хорошее устроили представление, я почти поверил. Эта змеюка давно уже знает, куда давить, чтобы крови больше вытекло». Почему-то лёгкость от выдуманного опровержения всему сказанному не спешила наступать. Подсознание не хотело расслабляться, но вот мышцы на лице напротив, слишком долго не были напряжены в привычную улыбку. Хэ Ши всё же не выдержал, прошептав: — Я не знаю, что он вам наговорил, но, зная Лэй-эра, уверен, много чего было приукрашено. — Да? Мужчина кивнул, потерянно рассматривая длинные ногти. Блуждающая боль сильно царапала глотку изнутри. — Подробностей-то особо и не было. — О. — А ты позволяешь изменить? — … Высвободившись и притянув к себе колени, Хэ Ши уткнулся в те лбом, прячась. — М-моя смерть временна. — зажатым голосом. — Не стоит т-так переживать. Моя смерть всегда временна. Убрав поднос в сторону, Фэн Хуэй налил в чарку вина, выпивая всё залпом, теперь точно уверившись, что окончательно потерял вкус. Несильно шлёпнув по руке гадюки, поглаживающей сгорбленную спину, он наклонился, осторожно взяв это создание в кольцо уже своих рук, постепенно прижимая. «Не Ляо Сяо, так Аоки. Слабо верится, что твои чувства могли пройти. И зачем требовалось загонять себя в стойло, когда ты даже не домашний зверь? Какая глупость. Это был не страх тогда, а вина. Ты чувствуешь перед ним вину. И… всегда избегаешь, потому что…» Чёрные волосы пропитались запахом костра и жареной рыбы, как и одежда, но даже беря во внимание подобный факт, в нос неизменно проник хвойно-свежий аромат, исходящий от кожи. Вдыхая глубже и поглаживая по мягкому шёлку, прогнал взявшуюся непонятно откуда мысль подальше, сжав крепче, когда услышал всхлип. — Всё хорошо, тебя никто не ругает. Всё хорошо. Скоро мы обязательно вернёмся. Совсем необязательно ведь, что мы продолжим наблюдать дальше? Мы итак в прошлом уже более полугода, и в последние четыре месяца затишья не случилось ничего, разве это не говорит, что мы постепенно завершаем свой путь? А даже если нет, мы пришли к какому-то уступку ведь? Хэ Ши, мы… мы будем тебя слушаться, будем стараться тебя слушаться, правда. Мы не будем такими несносными, как раньше. Во всяком случае постараемся. Эта гадюка сказала дяде, что мы обязательно вернёмся, так что наша цель вернуть тебя в руки людей, которые тебя любят, и которых любишь ты. Об истинной цели этого путешествия можно только догадываться или же спросить лично у госпожи. Просто знай, никто тебя не винит, Ши Сянь Хэ хороший и очень любит своих родителей, поэтому не будет больше совершать ничего глупого, да? Уверен, не будет. Не совершай. Он оттолкнул пожелавшего устроиться рядом У Лэя: — Свали нахер, куда лезешь? — Хочу и лезу, тебе какая разница? — Ты его уже довёл, так что сиди теперь. — продолжая отпихивать. — Это ты своими вопросами вечно всех доводишь! — Ты уже насиделся с ним, теперь моя очередь! — А я хочу без очереди! — Пошёл нахер, собака! — С хера ли я уже собака?! — Да свали! Не дотрагивайся до меня! Мне мерзко! — Я Ши-гэ обнимаю, а не тебя! Совсем обнаглел, с чего это тебе мерзко?! — Ты касаешься моей руки! Я щас блевану! — И что с того?! — возмущённо. — Не трогай меня, кому говорю! — Да ты сидишь как? Мне не подступиться даже! Чё ноги расставил? Убери! — А зачем это тебе тут подступаться?! «Он итак целый день от тебя не отходил, пошёл нахер!» — Ты чё такой жадный?! Долгий тяжёлый вздох заставил двоих прерваться. Хэ Ши, поморщившись, вытащил зажатую прядь волос, расчёсывая участок около уха, прогоняя жжение с кожи. — Это всё Лэй-гэ. — неловко. — Это ты. — И вообще, в смысле жадный?! — А чё ты вцепился в него, как будто он булочка, и не хочешь делиться! Учись делиться! — С хрена ли я должен делиться с тобой своими булочками?! — Да потому что я всегда делюсь с тобой! — Ты со мной никогда не делишься! Это я с тобой вечно делюсь! — Вот и делись! — Пошёл нахер, Ши-гэ не еда, почему ты вообще используешь такие странные понятия? То ты отдаёшь его мне, заставляя заботиться, то лезешь, когда тебя не просят! — не успев вовремя прикусить развязавшийся язык, запоздало зашипел, пнув коленом в ногу пристроившуюся на чужом плече гадюку. — Конечно он не еда. — обиженно, прижимаясь к хрупкости сильнее. — Я тоже хочу позаботиться о Ши-гэ, тоже хочу утешить и успокоить, почему ты сегодня так заводишься? Разве не хорошо, когда он будет получать вдвое больше заботы? Ши-гэ требуется очень много заботы! Потому что он отличается! Наш Ши-гэ сильно тоскует по дяде и родителям, он боится будущего! Боится за тебя! Боится, что мы снова будем подвергать свои жизни опасности, потому что мы смертные, твою мать! Ты чё такой тупой?! — пиная в ответ пока на протяжении всей речи пинали его. — Значит, когда не справляешься, тут же зовёшь меня, а когда я не нужен, тогда ему сразу становится мерзко! Вы поглядите на него, и это после того, что мы пережили вместе?! — Ты пиздец какой странный, Лэй-гэ. — округлив веки. — Ты чё несёшь вообще? — Это ты сегодня чересчур раздражительный, правда, Ши-гэ? — По-моему… по-моему это А-Лэй снова не следит за своим языком. — приглушённо. — … — Тупица. — Сам ты тупица, сказал, не жадничай! Надо было пользоваться моментом, когда я ушёл, а теперь нечего сокрушаться! Сам не сообразил, а теперь… — Ты рот свой закрой! — перебивая. — Ты думаешь, он к тебе вечно будет так относиться?! Вы посмотрите на него, как разговорился! Ши-гэ, наори на эту змею, он пользуется вашей ссорой в открытую и даже не скрывает! Он даже не обижается на тебя, хватит относиться к нему со снисхождением! — А ты не указывай, что ему делать! Нихера мы не ссорились! — Если бы вы не ссорились, ты бы не сбежал, как собака, поджав хвост! Чё, по борделям шлялся? Долго же ты терпел! Я уже начал считать тебя человеком! — Ты чё несёшь?! За языком следи, Ваше Превосходительство! — с ехидством, сузив глаза. — Только и слышу от тебя про эти бордели, у тебя какие-то проблемы, что ли? Хэ Ши вздрогнул, когда предназначавшийся для У Лэя подзатыльник каким-то образом достался ему. — Ши-гэ, прости! — простонав, за мгновение прокляв себя и всех своих неизвестных предков, принявшись растирать. — Придурок. В кои-то веки согласившись с этой бесячей гадюкой, Фэн Хуэй кивнул, испуганно прижав за макушку к груди, в которой закололо с удвоенной силой. — Целуй теперь. Хэ Ши не сдержался, несильно ударив кулаком по бедру У Лэя. — Ну ладно, могу и я поцеловать. — … Мужчина прыснул, когда его кожу начали привычно выкручивать и щипать. ———————— Примечание: ¹. Вечная память. Благополучного перерождения. Маленький театр: Так и не дождавшись, пока проблемный лис уснёт, У Лэй лёг боком, как всегда отвоёвывая себе место рядом, прижимаясь со спины. Почувствовав, как человек в объятиях слегка отстранился, прошептал на ухо: — Ну не обижайся. — … — Не так уж и много я болтал. — утопая в тревоге. — … — Молодой господин перенервничал, вот и не следил за языком, благодетельный господин, прости. Напряжённо ожидая приговора на протяжении пяти минут, с облегчением выдохнул, когда Хэ Ши повернулся. — Я не обижался. — очень тихо. — Ты же не думаешь, что я и впрямь мог куда-то ходить? Если ты так думаешь, то благодетельный господин меня очень сильно оскорбил. Обсидиановые омуты опустились на чужие губы: — Ты дурак? — … — Нас даже люди не видят, куда ты мог ходить? Если ты подумал, что я мог подумать, что ты якобы куда-то ходил, то ты меня тоже оскорбил. — Это же вы всегда считаете меня грязным. — с глубокой, хорошо скрываемой обидой в голосе. — Хватит болтать и спи. — Даже не будешь отрицать? — Ты не грязный. — Я тебе не верю. — Ты сейчас договоришься, и я точно обижусь, только уже по-настоящему. Сузив веки, У Лэй скосил взор влево и, удостоверившись, что дрянной лис не подглядывает, наклонился, робко поцеловав в щёку. — … — Это матушка Шао просила передать, я только сейчас вспомнил. — со всем бесстыдством соврал. — … — Кхм. — его губы сами по себе растянулись в оскал. — … — Правда просила. — шафрановые глаза мягко замерцали от теплоты во взгляде напротив. — Ты серьёзно думаешь, что я тебе поверю? — укоризненно. — Она правда просила. — стоя на своём. — Просила почаще обнимать. Я не могу ослушаться. — … — А ты её за меня обнял? У Лэй кивнул. — А поцеловал? — Да. Очень много раз. И сказал, что это ты просил передать. — терпя колющую боль. — Передал, как сильно ты её любишь. — Моя матушка очень хорошая. — сдавленно. — Я её люблю. — Ты тоже хороший. — Уйди от меня. — шмыгнув носом, отодвигаясь, когда этот змей вновь пожелал приступить к своим бесстыдствам. У Лэй тихо рассмеялся, прижимаясь ближе. — Она ещё просила за… — А ну заткнись. — прячась под одеялом, аккуратно подбираясь, укладываясь на руку Фэн Хуэя. — …за отца Чжичу. — следуя по пятам. — Кому сказал, замолчи. — несильно оттолкнув локтём. — И за… — У Лэй, блять, твою мать! — рявкнул Фэн Хуэй. — Тебе сказали заткнуться! — Ты вообще спал, вот и притворяйся дальше! — сдерживая смех, крепко обняв сбежавшего коршуна теперь уже около груди. — Я тебя сейчас на пол скину, сукин сын! — Только попробуй, и я передам тебе пинок от Ляо Сяо. — Хули ты опять голый?! — Я в штанах!