Начало весны. Личунь.

Фэн Хуэй прикрыл глаза, плотно сжимая и разжимая кулаки. Сглотнув, он сильно поморщился из-за боли, когда вязкая слюна прошлась по высушенному горлу. Запрокинув голову, мужчина сполз с узкой лавочки, дрожа из-за мерзкого, овладевшего им ещё со вчерашнего дня чувства. Ледяная вода капала с коротких, даже не доходящих до линии плеч волос на нижние, промокшие насквозь штаны. Притянув к себе колени, он уткнулся в те лбом, скрестив меж собой за спиной руки, постаравшись хотя бы таким образом сдержаться. В ушах стреляло из-за нещадного биения сердца. Глубоко дыша сразу и носом, и ртом, с отвращением вспоминая каждое своё слово и действие, Фэн Хуэй знал лишь один способ как справиться с гневом, направленным конкретно на него, и в данный момент не мог им воспользоваться по простой причине, раздражавшей его всё значительнее. Ему было тяжело справиться с самим собой, но ещё тяжелее было свыкнуться с тем, почему сейчас приходится мучаться из-за невозможности почувствовать именно внешние страдания, которые обычно притупляли внутренние, возникающие из-за неотвратимой ненависти к себе. Фэн Хуэй бы не презирал себя так рьяно, если бы его останавливала только одна лишь мысль, что это гадкое ползучее существо будет снова читать нотации, припоминая приступы гнева, давя таким образом на жалость. Его очень сильно выбивал из равновесия, добавляя уже к имеющейся причине ещё больше неприязни к себе, именно тот факт, что всё дело в ничтожном желании не портить и без того подавленное настроение У Лэя после прошедшей неспокойной ночи и зарываемое всё глубже второе желание взять на себя ответственность. Ему не хотелось снова падать в чужих глазах на дно, даже если другой стороне на самом деле было плевать. Ему хотелось хотя бы этим действием доказать самому себе, что он вполне может не быть ублюдком, доставляющим проблемы, и именно из-за этого желания в его груди стягивало так сильно, возвращая в ту боль, которую он познал, слившись с чужими эмоциями. Из-за невыносимого гула в голове мужчина крепко зажмурился, впившись зубами в нижнюю губу, моментально вздрогнув от растёкшегося ощущения. Его рот тут же начал заполняться тёплой, солёной жидкостью. Фэн Хуэй сплюнул, после чего на какое-то время задержал дыхание, пока внутри всё горело от распространяющегося жжения. «Сука… Что ж ты, блять, себе сразу глаз не выколол-то? А?» Светло-лиловые губы окропило красным, как и бледный, дрожащий из-за перестукивания зубов подбородок. «Надо было себе ещё и лицо заодно порезать. Что ж ты одними волосами ограничился? Блядство… Какой же мерзкий. До содрогания мерзкий. Почему бы тебе не прекратить позориться и не сдохнуть уже где-нибудь? Сколько можно уже, а? Сколько можно влачить это блядское, жалкое существование, что аж в твоей голове теперь зарождаются настолько гадкие мысли?» Проглотив подступивший к горлу тошнотворный комок и разжав руки, он оттянул губу, влив ци ровно столько, сколько бы потребовалось, чтобы остановить кровотечение, не залечивая рану до конца. Умываясь, растирая лицо пальцами, всё, что он сейчас хотел, так это разодрать то в клочья, не оставив и цуня нетронутой плоти. Ему хотелось ощутить ту нестерпимую боль, смыв подобным искуплением весь позор, как собственных действий, так и мыслей. «Хочу уже стать никем, чтобы каждый забыл о моём существовании. Как же, блять, мерзко от этого ёбаного обмана». Ему было противно от самого себя настолько, что хотелось содрать всю кожу. Чтобы при взгляде на безобразное месиво ни у кого и в мыслях не проскочило, что это может быть он. «Мои поступки низменные и отвратительные. Я отвратительный, не заслуживающий ничего человек. Ничтожество и мерзость. Полное ничто. Полное разочарование. Такие люди не должны существовать. Это неправильно, продолжать такому, как я, жить. Неправильно». «Гадкий, мерзкий, до блевотного отвратный, оскверняющий, именно такой вердикт вынесут те, кто узнает мою настоящую, истинную суть». «Такие люди, как я, попросту не заслуживают ничего. Я не заслуживаю того, что получаю сейчас. Мне противно от скрытия истинного я, мерзко, что аж хочется как-то искупить, что ли, эту вину, но, блять, это ведь невозможно. Я кусок дерьма, от которого разит. Если коснёшься, тогда этот гнилостный запах будет преследовать всегда. Его же не смыть. Ничем. Моё «я» с других не смыть». «Ужасно мерзотно быть гнидой и мразью, а потом как ни в чём не бывало продолжать строить из себя человека». Ему очень хотелось стереть каждому не только память о всех его поступках, но и даже о существовании. Задержав взгляд на балках на потолке, к которым были подвязаны лампы, он цыкнул, ярко осознав, что находится сейчас в совершенно другом, непривычном для него месте. «Ну и когда всё закончится?» — облизнув губы, в глубине души желая, чтобы происходящее длилось как можно дольше. «Сколько можно быть таким блевотным? Сколько можно продолжать вести себя как кусок дерьма, лишь бы привлечь внимание?» «Если по внешнему виду яблока видно, что оно испорченное, естественно наружностью ничего не ограничится, и эта гниль обязательно будет и внутри. Всё это на самом деле естественно. И удивляться моим поступкам бессмысленно. Всё это было предсказуемо и ожидаемо. Наверняка от меня именно такого и ждали. Наверняка. Разве могли ожидать иного? Нет». Мужчина тихо фыркнул. «Осталось только встать на колени и слёзно умолять, чтобы меня оттрахали напоследок. Чтобы воочию предстать олицетворением отвращения и омерзения, осталось сделать только это». «Хэ Ши-гэ, может, заключим сделку, я дам то, что тебе от меня нужно, а ты меня трахнешь хорошенько, а потом мы просто разойдёмся? Как тебе? Мне вот нравится. Неплохое завершение нашего пути». «Нет. Есть конечно ещё один способ, но у меня, видите ли, всё ещё есть совесть. Даже у такого, как я, оказывается, может взяться откуда-то совесть». Тёмно-карие глаза последовали за звуком, когда в дверь дважды постучали. — И сорока минут не прошло. — Сяо Хуэй? Ты там всё? — Пошёл нахер, я дрочу. — Я захожу. — Сказал же, пошёл нахер. — буркнул под нос, потянувшись к полусухой рубашке. — Ежедневное время посвящённое твоим извращениям истекло. — зайдя в купальню, он тут же подошёл к бочке, проверяя температуру. — Сидишь весь синий, воду греть не научился к своим годам, что ли? — искоса глядя на этот съёжившийся без солнечных лучей, высушенный лист клёна. — Чё надо? — проводя по штанам потоками ци, высушивая, стараясь скрыть дрожь. — Поговорить пришёл. — опускаясь рядом. — Чё надо? — Хочу кое о чём попросить. — Чё надо? — отмахнувшись от руки, потянувшейся к волосам. — Будь с ним поласковее. — Что я сделал? Я вообще молчал… ничего не говорил. Не ругался. Я улыбался ему. Не орал и не бил. — сглотнув, поморщившись. — Я… — По крайней мере, как мы здесь оказались, я этого не делал. А что было, когда напился, не помню. Вспомнить у меня не получается. Если ты про это, то пить я больше не буду. И до такого больше не доведу. — Ты чё? — Что? — переведя лишённый какого-либо блеска матовый взгляд. — Ты же намекаешь… — Нет. Я… — Ну ты же говоришь, что у него был кошмар, а значит из-за меня, вот я и… — вновь перебивая. — Сяо Хуэй, я просто попросил тебя быть с ним помягче, так как он… — Испугался, что нас вдруг перенесло в поместье клана У? — усмехнувшись. — А чего пугаться-то? У Лэй вдохнул. — Надеюсь, в твоей жизни не было такого же дерьма, как и в его? — Нет. — Зачем-то же нас сюда перенесло. — Сяо Хуэй… — Лэй-гэ, я вообще ничего не делал. Я не сказал ни тебе, ни ему ни слова. Ничего не сделал. Я не спросил, где он, не спросил… не ушёл искать. Просто был рядом. Он сам себе как обычно всего напридумывал, вот и испугался. И чё ты его вообще одного оставил? — Персик тебе принёс. — вложив наконец в руку, освобождая свою, принявшись водить потоками ци по склеенным от влаги тёмно-каштановым волосам. — … — Ши-гэ не нравится, когда так ходят… — … Фэн Хуэй устало вздохнул, опустив глаза на чужие изумрудные одеяния, алые узоры которых сейчас всё больше напоминали разводы крови, нежели вьющихся змеек. — И ты херню какую-то несёшь опять. И слова не даёшь сказать. — Какую херню? Или я должен поверить, что он тебя до такой степени испугался? — Херню несёшь. Я просто попросил быть с ним поласковее, чтобы успокоить и не добавлять переживаний. С чего взял, что дело вообще в его испуге? Скорее всего накопилось. Когда в чарку льёшь слишком много вина, оно проливается, вот наш Хэ Ши-гэ и не выдержал. — прекрасно осознавая, что озвученное ранее и послужило произошедшему. Фэн Хуэй совершенно не поверил настолько глупой отговорке, фыркнув. — От начала и до конца? — Почти. — кивнув. — Что-нибудь важное запомнил? — увидев мгновенную бледность кожных покровов. — Как только… — немного изменившимся голосом, прокашлявшись. — …как только матушку… кхм… сразу проснулся. И… не говори ему, что нас затягивает в зов боли. — Меня не затягивает. — Ты просто не помнишь. — закончив со своим занятием, уложив локоть на согнутое колено. — Твоё сердце, как в тот, так и в этот раз билось слишком сильно. И в глазах всё ещё оставалось понимание. — Это ни о чём не говорит. Просто немного распереживался, так как Хэ Ши был в таком состоянии, вот сердцебиение и участилось. Это нормальная реакция. Не каждую же ночь я просыпаюсь от его плача. — Сяо Хуэй. — Что? — безэмоционально. — Хватит нести херню. — … — Всё ты видел. Столько же раз, сколько и я. — Даже если так, то в гостинице нет. — Видел, просто не помнишь. — С чего решил, что я забыл о прежней просьбе? — намеренно меняя тему. — Я просил тебя почти пять месяцев назад. Давно было, вот и напомнил. Думаю, ему будет не очень приятно знать о подобном. Тем более Дун Фэн тоже никогда не распространялся. Вроде бы. — прожигая каменный пол. — Откуда знаешь? — Слышал. — По-твоему правильно скрывать такое? — Если Дун Фэн молчит, то и я буду. — Мне кажется он знает. А если не знает, то хотя бы догадывается. Особенно сейчас. — Иногда можно просто молчать, Сяо Хуэй. Если Хэ Ши-гэ заговорит по этому поводу, я расскажу. Да даже если он знает, я буду молчать и продолжать вместе с ним делать вид, что мне ни о чём неизвестно. — Он же рассказывал тогда. В общих чертах даже с его слов известно. — Пусть этого будет достаточно. — Ты ведь сильно переживаешь? У Лэй нервно оскалился, часто заморгав. Проведя ладонью по щеке, он хмыкнул: — Да. — тут же сжав губы. — А выглядишь таким уверенным. Всегда. По тебе редко что можно увидеть. — Сяо Хуэй, давай просто будем продолжать плыть в этой лодке, её течение непременно приведёт нас к устью. — наблюдая за подбрасыванием фрукта в воздух. — Тогда… нас перенесло уже после… до этого мы вообще не узнали бы не выходи из дома, что Сянь-Сянь побывал в море. Думаю, там, где менять действительно ничего не следует… — замолчав, устремив тяжёлый взгляд на арку на входе. — Надо смириться, что ли… — Довериться человеку, забросившему нас сюда? — спустя минуту, подкинув в этот раз почти до потолка. — Думаешь, матушка Шао может навредить своему сыну? Она хочет показать что-то. Поэтому нам нужно смотреть. В столице было дозволено изменить. В остальных случаях нет. Там, где будет дозволено, думаю, мы сразу это поймём. Там, где было заложено изменение, оно и будет. Там, где нельзя, придётся просто наблюдать. Конечно же я злюсь, но эта злость ничто по сравнению с тем, что из-за моих необдуманных поступков он чуть не лишился жизни. Это не уверенность. Больше смирение, наверное. Послушание. Нам нужно защищать нашего Ши-гэ. Чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы не добавлять ему ещё переживаний и боли. Нужно его защищать. Мы ведь можем с этим справиться? Он не делится своими переживаниями, давай хотя бы возложим на плечи ответственность за его спокойствие и постараемся? Мы ведь можем, Сяо Хуэй? Ну неужели мы не в состоянии договориться друг с другом? — Но вдруг мы должны что-то изменить? — Если должны, значит изменим. Надо сконцентрировать внимание на подвластном сейчас, а другое… — А на другое можно переключиться, когда это уже произойдёт? — Да. — бестелесным голосом. — Только так. Зачем плыть быстрее, если волна тебя всё равно нагонит? Зачем что-то выпытывать? — Тогда можно добраться до берега, пока она нас не накроет? — усмехнувшись. — В таких случаях мы плывём не к ближнему берегу. Поэтому давай просто будем рядом. — Я ведь не приставал к Хэ Ши? — Нет. Фэн Хуэй цыкнул. — Думаешь, я тебе поверю? — Если спрашиваешь, значит, хочешь верить. Ты его не обижал, так что успокойся. Всё было нормально. — Вот абсолютно не вызываешь никакого доверия. У Лэй повернул голову, глядя на него с каким-то непроницаемым выражением. — Всё равно какую-нибудь херню сделал. Или сказал. Не может всё быть так, как ты говоришь. Да и твоё «нормально» почти всегда является ненормальным. — Для кого? — отметив, что дрянной лис с новой стрижкой стал выглядеть ещё величественнее обычного. На не обрамлённом густыми прядями лице снова прослеживалась максимальная холодность и отстранённость, как и во времена, когда тот собирал длинные волосы в строгий хвост. — Для меня. — Для нас всё было нормально. — Как я себя вёл? — Как милашка. — … — Как Ши-гэ? — почесав висок острым ногтем. — Как ты. — Лэй-гэ, а Хэ Ши для тебя милый? — Обычный. — Что значит, обычный? — То и значит. Фэн Хуэй одарил эту гадюку всей своей скептичностью, сузив веки, внимательно следя за эмоциями. Даже если бы не преграда в виде безразличия, вряд ли бы он смог пробраться сквозь эту плотную корку льда, не растопив ту ещё какими-нибудь наводящими вопросами. — Говорю, нормально всё было, значит нормально. Чё зациклился? — Ну ладно. Я же не кусался? У Лэй прыснул, вспоминая бессонную ночь. — Всё было нормально, говорю же. — тепло улыбаясь. — Я похож на такого человека, который тебе поверит? У Лэй пожал плечами и, не теряя больше времени, с осторожностью начал: — Сяо Хуэй… — Чё надо? — уже даже по интонации догадавшись, вмиг обрастая иголками. — Я ничё не делал. Отъебись. — А если проверю? — Я тебе глаза выцарапаю. — оттолкнув потянувшегося к поясу. — Хули ты мне не веришь?! Я сказал, ничего не делал! — Чё орёшь сразу? — обидчиво насупившись. — А хули тебе надо? — Ещё и дерёшься. — потирая плечо. — Прям как Ши-гэ. Бьёте меня и ругаетесь. Вам не стыдно? — … — Сяо Хуэй… Впившись в мясистый персик зубами, Фэн Хуэй скривился из-за попавшего сока в рану, протяжно зашипев. — Кислый попался? Ши-гэ сказал этот очень вкусный. Мужчина мотнул головой: — Такой же сладкий, как и поцелуй Хэ Ши. Пробовал когда-нибудь? — Конечно. Фэн Хуэй поперхнулся, закашлявшись.  — У нас этих персиковых деревьев половина сада. — Наверное, получать его внимание так же сладко, как и есть этот персик, да? — Сяо Хуэй… — хмуро глядя в глаза. — Его слюна такая же сладкая, как и этот сок? А дыхание… — Сяо Хуэй… — Да отстань! — с открытым возмущением. — А ты пробовал… — Сказал же, не разговаривай со мной!.. — подскочив. — ...плакать? — Чё? — Ты когда-нибудь плакал? — Я похож на такого человека, который будет плакать? — с издёвкой, смотря сверху вниз. — Не похож. Поэтому и спрашиваю. Сяо Хуэй, свою боль иногда можно выпускать другими способами. Можно просто поплакать ведь? Хотя бы попробовать? Или ты уже пробовал? — Ты издеваешься? — Похоже, что я издеваюсь? — Похоже, что ты давно не огребал от меня. Язык прикуси и рот закрой, почему ты нихуя не понимаешь, когда тебя просят по-нормальному, блять? У Лэй вздохнул, опустив подбородок. — Или поговорить. Можно поговорить с кем-нибудь. С кем-нибудь, кто хочет тебя слушать. — Ты сука никогда не заткнёшься. — забрав с широкой бочки чёрный халат, накинув на плечи. Швырнув в гадюку оставшуюся косточку и всполоснув липкие руки, отпихнул вставшего следом, направляясь к выходу. — Лэй-гэ просто предложил варианты, чё ты заводишься как всегда? — У Лэй, тебя пока нахуй не пошлёшь, ты не успокоишься, да? Нахуй иди. — не останавливаясь, обернулся, обнажив зазор промеж зубов. От неестественно натянутой улыбки в груди У Лэя больно кольнуло, он нахмурился. — А может, я приглашения жду? — Пошёл нахуй. — передёрнув плечами. — Мерзость. — Это приглашение? — Ты чё? — остановившись. — Херню несу, не одному же тебе такое можно? — Ты меня не возбуждаешь, даже не смей больше нести эту хуйню. — Так ты меня тоже. — Ублюдок больной. — Нормальный вроде. — Я сейчас Ши-гэ расскажу, что ты ко мне приставал. — Лучше к нему поприставай. Можешь поцеловать и узнать, что там тебе интересно. — Ублюдочный. Совсем ебанутый. Перестань разговаривать со мной. — Скажешь, просто ради интереса. Ши-гэ всегда идёт навстречу. В исследовательских целях. — У Лэй, ты серьёзно сейчас? — А чё такое? — Ты больной. — Здоровый. — Нет. Ты больной. — Здоровый. Просто Ши-гэ добрый, почему бы его добротой… — съёжившись, прикрыл глаз. — Заткни уже пасть. — отвесив чисто символический подзатыльник. — Заебал, говорю же. Ты серьёзно какой-то конченный. — Обычный.                                             *** Как только дверь открылась, первое, что услышал У Лэй, так это недовольное: — Позорище. Юноша даже не удосужился перевести взгляд, продолжив сосредоточенно грызть кедровые орешки на пару с пожилым доброжелательным с виду мужчиной, в расслабленной позе сидя на диване. — Сиди! Куда подскочил? И постоять могу, не такой и старый! Здравствуй, папа! Чжун Яо решил не говорить, что поднялся просто чтобы найти упавшее ядрышко. У Сюнь Шэ проигнорировал собственного сына, в свою очередь раскалывая грецкие орехи друг о друга. — Дядя, присаживайтесь. — со всем бесстыдством. — Как я могу подвергнуть сомнению ваше воспитание и занять рабочее место за столом? У Чжэ поблагодарил его кивком, опустившись в кресло. — Не то, что этот болван, не ставящий меня ни во что. Объясняться не собираешься?! — Есть в кого. — пробормотал У Сюнь Шэ. — Думаю господину У не терпится поговорить больше, чем мне. — даже не вздрогнув от удара по подлокотнику. — Вот пусть и разговаривает, а я послушаю. — Нравится меня позорить? — Тебе же нравилось позорить меня. — снова подав голос. — Просыпаюсь и думаю, каким бы способом опозорить. Постоянно голову ломаю. Сегодня повезло, не пришлось даже изощряться. — взяв новую горсть из чаши. — Ты хоть знаешь, каких трудов мне стоило договориться с родителями девушки, не достигшей брачного возраста?! — А как же… с друзьями семьи очень сложно договориться. Это тебе не с Его Величеством болтать… — склонившись. — …а сам друг детства, перед ним нельзя падать в грязь лицом. — монотонно. — Обтрудился весь. — на этот раз вздрогнув. — Да замолчите вы оба! Я тебя здесь оставлю, если ещё хоть слово скажешь! У Мо Цзи, что за отвратительное поведение! Сядь как следует! Юноша немного выпрямился, сведя широко расставленные колени. — Ты сначала сам сядь нормально, а потом от других требуй. — Папа! По-твоему, можно опозориться только перед незнакомыми или малознакомыми людьми?! По-твоему, я не могу позволить себе сгорать со стыда, когда он при всех выдал, что молодая госпожа Чжу попросту не в его вкусе?! Кто говорит такое женщинам в глаза?! Да ещё и при всех?! — Мой сы… — Господин У Сюнь Шэ! У Мо Цзи! Что значит не в твоём вкусе?! Папа, перестань кидаться в меня скорлупой! — Она сама отлетает. — удивлённо приподняв порядком поседевшие брови. — Перестань кричать, у меня голова болит. — теперь хмурясь. — Стоит только тебе приехать, как у меня день и ночь от твоих криков болит голова… ты сюда ругаться приезжаешь, да? Немного сбавив обороты, У Чжэ понизил голос: — Что значит не в твоём вкусе? — закинув ногу на ногу. — Молодая госпожа и умная, и красивая, с хорошей семьи, в конце концов она готова закрыть глаза на твоё прежнее развязное поведение, чего нос воротишь?! Тем более ты ей понравился! — Так говоришь, как будто он больше никому понравиться не сможет. Мой внук такой видный, его заметно даже издалека… — Па-па! У Сюнь Шэ скривился, задержав дыхание, схватившись за бедро. — Дедушка, что такое? — Айщ, чуть не свело… — искося глядя в шафрановые глаза тут же поднявшегося. — Сядь… чего подскочил-то? — растирая мышцы. У Чжэ бесшумно выругался, усадив на прежнее место притихшего Чжун Яо, сам же разместился на подлокотнике дивана, подальше от траектории «само отлетающей» скорлупы. — Это всё твоё воспитание! Ты его разбаловал! — Мо Цзи-эр воспитанный человек. Никого я не баловал. — Он даже со мной не разговаривает! — поймав теперь орех. — Я же говорю, ты специально кидаешь! — Они сами отлетают! Я уже старый, руки сами дёргаются! — … — Сколько У Мо Цзи планирует считать меня за пустое место?! — отвесив подзатыльник. — Да что?! — подскочив. — Ты сам сказал мне замолчать! Я молчу! Мол-чу! — Господин У задал вопрос, отвечай! — А мне она не нравится! Чё ещё ответить?! Чё ещё надо?! Я встречался с ней уже три раза, мне она не нравится! Не зацепила! Не в моём вкусе! И что, что красивая?! Какая разница насколько умная?! Почему меня должно заботить из какой она семьи?! Что же ты не женился на первой попавшейся?! Сколько ты нос воротил, прежде, чем встретил госпожу Дун?! Если не зацепила, нахер она мне нужна?! — Ах ты паршивец! Где ты только этих слов понабрался? Я тебя здесь оставлю, чтобы ты меня не позорил больше! Вот этого симулянта и позорь! — Ты меня в своё время уже опозорил… Мне уже ничего не страшно… — Папа! Не встревай в разговор! — Ну и воспитание… пожилого отца затыкают... — Не кидайся! У Мо Цзи, куда собрался?! — Да никуда я не собрался! Я хотел посмотреть в окно! — Может ты через окно решил сбежать, кто тебя знает?! Ты ведь меня ни во что не ставишь! — Здесь высоко! — Молодой господин и не с такой высоты выбирался… — встрял Чжун Яо, устав от испорченных ядрышек, решив покончить с этой неблагодарной закуской. — Ты вообще молчи! — А ты его не затыкай! — А мне вообще хоть что-нибудь можно делать?! — сорвавшимся голосом. — Можно! Женись и не позорь меня! — Да как я тебя позорю?! — Своим поведением! — Перестань кричать на моего внука! — Вот и забирай его себе! — Я сказал, перестань кричать на него! — кинув в лицо целую горсть. — На себя посмотри! Сколько я встреч для тебя организовывал?! Хоть раз У Сюнь Шэ принуждал тебя к чему-то?! Хоть раз заставил встретиться с одной и той же дважды?! У Чжэ ошарашенно распахнул раскосые глаза. — Когда время придёт, тогда и женится! Чего пристал?! Ему только восемнадцать! — Он меня опозорил! — Как он тебя опозорил?! — Своим поведением! — Мо Цзи-эр, что ты сделал? — Ничего противоестественного. — безразлично. — Он ничего не делал! Мужчина чуть не подавился воздухом от возмущения. — Он мог быть с ней хотя бы помягче! Зачем в лицо говорить, что пришлась не по душе, особенно при её родителях?! Как мне теперь смотреть в глаза Чжу Вану?! — Всё равно живешь в Цяньшао… — подозвав жестом Чжун Яо, чтобы запихнуть тому в карманы очищенное. — … — Я отказал молодой госпоже мягко во вторую встречу… — прислонившись к стене, скрестив руки на груди, рассматривая цветущий сад. — ...её это не убедило, раз она попросила третью. Сама напросилась. Может, теперь думать будет. Господин У не хочет меня слушать, ведь ему плевать на мои слова о том, что я непременно с первого взгляда понял бы мой это человек или нет… — Пошёл вон отсюда, грубиян! Понимающий какой нашёлся! Уважай и люби женщин! Ты мужчина или кто, сопляк?! Хмыкнув, У Лэй направился к выходу. — Пошёл вон! — швырнув сразу несколько горстей вдогонку. Как только дверь захлопнулась, Чжун Яо поклонился, поспешив ретироваться, но та распахнулась прямо перед носом. Он отскочил, чудом успев шагнуть назад. — Там дагэ, и он слишком злой! — побежав к окну. Чуть не отдав Белому Змею не только место в духовном море, но и душу, У Чжэ бросился следом. Проводив двоих безэмоциональным взглядом, У Сюнь Шэ покачал головой: — Ну и семейка. — разламывая очередной орех, теперь уже для себя. Недолго думая, Чжун Яо решил всё-таки выйти через злополучную дверь, как та вновь распахнулась. Окинув помещение, У Шэ Ван подошёл к мужчине и, согнувшись, поцеловал два раза в щёки. — Дедушка. У Сюнь Шэ кивнул. — Где отец? — Улетел. Шафрановые глаза скользнули к окну, после чего У Шэ Ван развернулся, нахмурив лоб, устало обратившись к подошедшему Чжун Ци. — Вызови ко мне Мо Цзи.                                            *** Медленно переступая по влажному песку, У Чжэ задумчиво смотрел под босые ноги. Налетающие пенистые прохладные волны обрызгивали солёными каплями лицо, одежду, волосы, принося не только свежесть, но и глубокое чувство прошлого. Когда он перевёл взгляд на ярко-оранжевое закатное небо, в груди болезненно засвербило, стоило только в сознании всплыть родному лицу. В носу тут же защипало. — Да что ты жмёшься ко мне! — отпихнув. — Прилип как, а ну отцепись! — Папа, не толкайтесь. — сдержанно прошипел сквозь зубы, поспешив вернуть самообладание, покрепче вцепившись в предплечье. — Да отойди ты! Мне жарко от тебя! — Папа, вы уже в возрасте, споткнётесь, упадёте, а потом вас волны утащат, и останутся ваши внуки, невестки и правнучки без деда! У Сюнь Шэ поджал губы, моментально отвесив подзатыльник: — Это ты всё детство пугал Мо Цзи Шэ Байшэ?! — Нет! Это всё Сяо Ван-Ван! — возмущённо округлив глаза, говоря чистую правду. — Позорище. — неодобрительно выплюнул, сощурив узкие веки. — … — А Сяо Ван-Ван от тебя научился! — дёрнув бровью. — … — Перестань попрекать Мо Цзи! Он глубоко вздохнул, решив промолчать. Как только они приблизились к участку обратного течения, У Чжэ поменял положение, обойдя и устроившись теперь с правой стороны. — Сам такой же был! Что ты его постоянно позоришь при всех? — Не позорил я его. — обиженно. — А что ты делал?! — Воспитывал. — прочистив горло, всё сильнее хмурясь. — Ты его позоришь! — Папа, я заботился, вам ли не знать?! — Что ему твоя забота, если ты его позоришь! Он таким образом сбежит от тебя и знать забудет! — Куда он сбежит?! — вскинув подбородок. — Будет с нами жить, как и все в клане У. — Ты я смотрю до сих пор живёшь со своим отцом, а? — … Шафрановые глаза померкли. — Папа, это вынуждено. Вы же знаете. — Вот и он вынуждено сбежит! — Куда он сбежит?! — осуждающе шикнув. — Да хоть в Цехуа ещё одним контр-инспектром! — Не отпущу я его. — безоговорочно. — А кто тебя спрашивать-то будет? Приказ пришлют и всё. Будет так же, как и ты, возвращаться пару раз в год на несколько дней. — Не нужен он там! Мо Цзи не проходил военного обучения, его элемент защита, какой приказ?! У Сюнь Шэ скривился, будто съел кислый фрукт: — Сяо Мо Цзи-эр поделился своими мыслями и сказал, что ты считаешь его плохим сыном! Сказал, не любишь! Перестань его позорить! У Чжэ что-то неразборчиво пробурчал под нос, поморщившись от того, что наступил на острую ракушку. — Моего внука на праздник не бери. — распахнув из-за жары алое одеяние с изумрудными узорами. — И не собирался. Дома отметим. — Эти крысы никак не угомонятся… — в его глазах на мгновение блеснула глубоко затаённая ярость. — На короля змей кишка тонка замахнуться, поэтому они и кусают хвост старого змея! — Обычное дело. — Если в этот раз псы Его Величества остались в стороне, будь начеку. — Разберёмся. У Сюнь Шэ остановился, пока У Чжэ наклонился за ярко переливающимся чёрным камнем. Недолго думая, он, пнув в спину, просто столкнул этого человека в воду. — Папа! — ошарашенно. — Это тебе за Мо Цзи. — Я хотел ему этот камень отдать, он такие собирает! — Позорище. Решил загладить вину, так иди и поднимайся к огненной горе, а не собирай всякие безделушки! — … — Даже от удара старика упал. Позорище. — … — Тьфу. Дай-ка сюда. — Нет. — кинув в отместку налипшую на щеку водоросль. — Дай сюда, сказал. — обрызгав с ноги. — Я его нашёл, я и подарю! — Быстро отдал, пока не утопил! — …                                        *** Переливая в чарке прозрачную жидкость, мужчина долго хмурился, прежде чем всё же кивнуть наблюдающему. — Слушаю. — заметив проступающие капли пота на смуглой коже кистей, он подозвал ещё одного и, забрав веер, заботливо предложил. — Проводите к выходу? Юноша покачал головой: — Покидать зал церемоний можно только после встречи с королём. — И когда он снизойдёт? — Господин, раз пришли, досидите до конца церемонии, иначе нашлёте на себя год несчастий. Если не переносите жару, надо было выбрать другое место. Чего около костра встали? — … Глубоко вздохнув, мужчина хотел уже попросить можно ли перебраться в другое место, как позади него грозно шикнули. — Ну-ка тихо! Перестаньте болтать! Он обернулся и, установив зрительный контакт, завороженно подвис из-за отражающихся языков золотого пламени в шафрановых глазах. Веер в руках запорхал с удвоенной силой. — Мне ничего не слышно! Из-за ваших перешёптываний ничего не разобрать! Бу-бу-бу! Бу-бу-бу! В зале церемоний должна быть тишина! Особенно во время благодарственной речи! Работник храма поклонился, сбегая куда подальше. — А когда речь правителя государства? — восторженно изучая порядком более грубые и резкие черты, нежели чем у увиденного ранее главы клана У. — Перегрелся, что ли? — окинув недоверчивым взглядом спрятавшегося в слоях ткани. — … — На праздник Белого Змея приходят поблагодарить хранителя Огненного Кольца за защиту. Какой ещё правитель государства? — На таких масштабных торжествах правитель должен сказать какую-нибудь речь? Ведь так? У Чжэ снова шикнул, прислонив палец к губам, как только забили в барабаны. — Становись на колени. — постучав по пояснице ладонью. Мужчина слегка удивился, когда одинарный ударный ритм постепенно начал нарастать. Каждый в храме один за другим принялся опускаться на колени. — Теперь можно отдохнуть. Завершение благодатной церемонии всегда знаменует танец Белого Змея. — шепнув на ухо. — Потерпи, сынок, Шэу никогда не длится дольше десяти минут, потом вздохнёшь спокойно. В следующий раз лучше как следует изучи всё от начала и до конца. Дальше станет ещё жарче, будет тебе уроком, если свалишься в обморок. Что за молодежь?.. Лезут постоянно в пекло. Если до этого он почти не сомневался, что его личность этому человеку известна, то сейчас все сомнения отчего-то рассеялись с этим каким-то заботливым порицанием. Синие с чёрным отливом глаза скользнули к загоревшейся белоснежным пламенем статуе иллюзорного извивающегося змея. Пляшущее пламя из ци шаг за шагом охватило весь зал кольцами по рядам, после чего, увеличившись стеной к высоким куполообразным сводам потолка, исчезло. Как только удары в барабаны стали напоминать сердцебиение загнанного стаей хищников исхудалого болезненного зверя, в самом центре четверо окружили пятого, удерживающего факел, попеременно сгибаясь, припадая в каком-то жутковатом танце на ногу. — Чтобы познать мастерство, ребята учатся не менее четырёх лет. Они прошли тяжёлый путь. — пристально следя за движениями. — Если эти люди олицетворяют горожан, восхваляющих своё божество, то со статуей?.. — хмуря брови, приковав взгляд к духовному морю неподвижно стоящего. — Хранитель Огненного Кольца имеет изъян, требуя безоговорочного поклонения и восхваления от любого, но он называет себя хранителем, не божеством. — Так этот человек шаман? — в сознании на долю мгновения потемнело, когда существо в не имеющей лица маске ударило по статуе волной ци. Десятки тысяч искр стремительным порывом взметнулись к потолку под недовольный шипящий звук, продолжив плавно разлетаться уже пеплом, оседая на белоснежные одежды людей в храме. — Сам Шэ Байшэ. — устрашающим тоном. «Но… но это не он». — По завершении церемонии те, кого выбрал Шэ Байшэ, получат целый год двойной удачи. — И многих выбирает? — Совсем нет. Три или четыре человека. Шэ Байшэ благословляет не только тех, кто находится в храме, но и всех, кто в этот день устраивает празднество в его честь. Шэу как ритуал продления клятвы. На протяжении нескольких столетий он неизменен, и его всегда исполняет сам король змей. Участившееся сердцебиение, смешанное с дробью барабана, разбавил восходящий, даже какой-то блеюще-завораживающий звук нового музыкального инструмента, чьё звучание было таким далёким, хоть и слышалось отовсюду. Даже оторви он свой взгляд от дающего клятву и попробуй найти источник, вряд ли бы смог пробраться сквозь завесу плавно извивающегося кругами иллюзорного тела длинного змея, плывущего на одном и том же месте. До этого мужчина обливался потом, желая поскорее сбежать, сейчас же вся его плоть продрогла от трепетного восторга столь заколдовывающего действа. Болезненно-щемящее чувство в груди разрасталось всё сильнее от каждого движения исполнителя. Хоть и на этой маске не было ни прорезей для глаз, ни тем более рта, мужчина ясно видел, понимал и чувствовал всем своим естеством, что это создание улыбается самой ласковой и искренней улыбкой, даря теплоту любому смотрящему, обещая то, ради чего здесь все и собрались. Он ясно видел, как это существо полнилось вязкой охлаждающей энергетикой внутри, как и видел неотступные и только увеличившиеся после последней встречи миазмы агонических страданий. Костёр полыхал теперь так сильно, что, если бы не ограждающий барьер, тот наверняка начал бы пожирать своими языками своды потолка. Каждый в храме дрожал от трепета, но не каждый мог понять за обожанием совсем другого чувства, наполняющего струны души всеобъемлющей защитой и безопасностью, родительской любовью и журящим порицанием, теплотой первозданной чистоты и искренней веры, никто не мог понять той исходящей от него надежды, от которой зудели зубы, и так тянуще ныло сердце. «Как настолько раненое и так явно кровоточащее может с таким упоением продолжать верить?» «Как израненное тело может двигаться с таким озорством, словно любой ваш шаг не доставляет вам уймы боли?» «Как такому страждущему хватает храбрости закрывать глаза рядом с истязателями?» «Как настолько хрупкое да и не захлебнётся в обиде, продолжая надеяться?» «Как настолько великое может вообще…» Мужчина вздрогнул с проникшим в уши кричащим шипением, в следующее мгновение всякий свет исчез, а ещё через пару одновременно загорелись факелы на стенах. — Ну-ка, сынок, проверь, осталось в твоей чарке вино? — А? — потерянно, высматривая исчезнувших в дыме проводителей ритуала. — Поднимайся, давай, идём скорее. — Куда? У Чжэ перепрыгнул через ограждение, как и ещё трое, подгоняя рукой. — Сначала счастливчики получают признание Шэ Байшэ, а потом и другим позволено встать. Такие правила. — радостно отозвался работник храма, решив внести ясности. С дурным предчувствием вставая под тихие шепотки, хмурясь, он направился к порядком прогоревшему костру, явно понимая, что с начала Шэу прошло гораздо больше обещанных десяти минут. Когда трое перед ним исчезли, спускаясь по уходящей вниз лестнице, мужчина хотел тоже пойти, но его схватили за рукав. — Места не хватит. Со мной пойдёшь, когда выйдут. — Солгали? — поправляя скрывающую лицо ткань, тихо произнёс, озираясь по сторонам. — Я-то? — На предмет продолжительности и численности. — Порой заведённое претерпевает лёгкие изменения, и всё же это большая удача. На протяжении пятидесяти лет больше четырёх никогда не выбирали. — Больше трёх, ведь человека из змеиного клана выбирают всегда. — А люди из змеиного клана не люди? — сощурив веки, жестом указав сойти с платформы. Не успел У Чжэ сказать ещё и про то, что иностранца тоже выбрали впервые, как на весь храм раздался оголтелый окрик. — Отец! Отец вы меня не видите?! У Чжэ ошарашенно обернулся на топот спускающегося быстрым шагом по лестнице с самых верхов, точно зная, что обращаются именно к нему. — Отец, вы правда меня не видите?! Я смотрел на вас всю церемонию, не сводя и на мгновение взгляда, желая только, чтобы на меня взглянули вы, и даже сейчас, вместо того, чтобы обратить на своего сына внимание, вы продолжаете так безжалостно меня игнорировать?! «Вашего же дядюшку». Чудом не упав с высоты, Хэ Ши уже через минуту начал перебираться через ограждение, как запутался в полах одеяний и свалился, умудрившись удариться лицом о пол. Закапавшая из носа кровь испачкала нижнюю половину лица и весь верх белоснежной ткани храмовых одежд. Только придя на церемонию, мужчина обошёл весь зал, запоминая ауру каждого. Сейчас, глядя на это нечто, сразу же обратив внимание на комплекцию очередного «сына», сопоставляя с ростом уже увиденного за утро, всего лишь на мгновение обомлев, У Чжэ тут же вернулся в строй, мысленно прокляв абсолютно всех, в частности конечно же себя и человека, додумавшегося до столь «грандиозного» способа. Он перевёл взгляд на ещё одну головную синеглазую боль, решив покорно уже принять всё и опозориться окончательно. Со всей толстокожестью игнорируя поднявшиеся тихие разговоры, У Чжэ даже не успел хоть что-либо ответить, как на него полилась новая порция обвинений в жестокости. Не вставая с колен, Хэ Ши неуклюже прополз несколько чжанов, злобно выругавшись, когда наступил на свои волосы. С невиданным никому ранее изяществом находящегося в столь постыдной ситуации, откинув собранные в низкий хвост вьющиеся пряди за спину и шмыгнув носом, он вскинул голову, обижено продолжив: — Разве может сын, увидев своего отца, о котором вспоминал каждую ночь, утопая в кошмарах, разве мог я просто ограничиться одним лишь взглядом?! Разве мог я уйти, видя того, из плоти и крови которого я состою?! Папа, мы так похожи! Так похожи с моей мамой! Посмотри, ты же должен был её запомнить? Ну посмотри. — захныкав. — Папа, пожалуйста, ты же смог её запомнить? Одну из сотен скрасивших твои ночи, ты ведь запомнил мою маму? Папа! Я не вижу в твоих глазах узнавания! Считаешь, родной сын не узнал бы собственного отца?! Загляни в моё духовное море, ты не видишь?! Я – сын прошлого короля змей, сын У Чжэ! — выпустив опаляющую показательную волну, подняв в воздух искры тяжёлой огненной ци. Как только их частички собрались вместе, над его спиной образовалась иллюзорная чёрная кобра с алыми глазами и, шипяще раскрыв пасть, обогнув своего хозяина кольцами, взорвалась, исчезнув. «Бог ты мой…» — Моя мама запретила мне искать с вами встреч, но разве я мог, только завидев вас, уйти, словно вы не мой любимый и дорогой отец?! Даже если вы меня бросили, даже если вы бросили мою маму, я… я… — утирая слёзы пальцами, замарав ещё и широкие рукава в крови, содрогаясь. — А я вас люблю! Всё равно люблю! Даже если вы отказались от меня! Даже если всё детство надо мной издевались… мои друзья говорили, что я слабоумный, вот у меня и нет отца! Они говорили, что из-за того, что я слабоумный, вы и отказались от меня и отказались от моей мамы! — хныча сильнее. — А только… только увидев вас, я понял… понял, почему вы отказались от меня… потому что вы просто не знали о моём существовании?! — игнорируя вернувшуюся троицу. — На самом деле вы не смотрели на меня, потому что не знали, что я ваш сын?! Ну… я понимаю… я ведь похож на вас только внутренне. Только внутренне… ведь все ваши сыновья так похожи на вас, а я на свою мать! Конечно! Конечно вы меня не признали именно по этой причине, а не из-за того, что вы просто решили сделать вид, словно не узнали!! Папа У не такой человек! Ему не может быть стыдно за своего сына и за свои поступки, даже если… даже если это я! У Чжэ в другой ситуации уже и сам бы начал верить, словно этот человек является его сыном, но юный работник храма поторопил, возвращая в действительность: — Не заставляйте ждать! — почти с нормальной интонацией. — Навлечёте на себя гнев Шэ Байшэ. — закашлявшись, скрывая смех. Его тут же одёрнул работник постарше, одарив порицанием. Хэ Ши метнулся вперёд, попробовав схватить мужчину дрожащими руками за ногу, но У Чжэ отшагнул. — НЕ УХОДИ-И-И-И! — охрипло закричав, в его глазах отразился панический ужас. — Папа, не уходи, умоляю, мне страшно! Страшно-о-о-о-о! Я хочу к папе! Я так хочу к папе! «…» — Не бросай меня! Умоляю! Не бросай! Твой сын не хочет, чтобы его называли слабоумным! Они не хотели со мной играть, всегда прогоняя! Прогоняя, кидаясь палками и камнями! Они обливали меня помоями, но я уже не пахну! — как-то нездорово посмеиваясь в плаче. — Прежде, чем прийти сюда, я хорошо отмылся, от меня уже не пахнет! Они говорили, что я проклят, и если они будут дружить со мной, то их отцы тоже откажутся от них! Не хочу, не хочу, не хочу! Не хочу верить в вашу жестокость! — мотая головой. — Вы же не бросили меня? Пожалуйста, скажите, что вы меня не бросили?! Вы ведь просто не знали? Папа, вы не знали, что у вас есть ещё один любящий сын!? Ну па-па-а-а-а! С-с… скажите, что вы просто не знали?! У Чжэ продолжал стоять, смотря на теперь тихо всхлипывающего с абсолютно бесстрастным выражением на лице, внутри же желая пойти и броситься прямо в жерло огненной горы, понимая, что никто, только выйдя из храма, не станет молчать, и весть о брошенном сыне разлетится как мясные лепёшки дедушки У. Названный головной болью не успел отойти от шока и хотя бы что-то предпринять, как Хэ Ши вдруг резко поднялся и побежал к костру с криком: — Если вы меня не признаете, тогда я сожгу себя у вас на глазах! — … — Ну-ка! Ну-ка стой! — кинувшись следом. — Я правда сожгу! Я вам всё равно не нужен! Я никому не нуже-е-е-е-е-н! Только маме, а когда она узнает, что я сделал, будет руга-а-а-а-ать! Мама будет меня руга-а-а-а-а-ать! — А ну стой! Всему храму предстала картина, как двое носились по кругу. Один, убегая, а второй, желая догнать. Первый кричал, что его не любит собственный отец, а второй просил уже угомониться, согласившись поговорить, но только не в этом месте. — Вы меня изобьёте и вышвырнете! Вы не верите, что я ваш сын! Я либо сгорю здесь… либо… Хэ Ши не смог договорить, так как запутавшись в полах одежд, вновь свалился, измазавшись теперь в саже. У Чжэ тут же воспользовался случаем и, схватив новоиспечённого сына за предплечье, потащил к выходу, за компанию решив проводить и заблудшего иностранца. — Меня изобью-ю-ю-ю-т! Отпустите! Помогите! Помогите-е-е-е! Я боюсь боли! Не надо меня бить! — Куда я отпущу своего сына?! А ну тихо! Никто тебя не тронет! — с натянутой улыбкой проходя через толпу работников храма, волоча говорящего чёрт-те что юношу. — Дядя, передайте моей матери, я просто хотел увидеть отца! Я не слабоумный! Кря!! — обращаясь к самому покрасневшему. — Я правда не слабоумный! Я убил их всех! Убил всех, кто называл меня слабоумным! Кря!! — раскатисто расхохотавшись. — Аха-ха-ха! Я не слабоумный! Кря!! И не жестокий! Я добрый! От меня никто не отказывался! Кря-кря!! Мой отец просто не знал, что я его сын! А-а-а-а-а! Кря-кря-кря!! Папа, ты ведь не изобьёшь меня за плохое поведение? Мама говорила, что из-за моей красоты меня определённо сошлют в другую империю, как разменную монету, как поддерживающий мир товар, и поэтому не искала встреч! Папа! Вы же не используете меня и не отошлёте, как что-то ненужное? Я не хочу быть наложником! Дядя!! — обращаясь всё к тому же. — Ты что, не слышишь, как я зову на помощь? Кря! Кря! Кря, кря, кря!! Троица исчезла за колонами, но придушенный голос всё ещё доносился эхом, затихнув только через пять минут. Все в храме переглянулись друг с другом, скрывая за неловкостью разгоревшийся интерес и немного жалости из-за завершения представления.                                        *** Фэн Хуэй почти всю дорогу от купальни до летнего домика вынужденно слушал бред бесячей гадюки, поэтому, только завидев ступени, вырвался вперёд, хлопая дверью прямо перед носом, пожалев, что не может запереть ту на замок. Миновав гостиную, направляясь сразу в комнату, несмотря на выедающе-свербящий как от боли под воспалёнными ногтями стыд и преследующего по пятам, плюхнулся на широкую кровать, улыбнувшись. Тёмно-карие глаза сначала посмотрели на спрятавшийся под одеялом комок, а потом заскользили по расписанным разнообразными пейзажами полотнам, усеявшим стены. На них преобладали цветущие кустарники, либо же деревья, в меньшинстве же оказалась природа скалистых выступов и морей, и исполнено всё это было в довольно мрачном стиле. Встретившись с шафрановым взглядом, Фэн Хуэй испытал какое-то смешанное чувство, словно находится там, где не следует. — На последние работы, написанные здесь, большую роль сыграло моё состояние. После шестнадцати Лэй-гэ всё-таки смог расстаться с этим местом и перебрался в другое крыло. — Почему после шестнадцати? — Ну… — обняв съёжившегося. — …этот дом мне очень сильно напоминал о госпоже Лу Сянму, точнее, персиковый сад, поэтому после её смерти писать здесь совсем не получалось, вот и… перебрался. — О. — Ши-гэ… — крепко сжимая. — Ты там спишь? Из под одела отрицательно промычали. Фэн Хуэй лёг боком на подушку и, просунув руку под мягкую лёгкую ткань, осторожно коснулся тёплой ладони. Раздумывая, какие темы можно сейчас поднять, благополучно опустил все связанные с объяснением их нового месторасположения, доверившись гадюке и решая плыть по течению. — А я так надеялся поужинать тушёными в остром соусе гребешками. — расстроенно прошипев. — Как мы будем жить без вина Аоки? — Голодай теперь. — поглаживая по контуру округлых ногтей подушечками пальцев. — Зачем тебе вообще над кроватью балдахин? — Здесь раньше было полно комаров. — цыкнув. — Я такие огромные кровати только на Севере видел, чё она такая большая? — так и не найдя, как завести разговор с этим испуганным созданием. — Чтобы мы смогли уместиться, наверное. — оскалившись. «Придурок, блять». — Если лечь поплотнее, то можно ещё одного-двух уместить. «…» Из-за моральной усталости и головной боли у него уже даже не было сил затыкать этот рот, поэтому Фэн Хуэй, осуждающе вздохнув, прикрыл глаза. — Кстати, Сяо Хуэй сказал, выбранный тобой персик был ужасно кислым. — задумчиво. «…» — Он аж весь скривился. «…» — Сказал: «Ши-гэ выбрал для меня самый кислый, потому что любит меньше всех». «…» Не получив нужной реакции ни от первого, ни от второго, У Лэй замолчал. Фэн Хуэй прислушивался к темпу чужого дыхания, но из-за сильного, шкрябающего по стеклу ветками, завывающего ветра, это действие оказалось затруднено. Он почти провалился в дремоту, но его палец внезапно со всей аккуратностью сжали, мужчина тут же открыл глаза, встретившись со смотрящей в упор гадюкой. — Обними его. — одними губами. — … Прищуренные веки вновь закрылись, и хоть Фэн Хуэй сам не сдвинулся с места, его рука всё же полностью обхватила худую кисть, соединяя со своей. Мужчина действительно ненавидел себя за все свои мысли по отношению к этому человеку, но ещё сильнее ненавидел моменты, когда просыпалась совесть и стыд за невозможность утолить хотя бы часть желаний. Когда прошла ещё пара минут, постукивающая головная боль не только усилилась, но и разрослась, стреляя ещё и в уши. Теперь ему казалось, что всё это время не ветки царапали по стеклу, а чьи-то когти выскребали что-то внутри. Всё ещё ощущая на себе плотоядный взгляд, поглаживал внутреннюю сторону ладони, только убеждаясь в своей никчёмности. «Почему я не могу просто уйти? Ты ведь боишься меня. Всегда боялся. Всегда будешь бояться. Мне ни за что не сравниться с твоим мудаком, который всегда знает, как тебя успокоить». «Никогда ты не пугался его так сильно. Из-за него у тебя никогда не возвращались кошмары. Наверняка. А вот из-за меня да. Хэ Ши, я правда стараюсь быть ласковым, но ты продолжаешь меня бояться. Было бы лучше, если бы я просто мог уйти. Серьёзно. Но я не могу. Потому что… потому что ты ещё и до невозможности глупый. Самый глупый на свете человек – это ты». «Самый глупый, но очень желанный. Хотелось бы мне, чтобы ты не боялся меня так сильно, но я ведь сам с самого начала тебя пугал, а сейчас вдруг требую иного». Очередную, но куда более агрессивную хлынувшую волну омерзения остановило зашевелившееся «одеяло». Хэ Ши немного сдвинулся, устраиваясь поближе. Фэн Хуэй по инерции вытянул плечо, на которое тут же легли. Хэ Ши осторожно обнял его за пояс. Проигнорировав ещё и приблизившуюся, привычно обвившуюся на чужой талии гадюку, мужчина ощутил сильную боль в груди, когда к нему прижались теснее. — Хэ Ши. — шёпотом. — М? — Давай… давай сегодня заберёшь мой тотем, чтобы он охранял твои сны? Забери его. Он мне всё равно не нужен. — И мой забери. — потеревшись лбом в спину. Хэ Ши ничего не ответил, стиснув зубы и зажмурившись. — Сяо Хуэй… — спустя пять минут тишины. — Отвали. — Почему вы оба не хотите разговаривать со мной, я к вам двоим успел так привязаться, что, кажется, даже из-за разлуки с кем-то хотя бы на минуту больно режет в груди. Стоит только кому-то из вас пропасть из поля моего зрения, и мне становится неспокойно. Тёмно-карие глаза приоткрылись, отрешённо смотря перед собой на багровые штрихи туши, изображающие стремительно увядающие кусты роз. — Даже если вы оба меня игнорируете, бьёте или ругаете, это ни на секунду не уменьшает моего желания находиться рядом с вами. И что бы вы двое ни говорили, не смейте отрицать, что вы хотя бы отдалённо не чувствуете того же по отношению ко мне. — рассматривая белоснежные ресницы вновь закрывшихся век. — Вы, двое, знайте, что Лэй-гэ всегда будет тем, кто хочет вас выслушать. Всегда будет тем, кто хочет вам помочь. Простите, если раньше я в чём-то ошибался. И хоть мне известно о невозможности заслужить прощение за какие-то поступки словами, просто знайте, – Лэй-гэ перестаёт корить себя в чём-то только, когда ни о чём не думает. — тихим дрожащим голосом. — Ши-гэ, я похож на тебя, если молчу слишком долго, то непременно утопаю в тревоге. Лэй-гэ провинился во многом, но очень хочет заслужить прощения. Очень хочет стать для вас двоих таким же важным, как и вы для меня. Я знаю, что порой слишком навязчив и чересчур груб, понимаю, что от меня хочется скорее отдохнуть, нежели оставаться рядом и терпеть, но я никогда не хотел искренне обидеть кого-то из вас. Никогда. Хочу быть для вас опорой и поддержкой, хоть и знаю, что на самом деле совершенно не произвожу впечатление человека, на которого можно положиться. Хочу защищать вас, но также понимаю, что ни на что не способен и ни на что не гожусь, но Лэй-гэ будет стараться. Всегда буду стараться стать лучше ради вас. Вы оба теперь моя семья. И даже если вы захотите от меня сбежать, я ни за что и никогда вас не отпущу. Потому что не смогу без вас. Есть что-то, что я могу делать, но есть и то, чего никогда не смогу. Лэй-гэ правда никогда не сможет вас отпустить, даже если я знаю, что такая черта характера не совсем правильная, справляться с ней не собираюсь. Потому что не собираюсь отказываться от своих убеждений. Потому что не хочу. От этих откровений состояние Фэн Хуэя стало лишь хуже, особенно, когда человек в его объятиях напрягся сильнее. — Сколько раз говорить не впутывать меня в ваши семейные разборки? Ты когда херню несёшь, знай, лучше запоздало остановиться, даже если уже наговорил лишнего. — взяв руку У Лэя, намекая таким образом забрать Хэ Ши себе. — А я не хочу останавливаться. — не собираясь следовать никаким указаниям, опять обняв за талию. — Я не спрашивал, хочешь ты или нет. Не надо… — его брови сошлись у переносицы. — …меня впутывать. «Я вообще нихера ничего не понимаю. Никого из вас я не понимаю. Даже себя я не понимаю. Не понимаю, как можно вот так вот открываться. Не понимаю и не хочу понимать. Не хочу думать. Ни о чём не хочу думать. Не хочу разбираться во всех ваших связях». Давящая на виски тяжесть могла посоревноваться разве что с распирающим давлением в лёгких. Фэн Хуэй не знал, что ему делать, так как понимал, что всё услышанное ранее было сказано в его сторону лишь из банальной жалости и вежливости. «Просто дождусь, когда смогу уйти. Тогда я перестану мешать. Тогда не буду чувствовать себя лишним. Надеюсь, Хэ Ши-гэ, ты пересмотришь свои взгляды на жизнь. Твои родители должны о тебе позаботиться. У тебя полно людей, кто о тебе позаботится. Не зацикливайся на том, что тебе никогда не было по-настоящему нужно, и тем более не смей из-за этого страдать. Не смей больше совершать таких ужасных поступков. Не смей». Если в самом начале их путешествия Фэн Хуэй хотел, чтобы его помнили чуточку дольше, то сейчас он надеялся только на то, чтобы после всего его поскорее забыли. «В конце концов, всё вернётся к началу. Хорошо хоть не стал думать, будто когда-то смогу жить по-другому». Обкусав все губы изнутри и переборов себя, он склонился и обыденно произнёс: — Ты мне плечо отлежал. Как и ожидалось, Хэ Ши через минуту отстранился, но вместо того, чтобы успокоить змею, просто продолжил неподвижно лежать под одеялом, даже не собираясь выбираться из своего укрытия. Глубоко вздохнув, У Лэй без всякого стыда решил сдать почти всегда бессовестного с ним наедине, но редко бывавшего таким в присутствии дракона лиса. — Сяо Хуэй сказал, ему обидно из-за того, что он до сих пор ни с кем не целовался. — Ты чё? — ошарашенно. — Я такого не говорил, херню не неси. — Я ему предложил поцеловаться со мной, но он послал меня. — увернувшись от подзатыльника, рассмеявшись. — Перестань, блять, У Лэй. — теряя терпение. Бесстыдно скалясь, мужчина просто приблизился и очень медленно стянул одеяло с лица. Хэ Ши перевёл покрасневший взгляд, бессильно глядя в глаза. — Приготовишь мне гребешки? — имитируя чужое поведение, поглаживая себя по голове бледной рукой. — … — Ну при-и-го-о-то-о-о-вь. — протяжно, гладя теперь по кадыку. — … — Для меня. — … — Для любимого меня. — … — Тск, не любите меня оба… Обсидиановый взгляд становился всё вязче и тяжелее, отчего У Лэй испытал всё-таки капельку стыда, но только капельку. — Не обижайся на Сяо Хуэя, он сказал про плечо, потому что думает, что ты заставляешь себя быть рядом, хоть и сильно боишься. На самом деле ты ничего ему не отлежал. «Сука рот закрой». — Хватит нести хуйню, я так сказал, потому что ты ревел. — Я не ревел. — Твоё лицо выглядело так, словно ты заревёшь, но тебя даже Ши-гэ успокаивать не хочет, вот и иди нахер. — А сейчас как выглядит? — улыбаясь. — Напрашивается на избиение. Шафрановые глаза сузились, он уложил голову на чужое плечо, обнимая ещё крепче, даже не имея представления, как можно выразить всё то рвущееся из груди, не навлекая на себя гнева. — Сяо Хуэй ещё рассуждал, сопоставим ли поцелуй Ши-гэ со сладостью выбранного тобой персика. — Мудак, когда херню несёшь, делай это хотя бы правдоподобно. — подперев голову ладонью. — Ни о чём таком я не размышлял. Зачем мне это? У Лэй прыснул и постарался вспомнить свои ощущения, когда его целовал лис-извращенец. — Ши-гэ, представляешь, чтобы не оказаться разоблачёнными, Сяо Хуэй заставил меня с ним целоваться. — … — Я предложил. — высокомерно. — Ты первым сделал шаг. Мужчина снова поменял положение, приподнявшись и уложив подбородок на грудь Хэ Ши. — Он хотел залезть ко мне в рот своим языком, но я ему не позволил. — выдерживая всё такой же безэмоциональный взгляд. — Потом ещё спросил почувствовал ли я что-нибудь. Он так расстроился, когда тоже ничего не почувствовал. — … — Благодетельный господин, я буду рассказывать всё подряд, пока ты не улыбнёшься. — … — Или пока я тебе челюсть не сломаю. — Ты не можешь быть таким жестоким со своим любимым гэ. — на самом деле так считая. — Не заблуждайся на мой счёт. Я могу много всего. — Ши-гэ, ты кстати заметил? У нас с Сяо Хуэем одинаковые родинки за ухом. У него то место всегда было скрыто волосами, а теперь хорошо видно. — … Фэн Хуэй слегка нахмурился. Его пальцы скользнули по затылку вниз, желая найти доказательство. — Три точки, образующие треугольник. Может, у Ши-гэ тоже есть такая же родинка где-нибудь? Тогда можно с уверенностью заключить, что наша встреча была предназначена судьбой. — … — Могу с уверенностью сказать, что судьбой тебе предназначено бесить всех вокруг. — Госпожа Лу Сянму говорила, эти три родинки олицетворяли меня, её и деда, но на самом деле это Ши-гэ, Сяо Хуэй и я. — … Какое-то время сражаясь взглядами, У Лэй раскатисто расхохотался, когда Хэ Ши не сдержался, прыснув, обнажая милые ямочки. — Ты такой дурак. — отталкивая от себя. — Невозможный. — охрипше. — Приготовь мне гребешки. — всё так же ластясь. — Сам себе готовь. — Мой Ши-гэ готовит самую вкусную в мире еду. Любимый старший брат, приготовь для своего любимого младшего. — Иди к чёрту. — перевернувшись на бок, на мгновение встретившись с тёмно-карим взором, тут же закрыл глаза. — Сегодня едите персики. Фэн Хуэй бросил попытки хоть как-то почувствовать неровности на коже, вернувшись к самоуничижению. — Ну приготовь. — пощипывая за бок. — Это Сяо Хуэю достаточно сладостей, а я не могу без плотной еды. Иначе я тебя съем, если продолжишь отказываться. — Пошёл ты. — отодвигаясь всё дальше. — Ну тогда сегодня ночью у нас с Сяо Хуэем на ужин будет благодетельный господин Хэ. Готовься, Сяо Хуэй, Ши-гэ сам предлагает. Повезло тебе. — Тяжело, наверное, тебе живётся. — Почему? — Долбаёб, потому что. — Ши-гэ, я голодный. — даже не обидевшись. — Лэй-эр, я сказал, не буду сегодня ничего готовить. Перестань быть таким настырным. Чего ты добиваешься? — Ну, ладно. Один день поголодаю. Так и быть. — успокоившись, подложив под голову руку. — А завтра пойдём на рынок и купим гребешков. Тем более уже скоро начнёт темнеть. Ляжем сегодня пораньше. Сяо Хуэй, быстро обними Хэ Ши-гэ. — Чего? — Прошлой ночью ты не обнимал его, вот ему и снилось всякое. Так что давай за работу. Сегодня я возлагаю всю заботу о Ши-гэ на тебя. — подталкивая. — … — Да куда ты давишь?! Мне больно! — Никуда я не давил. — обеспокоенно. — Отстань! Делай теперь массаж! У меня рёбра болят! Ты посмотри, какая ты туша! Куда ты давишь постоянно? — … — Я тебя сейчас и не трогал даже. — Тебе полезно поголодать будет, говорю же. — ухмыляясь, анализирующе пройдясь по чужому телу. — … — Пошли вы. Я в хорошей форме, это вы два хлюпика. — с абсолютно серьёзным выражением на лице. Фэн Хуэй опустил взгляд теперь на себя, подумав, что его комплекция совершенно не изменилась, и даже если в каких-то местах он уступает, то всё равно в кое-чьих глазах может быть такой же «тушей». — Ну и пошёл ты сам. — уязвлённо. — Сяо Хуэй, сделай Ши-гэ массаж, а то я не умею. Ухмылка Фэн Хуэя как-то неестественно застыла. — Давай-давай. Он в тот раз так тебя нахваливал, наверняка сейчас специально выдумал боли, чтобы ты снова доставил ему удовольствие. — Да что ты!.. Хэ Ши приподнялся и уже замахнулся, но его перехватили, молниеносно уложив лицом в подушку. — Да ты охренел! — повернувшись, потрясённо воскликнул, когда его руки ещё и заломили. — Тшш… не дёргайся, Лэй-эр просто помог благодетельному господину выбрать подходящую позу для массажа. — скалясь, пропуская сквозь себя заинтересованный взгляд лиса. — Давай, Сяо Хуэй… — Отпусти его. — не разделяя веселья. — Делай массаж. — Не буду. — Почему? — возмущённо, ослабив хватку. — Хэ Ши не хочет, чтобы я делал. — Я хочу! — повернувшись теперь в другую сторону. — Но ты Лэй-гэ просил. — глядя в глаза. — … Мужчина сдунул чёрные пряди с век, испытующе смотря. — А я не буду делать того, чего ты не хочешь. — … — Но… но я хочу. Фэн Хуэй шлёпнув гадюку по плечу, освобождая попавшего в плен. — Просто… просто… я постеснялся… — спрятавшись в подушку. — Мне б-было неловко… просить… вас… — продолжая глухо бурчать. — По-поэтому я и выдумал… и на Лэй-эра ругался… — всё ещё сдавая себя. — Правда хочешь? — с надеждой прошептав. Хэ Ши закивал. Фэн Хуэй сощурился в искренней улыбке, посмотрев на У Лэя и обратно. — Тогда… я буду очень аккуратен. — принимая сидячее положение. — Если будет где-то больно, сразу говори. Не нужно терпеть. Хорошо? — Мгм. — Подушку придётся убрать, давай я ею эту скалящуюся гадюку придушу. — Я ваш личный… этот… кто понимает и переводит все ваши действия и слова, без меня вы даже не сможете понять друг друга. Так что занимайтесь. Меня не трогайте, иначе дальше вообще не продвинетесь. — Отвернись и спи вообще. — Не-а, буду наблюдать и учиться у господина Ху… кхм… Ф… Хао. — … — У господина Хао Юя. — Лучше заткнись.                                       *** — Да что ты прыгаешь, как кузнечик?! Двигайся плавно, как змея, а не скачи здесь, будто танцуешь брачные танцы! Ты даже если будешь двадцать лет учить его, ни за что не сможешь повторить! Потому что ты бездарь! Без-дарь! — … Недавно пришедший понаблюдать за тренировкой Ци Гуань сидел в теньке под деревом, усиленно расправляясь с тыквенными семечками. — Я нормально двигаюсь. — глухим голосом. — Это вы по-человечески не объясняете. Я повторяю за вами вплоть до дыхания, а вы продолжаете быть недовольным. Просто признайтесь, что это я вам не нравлюсь, а не то, как исполняется ритуальный танец. Выслушав никудышное блеяние, мужчина пригрозил пальцем: — Не пытайся спихнуть свои неудачи на меня. Отдохни десять минут, а потом продолжай оттачивать всю технику до момента, пока луну не увидишь. Я больше не могу смотреть на эти жалкие подражательные попытки! Никто и никогда не поверит, что ты Шэ Байшэ! Как кто-то настолько неспособный может вставать вровень с хранителем Огненного Кольца?! Я ухожу! Как научишься, позови! Смотреть на тебя – сплошное оскорбление моей службе! Бездарь! Свалился же на мою голову! Проводив уходящего потерянным взглядом, Хэ Ши прикрыл заслезившиеся глаза, глубоко дыша носом, ожидая привычную порцию недовольств от ещё одного человека. — Сянь Хэ, иди сюда. Утерев бесконтрольно полившуюся влагу, юноша, слегка хромая, приблизился, опускаясь на лавочку рядом. — Наставник, давайте не будем. У меня не получится. — справившись с давлением в горле, прошептал. — Как это, не будем? А как тогда привлечь внимание старого змея? — Я итак его привлеку, может, можно не участвовать в церемонии? Для чего это? — Чтобы произвести впечатление. Если ты просто исполнишь свою роль, он тобой не заинтересуется, а вот то, что мой дорогой ученик исполнит Шэу, да ещё и с таким мастерством, определённо сыграет нам на руку. — У меня не получается. — спрятав лицо в ладонях. — К-какое мастерство? — Этот Ци видит обратное. Не слушай старую утку, ему лишь бы покрякать. Давай, залечи свои ноги и собирайся. — Но мне сказали продолжать тренировку. — Надо встретиться со змеиным королём, он научит тебя технике клана. — Но мне… — Сянь Хэ, ты чей ученик? — В-ваш. — утирая слёзы кончиком белоснежного рукава. — Вот и слушай всегда меня. — Наставник, я правда двигаюсь, как кузнечик? — А этот твой капитан, у него какое тотемное воплощение? Богомол? — Не знаю. — последний раз шмыгнув носом. — Богомол у него. — И что… — Вот ты и двигаешься как богомол. — … Помахав руками над головой в обороняющемся жесте, повторяя увиденное только что, Ци Гуань издевательски расхохотался. — … — Аха-ха-ха-ха-ха! Видел бы ты своё лицо! — … — Вы меня ненавидите. Хохоча, он чуть не подавился шелухой от семечки. — Я хочу к матушке. Хочу к своей семье. Хочу туда, где меня любят. Мужчина перестал смеяться, переведя тяжёлый взгляд себе под ноги. — И где же тебя любят? На Севере? — с застывшей усмешкой. — Нигде меня не любят. — поднявшись. — Меня все ненавидят. А почему я должен вас любить, если вы, люди, меня ненавидите? — сдавленно. — … — Я, по-вашему, дурак и не пойму всех ваших чувств? Да, я хочу вас убивать, потому что вы убили мою матушку. Вы, люди. — ткнув в грудь. — Понятно?! Я лишился своей семьи из-за людей. Так почему на меня смотрят так, словно это я пришёл в ваш мир, чтобы вас поубивать? Я родился просто потому, что моя семья хотела ребёнка. Только поэтому. Они любили друг друга и захотели ребёнка, а у них родился я. Я пришёл к ним, а не к вам. Понятно?! Я никогда не хотел приходить к вам, а только к моим любимым родителям. Я ничего не сделал. Ничего. Они ничего не сделали. Я просто родился. — сквозь зубы. — Просто ждал, когда вернутся они. Просто ждал. Мы просто ждали. Даже звери… даже зверей я не ненавижу так, как людей, а они наши враги. У вас ведь болит нога? А теперь представьте боль во много раз сильнее, болят не только ваши ноги, но даже под ногтями, кожа нарывает, все ткани, органы внутри, а ещё, ещё вот здесь. — постучав себе пальцами по голове. — И здесь. — ткнув уже в свою в грудь. — Мне очень больно. Да меня грызут, а я даже не могу плакать, потому что вы запрещаете. — … — Не надо меня злить. Не надо обижаться на меня за мою ненависть и нежелание любить людей. Я не тронул ни одного невинного. Ни одного. Я лишил детей их отцов. Потому что я решаю. Почему я могу так говорить? Потому что я – всё. Я делю боль с вашими воплощениями, с тем, что вы оставляете после себя, я забочусь о том, о чём не смогли вы, а они страдают. Им невыносимо больно. А я помогаю её вынести. Я имею право на всё. Как бы вы ни раздражались от этого, но я всё. Я равновесие. Такой глупый и вечно рыдающий. Такой безжалостный и полный ненависти и ярости. Но не забывайте, кто заставил меня показать миру мой гнев. Кто сделал меня таким? Ваши действия. Закончив, Хэ Ши развернулся, направившись к выходу, почти не хромая. — Я же просто пошутил и спросил, где тебя любят. Без задней мысли. — одними губами. — Я сказал ноги залечи! — крикнув вслед. — Всё уже само зажило! — Тск, ещё и огрызается… «Это всё твоё воспитание, Фухуа-гэ». — Этот твой капитан тоже человек, не забывай! А то всех он ненавидит! Его тоже?! — Это мой человек, не смейте его трогать! — Тебе взрослой жизнью не пора жить? А то весь на взводе последнее время… — вставая следом, опираясь на трость. — Вы же не живёте! Буду как наставник всю жизнь монахом! Ци Гуань чуть не лишился дара речи, потрясённо округлив глаза. — Эй, Сянь Хэ… — Извините. — остановившись, послушно дожидаясь. — Сянь Хэ. — О, я залечу ноги. Извините. — улыбнувшись, тут же опустился на траву. — Ши. Сянь. Хэ. — Думаю, думаю, всё-таки дело в моей неудовлетворённости. Вот и сорвался. Простите. — … — Я больше не буду. Правда. Больше не буду на вас ругаться. Я вас уважаю. Вы хороший человек и хороший наставник. Это я глупый. Только не прогоняйте. — … — Я просто соскучился. Вот и злой. Ещё эта утка на меня ругалась всё время. — По кому? — непонимающе. — По-по всем. — снова начав плакать. — … — По кому? — Да ни по кому! — вновь со всей едкостью выплюнул. — По кому я могу скучать, если меня никто не любит?! Я вам солгал! Нигде! Ни тут, ни на Севере! Нигде меня не любят! — … Мужчина прочистил горло: — Фанча тебя очень любит. — Он не человек. — всхлипывая. — Дети? — … — Хасэгава? — … — Этот Ци никогда не запрещал тебе плакать, когда рядом никого нет. Я не самый хороший наставник, но не надо тоже делать из меня монстра. — Вы же из меня делаете. — А ты не такой? Я вижу в тебе то, кем ты и являешься. На моих глазах нет завесы. — Вы сами монстр. — Ну и поднимайся тогда. — А вы… вы можете и дальше продолжать приходить? — Зачем? — Сегодня вы были рядом, он не так сильно ругался. — … — Он меня ещё по ногам и рукам бил. Интересно, все монстры терпят, когда их избивают? — … — Или, может, может, я дождусь, когда он меня полностью обучит, потом, потом сделаю своё дело, а потом вернусь и вдоволь над ним поиздеваюсь… прежде чем вырвать кишки и подвесить на них же прямо перед входом в храм. После благодатной церемонии, хорошее же будет начало, а? — … — А что вы так смотрите? Я же монстр. Так я и должен думать, так и должен поступать. — Перестань уже, а. — Я не монстр. Мне плевать, если издеваются надо мной. Я охраняю то, что дорого для меня. Если для вас это быть монстром… Ци Гуань закатил глаза: — Да что ж ты ко мне пристал? — Мне просто плохо. Плох-о-о-о… — Так иди к Дун Фэну! Ты зачем ко мне привязался? Я-то тебе чем помогу? Хэ Ши зажмурился, содрогаясь.  — Где болит? — сухим голосом. — В-везде. — Ну? — помогая подняться. — Что? — Ты собираешься в таком виде идти? — А что? Я разве не в любом виде красивый? Фанча говорит… — Иди переоденься и лицо умой. Смени повязку и подвеску на лоб не забудь. — Там утка, она будет на меня ругаться. — Этот Ци с тобой сходит. — С-спасибо. Я правда монстр? — Да. — Вы тоже. — Хочешь, отправлю в следующий раз с тобой Гуэй Хуна? Хэ Ши шмыгнул носом, с надеждой заглянув в глаза: — А-а м-можно? — …