Начало весны. Личунь.

Заканчивая собирать промытых улиток и моллюсков в бамбуковый контейнер, Хасэгава Аоки поморщился из-за возникшего секундного давления в глазах. Хираи Акайо, сидя перед костром, огороженном круглыми камнями, пристально наблюдал, пока его руки неторопливо при помощи ножа расправлялись с панцирем морского ежа. Весь вечер замечая неприсущую мужчине рассеянность и задумчивость, позвал, не желая оставлять наедине с собственными мыслями. — Эй, дорогой, я страдаю от голода, сколько можно там возиться? Хасэгава Аоки поднял прямой взгляд, посмотрев в прищуренный. С наступлением сумерек большинство моряков уже ушли домой, а те, кто остался, в конкретном случае два лагеря по три человека, сидели около вот таких вот импровизированных мест для готовки, выпивая вино и поедая закуски. Их материальная составляющая за столько лет под чужим предводительством заметно улучшилась, и даже те, кто раньше был недоволен друг другом, сейчас вполне себе обыденно рассуждали о семейных тяготах или же просто о жизни, позабыв почти все разногласия, которые если и возникают, то только, когда они находятся на судне. Усевшись рядом и опустив под всё таким же чутким вниманием закатанные рукава кимоно, Хасэгава Аоки устало открыл рот, когда ему протянули палочки. — Скушай икорки. — Больше не давай. — отмахнувшись. — И почему Тао Чжу опять так рано ушёл? Тск… — Потому что не надо с ним спорить. — А как не спорить, если он настаивает на мнении, совсем не вяжущимся с моим? — удивлённо. — Хираи-сама, разбирайся со своими разногласиями с глазу на глаз. — закончив тормошить угли, он высыпал содержимое контейнера на решётку. — Эй, ты не мог меня как друг поддержать? — осуждающе. — Как я тебя поддержу, если моё мнение такое же, как и у него? — Тогда почему он ушёл, если его поддерживает сам сын морского бога? — пренебрежительно сощурившись, высасывая сок из панциря. — Потому что Тао-сама не любит ругаться с тобой, ведь Хираи-сама не переспоришь, когда он упрëтся своими рогами. — постучав себе по вискам, усмехаясь. — Если ты не заметил, он поступает так каждый раз, стоит тебе выпить на два кувшина больше положенного. Каждые наши посиделки заканчиваются одинаково. Я уже так часто слышал этот вопрос от тебя и так часто отвечал то же самое, что порою у меня возникает ощущение, что я нахожусь в каком-то мираже. Сосредоточенно выслушав, Хираи Акайо недоверчиво спросил: — А почему тогда ты меня можешь переспорить, раз я такой рогатый козёл? — приобняв за плечи. — Да потому что я тоже рогатый козёл, и рога у меня ещё толще твоих. Я тоже люблю ими бодаться. Двое одновременно прыснули. — Повеселел немного, а? — ободряюще похлопывая. — Когда я успел стать сыном морского бога? — Мы с тобой ни разу не попали в шторм. — подмигнув. — Тебя уже давно так за глаза зовут. — Не самоуверенный выскочка, и на том спасибо. — переворачивая палочками раскрывшиеся раковины. — Да тебя так уже не называют. И обычно мелькало немного другое… — решив не говорить слишком уж грубые прозвища. — Как самочувствие-то, а? — пихнув в бок. — Всё прекрасно. — Аоки-сама, ты не расстраивайся, что брат и твой мальчишка не приехали, всё-таки тебе было бы ещё хуже, окажись они сегодня здесь. — прошептав на ухо. Не переставая улыбаться, Хасэгава Аоки почесал свободной рукой рассечëнную бровь: — А чего грустить, когда Хираи-сама разрешил мне взять небольшой отпуск? — опровергнув чужое заключение, сбрызгивая соусом закуску. — Не расстроен я. Всё прекрасно. Мужчина осуждающе, со всем недовольством скривился, но, вспомнив, что этот человек был больше похож на морского гуя из-за своей болезни, когда был на Севере, всё же смягчился, запрятав сущность ворчуна куда подальше. — Даже не разреши я, ты бы всё равно своими рогами… — помогая разложить приготовленное по посудинам. — Хираи-сама, разве у тебя есть причина не разрешать? Доставая проткнутое палочкой мясо, Хираи Акайо дождался, пока тот разнесёт еду этим пьяницам. — Ну, особо нет, но ты даже не думай всё это на меня сбагривать, у меня любимая жена и сын, мне некогда таким заниматься. — вдыхая глубже чесночно-сладковатый аромат. — Глупости. — Нет, Хасэгава-сама, не глупости, я пока не могу пахать так, как пашешь ты, иначе меня из дома выгонят. — быстро пережëвывая. — Ты этих ублюдков готовишь просто мастерски. Усевшись обратно, мужчина улыбнулся, прошептав: — Я их просто пожарил. — Нет, у меня они получаются другими… ну-ка… сам ешь. — принявшись привычно ухаживать, очищая мясо и подкладывая в тарелку. — Кушай, Аоки-сама… — он сощурился, заметив выходящего из густой чащи человека. — Нишимура, бля! Ты чё так долго ссал? Потирая бока, Нишимура Масааки скривился: — Айщ… у меня живот прихватило… — пошатываясь. — Я думал, ты сдох там уже или утонул. На худом лице Нишимуры Масааки появилась широкая и добродушная, но немного усталая улыбка. — И как это я помру в такой важный день? Я своего капитана не брошу. От начала и до конца. — споткнувшись о бревно. — Никогда не перестану это говорить. — Давай садись, покушай. Потом выпьешь. — Хасэгава-сама-а-а… — растянуто. — Ещё раз с праздником! Мужчина увернулся от Хираи Акайо, пожелавшего усадить его около себя. Он злобно стрельнул в него глазами, и, сделав нетвëрдый шаг, опустился рядом с Хасэгавой Аоки. — Куда ему кушать? Итак чуть не обделался. Уже во всю расправлявшийся с моллюсками Манчжэ Кацу, поучающе выцедил: — Айщ… ты хоть за языком следи, Акайо! Я же ем! — Пошёл ты! Ты вроде спал? — отмахнувшись. — Я не спал! А просто закрыл глаза! Тск… грубиян… Хираи Акайо вновь сощурился, оглядывая подозрительно притихшего: — Или не обделался? У тебя глаза красные, тужился, что ли? Следил бы ты за своим питанием. — цокая языком. — Так, ты давай тоже ешь. — Эй, Аоки, это важно. Ты ещё молодой, а вот он… ты к лекарю ходил? — … — Что, а вот он?! Я старше его на десять лет! Что ты меня стариком называешь, когда сам такой? Всё у меня в порядке! — Ну смотри, можно ещё пользоваться… — Хираи-сама… — простонали позади слезливым голосом. — Замолчи уже, а… — Эй, ты думаешь, у тебя не может такого быть?! — Да есть у меня, поэтому не напоминай! — Ты к лекарю ходил? — на самом деле беспокоясь. — Да ходил я, ходил! — Подойди ко мне потом, я тебе расскажу действенный способ. — Хорошо, только замолчи! Совершенно не испытывая неловкости, обсуждая столь деликатные темы, мужчина налил в чарку вина и, посмотрев на всё это время прожигающего его взглядом, подмигнул. Закончивший с ужином, Хасэгава Аоки отвернулся, промывая руки в тазе с водой. — Аоки, давай я тебе чаю заварю, а? Ты наелся? — Ну, завари. — Хираи-сама сегодня такой добрый! — опять подал голос Манчжэ Кацу. — А мне никогда не предлагал. Вот оно, воспитание… — Потому что он мой друг. — выпив, похлопал по чужому плечу, направившись в хижину. — Нишимура, если плохо, иди домой. — Почему плохо?! — округлив глаза. — Всё нормально! — Да-а… конечно, нормально. — отозвался, ища в каком из ящиков в этом месте находятся листья. — Уходил, тебя хрен заткнуть было, а как пришёл, так… — прервавшись, отдав всё внимание поискам. — Немного загрустил. — поставив тарелку на землю, так и не притронувшись к еде. — Почему? — Глупая причина. Одиночество. — криво усмехнувшись. — Эй, Нишимура… тут каждый, кто остался, все одиноки, не считая меня, конечно. — выглядывая, полностью облокотившись на подоконник. — Встретишь ещё… — замолчав, рассматривая сквозь кроны деревьев клубистые разноцветные облака с преобладающим в них больше тёплым розовым оттенком. — Ай, да разве же я такой уродливый кому-нибудь нужен? — с грустью обнимая кувшин. — Тск, посмотри на меня, моя кожа вся в рубцах. — потерев щетинистый подбородок, где таких глубоких шрамов меньше всего. — Одно веко круглое… — очертив пальцем форму. — …а другое вытянутое и узкое… — следя за дерущимися на дальнем дереве грачами. — Ты хоть и урод, но умеешь к себе людей притягивать, а у меня даже этого качества нет. — Ну, тогда посмотри на Хасэгаву-сама… он тоже от тебя не далеко ушёл. — вернувшись к своему занятию. — И вообще, у него знакомые есть, умеющие предсказывать судьбу, пусть посмотрят на тебя и скажут, светит тебе чего или нет. Растирая глаза, Хасэгава Аоки услышал шёпот близко сидящего. — М? Что? — Вы помните? — тихим голосом. — Как полностью стемнеет… — кивнув в сторону. Мужчина не успел ответить, лишь вздохнул, как Хираи Акайо, чуть не упав со ступеньки, запутавшись в ногах, громко воскликнул: — Чего там шепчетесь? Хасэгава-сама, так не хочу тебя отпускать, а надо, подарок-то сам сюда не явится! — О-о-о… подарок… — вынырнув из дремоты на пару секунд, пролепетал торговец Акха, после снова закрыв веки. — Айщ, он с этим подарком все мозги нам сожрал. Надо, не надо? А вдруг разозлится? А вдруг вышвырнет? А вдруг не примет? Затаит обиду? — всучив в руки пиалу. — А вдруг… слишком… как же он это назвал… — щёлкая пальцем, пытаясь вспомнить. — Да прикуси ты уже свой язык. — вновь отозвался торговец Акха. — Чё вы все такие молчаливые, как напьëтесь, я не понимаю? Если устали, идите спать! Идите по домам! Чё меня затыкать? Я со своим другом общаюсь, я его, может, завтра уже и не увижу, а вы только и знаете как быть занудами! Нишимура Масааки хотел поставить кувшин, но остановился. — Чего? Уезжает он от меня. — поясняя. — А-а… а… а куда? — По делам. — ответил Хасэгава Аоки, рассматривая затухающие угли. — А как же судно? — Так я его заменю… не переживай, Нишимура. — пристально глядя в упор. — О… — слабо улыбнувшись. — Понятно. — Чё-то скудноватая у тебя реакция. — Да не моё дело ведь… особо. Я ведь уже и не помощник Хасэгавы-сама. Я торговец! — с гордостью. — Я думал, начнёшь снова обижаться… жалуясь и проклиная капитана, что он у нас такой молчун и ничего никому не говорит. — забрав с подноса пиалу. Уйдя в себя, Хасэгава Аоки отпивал осторожными глотками, прислушиваясь к шорохам вышедших на охоту летающих хищников и шуму прибоя, также слыша и топот копыт вдалеке. — Я с Хасэгавой-сама работаю уже десять лет, мы успели к друг другу привыкнуть и изучить, было бы по ребячески обижаться… я уже поумнел, повзрослел! — слишком широко улыбнувшись. — Нишимура, если честно, у тебя прям самоуверенности, хоть себе забирай и продавай. — поморщившись из-за горечи, чуть не выплюнув всё обратно. Он посмотрел на мужчину рядом задумавшись, всё ли у него в порядке, раз тот может пить такую дрянь. — В каком смысле? — Зная его, я бы никогда не посмел предложить подобное. — Я ж не себя предложил. — выдерживая взгляд. — Так ты по мужикам? Нишимура Масааки хмуро свёл брови, глядя в немигающие глаза, давно испытывая раздражение из-за недоверия этого человека, прямо видя, как в любом его слове или действии ищут подвох. — А есть разница? Или ты решил от своей… Хасэгава Аоки громко прочистил горло. — Чего, блять? — уголки его губ скривились. — Хираи-сан, тебе домой не пора? — Нет, не пора. — с издёвкой. — У моего друга день рождения, и он совсем один, с чего это мне надо спешить домой? — неумело скрывая злость за чересчур уж милой улыбкой. — Тут вместе со мной ещё три человека. Как же он один? — Как только я уйду, вы все тут сразу же хвостиком свалите. Ты в первую очередь, Нишимура. — ткнув пальцем, понизив голос. — Неправда! — запротестовал Манчжэ Кацу, болтая с закрытыми глазами. — Я планирую вообще здесь ночевать! Хасэгава-сама, с днём рождения! — Эй, Хираи-сан, если честно, я устал от тебя. Ты прячешь истинный характер за этой заботой напоказ, а? За дружескими подколами? Ты думаешь, я не понимаю, что ты считаешь меня каким-то… — Чего, блять? — Ты считаешь, я могу только лизать зад, ища где-то выгоду? Считаешь, никто не знает твоей истинной сути, а? Хираи Акайо ошалело округлил веки, отчего былая разница в их размере стала почти незаметной. — Кичишься своей дружбой, когда ты его же и презирал похлеще Цай. А я никогда так не делал. А теперь посмотрите! — раскинув руки. — Друг! Так ещё такой гордец! — Нишимура, ты чё? — не понимая, в какой момент ситуация начала накаляться, он посмотрел на Хасэгаву Аоки, желая объяснений. — Поговорите о своих разногласиях на трезвую голову. Вот прям завтра с утра. Назначьте себе встречу. И там уже выясняйте. И вообще, пора сворачиваться. Ты давай разберись с тем костром. — засыпая свой песком. Вынужденно замолчав, Хираи Акайо решил последовать совету и не разжигать конфликт. — Дядя Манчжэ, сам дойдëшь? — забрав из рук Хираи Акайо собранную посуду, относя в хижину. — Конечно-конечно… — всё ещё притворяясь слишком пьяным, кое-как поднялся. — Ну… я тогда пошёл. — Твой дом в другой стороне. — Ох… — хохотнув, отряхивая одежды от песка. — Эх… иду домой… — всё время заходя за пределы тропы, уже предвкушая полную любви ночь. Торговец Акха поднял даже не отреагировавшего спящего, взяв на себя ответственность довести до дома, и, попрощавшись кивком, медленно поплëлся. — Нишимура, помоги ему, всё равно в той стороне живёшь. — Сам помогай. — … Хасэгава Аоки тихо вздохнул, покачав головой. — Тогда чё ты сидишь? Убирайся! — Какого хера ты меня прогоняешь? — сквозь зубы. — Бля, да тебе вообще пить нельзя, сука, вот поэтому я никогда и не выпиваю с тобой в одиночку, ты сначала весёлый, потом грустный, а потом начинаешь выёбываться! Я сказал, помогай убираться, если не собираешься, иди домой! Тебе обязательно мозги мне ебать своим поведением? — А ты выëбываешься всегда, даже когда трезвый! — Вы, оба, не понимаете слов? Все разговоры оставьте на завтра. — Аоки-сама, я не начинал первым. — Значит, закончи первым. — посмотрев в карие глаза. Нишимура Масааки встал и, забрав из рук Хасэгавы Аоки кувшин, направился в сторону поселений. — Эй, торговец Акха! Подожди, я тебе помогу! Проводив того презрительным взглядом, Хираи Акайо поморщил нос. — Завтра поговоришь. — снова усевшись на бревно. — Аоки-сама, может, ну его к собакам, этот подарок, а? — Почему? — Давай ко мне? Посидим, покушаем… хорошо поговорим… — испытывая какое-то мерзкое ощущение. — Я всё ещё удивляюсь твоей сентиментальности. — усмехнувшись. — Для меня обычный день, тем более он уже заканчивается. Не переживай так. — Хираи-сама знает, каково это, всегда справлять одному… поэтому… — цыкнув, втянул воздуха. — И вообще, Хираи-сама надеялся, что ты его пошлёшь. — А что такое? — Да чё это вообще за хуйня? — убедившись, что ни один уголёк не пылает красным. — Серьёзно, блять… ты не отказался из-за того, что золото нельзя вернуть? Да подумаешь, потратили… — Ну почти. Там было три фактора, золото, ещё один. — хмурясь. — Ну и чисто по-человечески чтобы не обижать. — Ты ведь всё равно вернёшь всем золото. Чисто по-человечески за кого он тебя держит, раз такое выдумал? — Ну… — потирая шрам. — А чего ты его не остановил? — Потому что думал Аоки-сама откажется. — сев рядом. — А я вот согласился. Не всегда же быть неприступным. У него через пару месяцев день рождения, отплачу тем же. Хираи Акайо решил доесть последнего морского ежа, догадываясь по какой причине это произошло. — Давай ко мне? — Не переживай. Завтра в обед зайду и к тебе. — тепло улыбаясь. — Заходи утром. — поникше, терзая несчастный панцирь руками.                                *** Войдя в комнату, Хасэгава Аоки поморщился из-за заполнившего всë помещение слишком густого сладковатого дыма, тут же обратив внимание на раскинувшийся над круглой кроватью, застеленной красным покрывалом, чёрный балдахин, курильницу на низком бамбуковом столике и дверь, соединяющую эту комнату с другой. Тусклый свет от лампадок за счёт синего стекла погрузил пространство в какую-то холодную атмосферу, что совершенно не вязалось с остальным убранством дома, где по большей части ощущалась традиционная теплота. Опустившись на подушку около стены, принюхался к кувшину с вином. Эй, а мне тут нравится, куда лучше, чем в борделях. Может, всегда будем вот так вот арендовать? «Слишком затратно». — надевая на видящий глаз плотную повязку. Теперь расслабься. И дай мне насладиться выступлением прежде, чем этот господин приступит к трапезе. Иори пристально скользнул по покрытому одеяниями телу. Не слишком ли закрыто? «Вам же нравится процесс снятия одежды?» Сегодня этот господин хочет по-другому. Сними. Напряжённые руки потянулись к поясу, принявшись распахивать халат. До ушей уже давно доносились медленные шаги, сопровождаемые звоном. Дверь тихо открылась и закрылась. Мужчина, облачëнный с ног до головы в чёрные шёлковые одежды, скрывающие даже лицо, встал чуть подле. Цехуанцы высокие… почему только один? — Где второй? — сухим голосом. — Пусть тоже приходит. Я хочу посмотреть на лицо. — испытывая какое-то странное ощущение, возможно, даже чуточку стыда, желая поскорее уже спрятаться подальше в духовном море. Пока Хасэгава Аоки пытался прочувствовать чужую ци, его лоб самую малость нахмурился. — Милый, покажи мне сначала своё лицо, об этом была договорённость. Украшения зазвенели из-за движения. Зачесав влажные тёмно-русые волосы назад, он притянул к себе ногу, вытянув вторую вперёд. Когда человек напротив опустился на подушку коленями, Хасэгава Аоки тяжело вздохнул, подозвав двумя пальцами ещё ближе. «Ну что, в вашем вкусе?» Широкие брови сошлись у переносицы, и когда духовный зверь не ответил спустя минуту – его накрыла ледяная волна тревожного предчувствия, неотступно преследующего с самого утра. Хасэгава Аоки склонил голову, осторожно сняв повязку, осознавая, что всё это время слышал стук не сердца, а инструмента, помещённого в грудь, решившего отозваться на близость своего создателя. — Здравствуй. — шёпотом, потерянно смотря на бронзовые браслеты с тонкими нитями поверх узких рукавов. — Здравствуйте, господин. Мужчина сначала зажмурился, а потом, как ни в чём не бывало, поджал губы в кривую улыбку. Ему не нужно было много времени, чтобы смиренно принять произошедшее, как и справиться со стыдом, засыпая всё желающее показаться наружу песком, действуя как всегда, быстро. Поэтому, набравшись смелости, Хасэгава Аоки поднял глаза, устанавливая зрительный контакт. Хэ Ши смотрел на этого человека с бесстрастным выражением на лице. Находясь под сложным взглядом, он почему-то утратил не только всю свою храбрость, но и потерял чувствительность тела. Ещё недавно ему было тяжело даже двигаться, но сейчас всю боль словно поглотило нечто внутри. — Этот господин пришёл убить тебя. — без какой-либо интонации. — Если моя смерть знаменует встречу с тобой, я готов умирать сотни тысяч раз. — запахнув халат, кивнул, затягивая пояс, скрывая не успевшее до конца высохнуть тело. — Аоки… — хмурясь. Украшение на шее и кистях зазвенели, когда тот прополз, садясь ближе. — Аоки, я пришёл, чтобы убить. — повторив. — Тебя. — с болью улыбнувшись, взял тёплую руку в свою, прислонив к щеке. — Маленький повелитель так вырос… — сглотнув выедающий всё нутро ком, осипшим голосом, убрав распущенные вьющиеся пряди за спину. — Ты не понимаешь? — утерев запястьем проступившие слёзы. — Понимаю. — теперь поглаживая прохладную кожу. — Моя жизнь принадлежит тебе. Смерть, дарованная тобой, будет моей наградой. — шёпотом. — Пожалуйста, в следующей жизни убей меня снова. Моё желание – это в последние минуты видеть тебя. — Позови меня. — Сянь-Сянь… — со всей лаской, повторяя узоры нитей. — Назови так, как нравится мне. — почти умоляя. Хасэгава Аоки сморгнул влагу: — Малыш? — Вы больше не хотите меня так называть? Солгали? — Малыш… — прикрыв веки, когда к его груди прижались. — Вы про меня совсем забыли… — Неправда. — крепко обнимая в ответ, поцеловал в висок. — Вы не рады мне? — До безумия рад. Хэ Ши спустя какое-то время отстранился, неловко сев так, чтобы не касаться чужого тела. Становясь всё мрачнее, снимая с себя звенящие украшения и убирая те на стол, он лишь смотрел на острый угол с насечками, ничего не говоря. — А Джуничи? — спросил, когда бледная кисть потянулась к кувшину. — Скоро придёт. — Оно не очень сладкое? — Без разницы. В горле пересохло. — совершенно не чувствуя эмоции этого человека, наблюдая за последними тоненькими струйками дыма успевших прогореть благовоний. — Расскажешь? — взяв за руку. — Чэнян также сотрудничает с цветочными домами, чтобы их обучали… всякому. — Ты часто берёшь такие заказы? — А что? Есть разница? — усмехнувшись. — Я никогда не беру заказы сам. Этим занимается мой наставник, что прикажет, то и буду делать. Наёмники Чэнян очень разношёрстные. Они играют множество ролей. Танцовщики-куртизаны достаточно частые запросы для устранения зазнавшихся чиновников. — Мм… — Аоки… — повернув голову. — М? — Вы правда считаете, что я смогу убить вас? Что я действительно когда-нибудь стану вашим жнецом? — Ты расстроился из-за моих слов? — прислонив ладонь к своей щеке, он поцеловал чуть выше запястья. Хэ Ши прикрыл на мгновение веки, кивнув. — Прости. — целуя уже костяшки. — Простишь? Мужчина, облизнув губы, чувствуя, как дыра внутри затягивается, возвращая в привычную боль, подался вперёд, усаживаясь ему между ног: — Я должен с вами переспать. — рассматривая багровую припухшую кожу под нижними веками. — О. — Во время процесса убить. — гладя по белëсым шрамам. — Малыш, ты бы не успел. — А Сяо Фэн? Пока вы удовлетворяли меня… — Вы не успеете. — Но я бы смог заблокировать ваше духовное оружие. Мы очень смышлёные. — спустившись к покусанным суховатым губам. — Нет. Господин Иори чувствует угрозу, вы бы не успели. — То есть, нас бы убили? Хасэгава Аоки качнул головой, продолжая нежно целовать пальцы. — Но мы безупречные. Неужели не было и шанса? — Даже если и удастся убить меня, вы бы не выжили. Обняв свободной рукой за шею, Хэ Ши тесно прижался к нижней части тела. — Ваши бёдра такие твёрдые. Улыбнувшись, Хасэгава Аоки вновь кивнул, в свою очередь обнимая за талию. — А мои не хотите потрогать? — Хочу. — скользнул ниже, ощупывая мышцы. — Ну как? — Что? — Твёрдые? — Не очень, на самом деле. — Потому что я расслаблен. Почему вы напряжены? — М?.. — Это из-за того, что я не оставлю его в живых? Вы тревожитесь из-за этой дряни? — Малыш… — Аоки, я тебе противен, да? Я слишком жесток? Я в твоих глазах пал? Аоки, когда это началось? Когда я стал тебе противен? Когда начал убивать людей? — безэмоциональным монотонным голосом. Уйдя от удушающего взгляда, Хасэгава Аоки просто зарылся в закрытую тканью шею, только сжав крепче. — Вы злитесь на меня? — Нет. — Аоки… — склонившись к уху. — М? — Мне не нужно твоё позволение, чтобы убить оскорбившего и предавшего дорогое мне, что ты скажешь на это? Эта маленькая саранча решила, что сможет тягаться с большим пауком, а? Потираясь носом, вдыхая терпкий хвойный аромат, которого ему так не хватало, Хасэгава Аоки спросил: — Шесть тысяч? — Что? — заводя прилично отросшие пряди за ухо. — Сколько? — Нам заплатили только половину. Остальное я заберу после. — потирая мочку. — Так сколько? — Осталось забрать десять тысяч. — Двадцать? — ошарашенно, подняв голову. — А какая разница? — собирая теперь свои волосы в пучок. — Интересно. — Вам только это интересно? — У меня много вопросов. — помогая завязать. — Так задавайте. — У вас ведь уже всё распланировано? — Хотите взглянуть? — Позволишь? — поймав потянувшегося к поясу. Хэ Ши подозрительно сощурился: — Вы уверены? — Несомненно. — Готовы разрушить былое и взглянуть на меня по другому? — обнажив клыки в хищной ухмылке. — Я даже рад, может так вы наконец поймёте, что такой, как я, совершенно не стоит вас. Что всё это время… — Малыш, а ты готов увидеть меня таким, какой я есть на самом деле? Я ведь куда ужаснее, чем эта маленькая, предавшая меня саранча. Мои мысли следуют только за родным, мне плевать на тех, кто плевал на меня. Я могу испытывать тёплые чувства и помогать людям ровно до момента, пока они не снимают свою кожу. Мне плевать на них. — в самом деле не чувствуя угрызений совести. — Виноват я в его жадности или он? Не моя вина, что он перестал видеть опасность. Не моя вина, что он угодил в твои сети. Так почему я должен заморачиваться из-за человека, самолично зашившего себе веки и плюнувшего мне в лицо из-за своей жажды, когда я никогда не запрещал подходить к водоёму? Он не был удивлён, потому что давно проиграл в голове развитие подобного сценария. Этот человек и сам понимал, что очень пассивен к окружающим, и единственное, что для него имело значение, так это то, что находится в пределах его территории, и, если только кто-то выходил за её границы, ему моментально становилось всё равно. Рассматривая болезненно выглядящего мужчину, думая о том, что могло бы произойти, окажись на их месте кто-то другой, обсидиановый взор Хэ Ши заметно померк. — Ещё раз услышу подобное, покусаю тебе язык. Хэ Ши хмыкнул, тут же заулыбавшись так лукаво, что стал походить на воплощение истинной провокации. — Я вас недостоин. — шепча с жалобным выражением, прекрасно зная, что тот не сдержит своё слово. Но, вопреки его мыслям, Хасэгава Аоки протянул руку и сначала провёл большим пальцем по губам, после аккуратно постучав. Мужчина послушно последовал указаниям, приоткрыв рот. — Шире. — проталкиваясь глубже. — Давай сюда свой язык, малыш. — подняв серьёзный взгляд. Хэ Ши отрицательно промычал, прикусывая два пальца. — Ну же, я не буду делать тебе больно. — шёпотом, когда его сжали крепче. Хэ Ши отпустил решившего его проучить только после того, как вдоволь наоблизывал всё то, оказавшееся во рту. Вытеревшись рукавом и теперь уже улыбаясь очень безобидно, он всё-таки прыснул из-за плещущегося изумления на глубине чёрных глаз. — Когда угрожаете, берите в расчёт моё бесстыдство. — Малыш, давай сюда язык. — протяжно, касаясь напряжённой поясницы. — Вам такое нравится, да? У вас был шанс, а вы предпочли наблюдать, как я облизываю ваши пальцы. — устраиваясь поудобнее, крепко обвивая руками за пояс. — И как кто-то настолько гадкий смог думать, что сможет метить на место бога? — А? — Господин… — вздрогнув из-за резкой боли, словно его глазные яблоки обдали кипятком, поспешил прогнать всплывший образ. — Что бы я делал?.. — Малыш… всё хорошо. — поцеловав рядом с виском. — Я умру только от старости, ты чего? Ни у кого сил не хватит тягаться со мной… ну ты чего? — Вы не правы… как же вы не правы. — дрожа от подавляемого долгое время ужаса. — Я прав, дорогой. Хэ Ши отрицательно промычал, вслушиваясь в сердцебиение. — Как же вы проглядели эту тварь?.. — Прости. — Господин, ты знаешь, почему он искал именно цехуанцев? — Мне казалось из-за экзотики…. — Ты знаешь, на что способны цехуанцы? Ты не знаешь. Не знаешь. Не переставая болезненно хмуриться, Хасэгава Аоки поглаживал по сгорбленной спине. — Вот блядская дрянь… — засмеявшись сквозь слёзы. — Зато я теперь знаю так много… — шумно дыша. Хасэгава Аоки дважды поцеловал в чёрную макушку, сдерживая дрожь собственного тела. — Господин… — шмыгая носом. — Цехуанцы очень изощрённые и практикуют множество запретных техник, одной из которых является подчинение чужого зверя. Господин… Вы представляете… оказывается… — замолчав, когда успокаивающий шёпот прекратился. Хэ Ши поднял голову, смаргивая влагу. — Под…чинение? — М. — кивнув. Нервно фыркнув, Хасэгава Аоки закрыл веки из-за распространяющегося по жилам воистину леденящего чувства. — Теперь… теперь вы понимаете. Но не переживайте… я знаю, знаю, как этому противостоять… меня научили… и я вам расскажу… и… я… я… — прижавшись к щеке своей. — Вот значит оно как… — проморгавшись. — …было… с мамой…                                 *** Медленным шагом переступая по каменистой тропе, Хэ Ши смотрел на единственный в ночи источник света, а именно горящий факел у входа. На высеченных природой неровных ступенях, идущих к пещере, он чуть не споткнулся, но Дун Фэн успел схватить за руку, теперь уже помогая спуститься. Нагнувшись в проходе, заходя боком, Хэ Ши почему-то почувствовал тошноту, стоило только встретиться взглядом с ожидающим внутри. Опёршийся о стену худощавый мужчина совершенно не выглядел напряжённым, скрестив руки на груди, даже не удосужившись принять подобающую позу и начать разговор, как и не спешили двое. Правда у первого причиной молчания было откровенное разглядывание чёрных одежд, скрывших всё тело с головы до ног. Даже участок с прорезями для глаз был покрыт прямоугольной плотной сеткой, и единственное, чем он мог довольствоваться, так это высокими силуэтами. — Господин Хираи, полагаю? — намеренно произнося с более шипящим акцентом. Мужчина кивнул, облизав губы, не придав важности прекратившемуся в глубине писку летучих мышей. Сняв сумку с плеча, Хэ Ши шагнул навстречу. — Полагаю, в сундуках остальная сумма? — Конечно, золотой. — наблюдая за неподвижно стоящим позади. — Вы ведь вычистили ему воспоминания? — Не удалось избежать сильного повреждения ядра. — хмыкнув, подходя ближе. — Лучше поскорее влить ци, чтобы начал восстанавливаться… как только наступит слияние, духовный зверь станет полностью подконтролен господину, и ваши мысли будут принадлежать ему. — ярко чувствуя исходящее от ублюдка абсолютное ликование, хоть и снаружи тот был почти безразличен. Как только мужчина протянул руку, чтобы забрать нужное, он ощутил удушающее давление и панику, словно оказался меж сдвигающихся каменных плит. В ушах застреляло, тогда же, когда и потемнело в глазах. Хэ Ши молниеносным движением колена вверх ударил по вытянутому подбородку. Дун Фэн услышал хруст нижнего свода челюсти, вышедшего из пазух. Вторая кисть сразу опустилась на теменную часть и, схватив за собранные в хвост кудрявые волосы, Хэ Ши рывком швырнул не успевшего отреагировать к своим ногам. Мужчина распахнул глаза из-за растёкшейся в груди режущей боли, не имея из-за той возможности как следует вдохнуть. Присев на корточки, он с отвращением коснулся кожи на шее, выпуская энергию. Чёрные сгустки стремительным потоком ворвались в чужие меридианы, принявшись вгрызаться в каналы, взяв на себя ещё и задачу поддерживать в сознании. — Ну что, Нишимура Масааки, готов искупить величайший грех? Ты предал того, кому должен поклоняться. — его голос напоминал гнетущее шипение, а вот лицо под тканью, напротив, не выражало никаких эмоций. Дун Фэн приблизился, вставая подле, безразлично взирая на того, чьи меридианы пожирают. — Нишимура-а-а-а… ты должен был целовать его ноги и ежедневно благодарить о возможности лицезреть. — сняв скрывающую обсидиановые омуты сетку. — Почему же такое насекомое, как ты, позарилось на не принадлежащее тебе? — в вязких водах забрезжили алые всполохи ци. В налившихся кровью глазах Нишимуры Масааки, даже несмотря на чудовищную боль, отражалась подавляемая долгое время ярость. — Познай муки и испытай отчаяние, смой презренную вину болью. Заглуши клеймо предателя молчанием. Молись о шансе на перерождение. Как же ты грешен, раз предал моё божество. — теперь уже с какой-то родительской, нравоучащей интонацией. Хэ Ши отдал приказ растерзать ядро и из приоткрытых губ тут же полились тёмно-кровавые сгустки. Нишимура Масааки отдалённо понимал, что ему говорят, но, даже если бы не дикая боль, он бы всё равно не смог сказать хоть что-нибудь из-за того, что его гортань уже выжгло проклятой энергией. — Нишимура Масааки приговорён к смерти Прядильщиком. Мотив: предательство, гордыня, клевета, зависть. Как же это гнусно, вынашивать в себе настолько подлый план на протяжении стольких лет, взращивать под сердцем, словно он любимое дитя в чреве. Дерзкое желание обладать неподвластным чуть не стало причиной убийства такого справедливого к своим подчинённым человека, как господин Хасэгава Аоки. Отзывая энергию обратно, Хэ Ши выпрямился, наблюдая за перемещением бугров под обнажёнными участками кожи. Алая ци, заструившись дымком, сожгла барьер, раскрывая человека. Дождавшись, пока выползет последний паук, возвратившись к хозяину, Хасэгава Аоки выпустил ци. Сверкающие сгустки пламени обволокли уже мертвеца. По всей пещере разошёлся смешанный с горечью аромат жаренного на костре мяса, когда чёрный огонь моментально расплавил и сжёг не только мышцы и одежду, но и кости. Решив подогнать повозку, Дун Фэн направился к выходу первым. Снимая плотную ткань с лица, Хэ Ши обернулся, поморщившись из-за вернувшегося писка почуявших отдаление приносящего страх неизвестного существа: — Называется молчаливая смерть. Извините, что в последний момент изменил способ. Просто захотелось попробовать именно это и уж точно убедиться в действенности ещё одного. — Твоё право. — И теперь вам не жаль? — глядя в выражающие даже издали не напоминающее грусть глаза. — Его меридианы и ядро пожрало. Было бы безболезненней, вспори я ему брюхо и достань кишки, ими же задушив. — Всё, что даровано тобой – заслуженно. Я маленький человек, который поддержит любой твой выбор. Я приму всё и никогда не стану после размышлять, как бы было лучше, ведь твои действия не подлежат суждению. Если ты желаешь напиться кровью, я вырою глубокий котлован, лишь бы ты всегда мог вдоволь напиться. Лишь бы ты не испытывал жажды. Ши Сянь Хэ – моя вера, мой судья. — Мм… — устало сощурив веки. Хасэгава Аоки взял прохладную руку в свою, приложив к груди. — Пока жива вера, мои эмоции продолжат существовать, и это сердце будет биться. Ты ведь никогда не сомневаешься во мне по-настоящему, а просто играешь. — сжав пальцы, мужчина склонил немного голову, прислонив кисть ко лбу. — Спасибо, что веришь.                                      *** Вернувшись в комнату после купальни, Хасэгава Аоки улыбнулся завёрнутому в несколько слоёв одеял поджидающему его мужчине. Поставив врученный Дун Фэном поднос с расслабляющим напитком на столик рядом с занавешенным окном, налил в пиалу, попробовав. Яркость ягодных нот почти сразу смыло нежным медовым послевкусием. Он захотел поджечь ещё и свечи, но услышал тихое «не надо». — Будем уже спать? Оставшиеся почти прогорели. — Идите ко мне уже. — Я после прошлого раза решил не убирать шкуру с окна. — ложась боком на подушку. Обсидиановый взгляд медленно скользнул к картине на стене и обратно. — Я всё-таки нашёл художника. — шёпотом, уложив руку на «одеяло». Хасэгава Аоки сегодня впервые за три дня его позднего возвращения домой застал Хэ Ши неспящим. Уголок рассечённой губы поднялся чуть выше, и кривая улыбка стала шире. Мужчина горяще смотрел в завораживающие своей бездонной глубиной блестящие глаза, наслаждаясь близостью их обладателя. Разливающееся сейчас внутри него чувство было куда согревающее тепла, которое давала струившаяся по меридианам огненная ци. Когда это необычайное, до безумия любимое им создание находилось рядом, он всегда чувствовал, как пересохшие корни увядающего дерева наполняются необходимой для его существования живительной влагой. «Спасибо, что позволяешь мне любить тебя. Спасибо за доверие, хоть я этого не заслуживаю. Прости, что скрываю многое. Прости, дорогой». Последняя свеча потухла, погрузив пространство во мрак, но двое всё ещё продолжали видеть отражающийся от неё свет друг в друге. — Хочешь поговорить, малыш? — дотронувшись до высунувшейся кисти, соединив со своей. Над кроватью раскинулся сверкающий купол, Хэ Ши часто заморгал.  — Хочу полюбоваться тобой ещё, малыш. Ты позволишь? Вздохнув, Хэ Ши охрипшим голосом сказал: — Простите, что бросил вас одного. — извиняясь отнюдь не за свалившиеся из-за смерти хлопоты. — Я… просто испугался, услышав госпожу Цуй. Извините. — Всё хорошо, не переживай, родной. — Наставник сказал мне отдохнуть две недели и привести своё эмоциональное состояние в норму. — огненная вязкая ци уже мягко обволакивала собственную, льющуюся по меридианам. — Вас так долго не было, что мне пришлось явиться самому. — обидчиво. — Дорогой, прости за переживания. Пока шершавые пальцы поглаживали острые костяшки, Хэ Ши думал, что, имей он даже воплощение, способное посоревноваться в уродливости с его озлобленным на весь мир сердцем, представляющим собой скалящегося, но потерянного монстра, этот человек бы так же нежно ласкал и его, пожелав успокоить настолько жестокое и безрассудное существо. — Он ведь…. — всё ещё осипше. — …убил не только дорогое мне, но и господина Хираи, назвавшись его именем, решив таким образом породить гнев утратившего хозяина, лишённого большей части своего «я» духовного зверя. Господин Иори стал бы его марионеткой и никогда об этом не догадался. На самом деле, удайся ему осуществить задуманное, погибли бы многие на острове. Произошли бы изменения… Хасэгава Аоки зажмурился из-за жгучей пульсирующей рези не только в глазах, но и в сердце, поднеся руку Хэ Ши к губам. — Малыш, зачем продолжаешь думать? — поцеловав основание большого пальца. — Мне плевать на его смерть. — Вы ведь не такой кровожадный, зачем вы лжёте? — Я такой. — подавшись навстречу ласковым поглаживаниям. — Безразличный. Знаешь, что я чувствую, помимо гнева на него и на себя? — М? — выпуская для лечения алую охлаждающую ци. — Облегчение и радость. На моей шее висела верёвка с подвязанным на неё камнем. Я чувствую облегчение, когда ты её рассёк. Малыш… я именно такой. Эта правда показывает мою настоящую суть живущего по принципу «сегодняшний друг будет завтрашним врагом». И вот когда завтра настало, и бывший друг уже не друг, я тоже больше не испытываю ничего. Я готов к предательствам, потому что, даже если я привязываюсь, всегда существует то, что сможет эту привязанность рассечь. И я готов отпустить былое. Это лицемерие, потому что, рассматривая ситуацию со стороны искренности, меня нельзя считать таковым. Я именно такой. — Но ведь это другие разрушают вашу искренность, открывая хранящееся на глубинах? Вы становитесь таким, потому что вас ранят. — Малыш, что тебя тревожит? — Но ведь я прав. Я прав, раз осудил его. Даже если убрать мою предвзятость, я всё равно прав. — Верно. Ты прав. — Аоки… — Да, малыш. — немного приблизившись, укладываясь на чужое плечо и пробираясь в укрытие, обнимая за талию. — Всё случается впервые. Тебе не перед кем оправдываться, потому что ты не тот, кому требуются оправдания. Твои действия это всего лишь результат чужих поступков. — коснувшись губами заплетённой прядки, щекочущей нос, когда его поцеловали в макушку. — Не думай больше про этот случай. Пожалуйста. И прости меня тоже. Прости. Я буду ещё осторожнее. — Я думал о вас. Смерть заслуженная, просто… вы правы… это случилось впервые, когда я решил погрузить в муки всё ещё пребывающего в царстве живых. — вздохнув. — Чтобы управлять энергией именно в плане пыток, нужно полностью контролировать себя, не допускать «взрыва» эмоций. Я проверял, способен ли на это. — Да. Способен. — Вы специально такой? — усмехнувшись. — М? Какой? — Самый лучший. Мужчина хмыкнул. — Только рядом с вами я могу быть таким спокойным, на самом деле… если бы не вы… Вы будете рядом? — Да. Я итак собирался к вам в гости. — Господин, вы будете рядом? — шёпотом. Хасэгава Аоки открыл глаза, чуть отстраняясь, когда до него дошёл смысл сказанного. — Я пришёл за вами. — вымученно улыбнувшись. — Вы встанете рядом со мной? Поможете отомстить за мою любимую матушку? — утерев собравшуюся, не успевшую скатиться мутную слезу с рассечённой щеки. Слыша нарастающий гул, Хэ Ши нахмурил брови из-за невозможности сдержать хлынувшую боль. — Вы… человек, который… который… — замолчав, потому что «клеванию» подверглось не только лицо, но и волосы. — Это согласие? — прищурившись. — Благодарность за доверие, благодарность за выбор. — шумно дыша, целуя. — Моё доверие и выбор – это награда за преданность и ваше существование, вы человек, с которым я чувствую себя в безопасности. — придушенным голосом. — Поможете мне, да? — Сянь-Сянь, спасибо. — крепко целуя влажные щёки. — Аоки, иногда я хочу, чтобы время навсегда остановилось. — зажмурившись, понимая, что не может сдержать так просящееся быть услышанным. — Я хочу навсегда остаться рядом, хочу слышать ваш запах, хочу, чтобы ваши руки ласкали меня, хочу получать вашу ласку, хочу, чтобы вы целовали меня не сдерживаясь, хочу отдавать вам то, что переполняет меня, хочу видеть вашу улыбку, хочу исцелить вас, хочу, чтобы вы не знали, что такое страдания… — содрогаясь, почти неслышным шёпотом. — Тш-ш, всё хорошо, родной. — Я ужасный. Простите меня, пожалуйста. — Малыш всегда в моём сердце, я жгу благовония, запахом которых пропитана твоя кожа, когда остаюсь один, чтобы ощущать тебя рядом. — шепча на ухо. — Мысли о тебе наполняют меня потаённым. Вспоминая твою улыбку, улыбаюсь и я. Зная, что где-то там малыш, я радуюсь. Мои страдания глушит твоё существование, дорогой. «Как же это неправильно. Я ежедневно прошу у мира, чтобы ты обрёл счастье, когда сам же его забрал. Малыш, подожди ещё немного… совсем скоро… ты наконец увидишь предназначенное тебе. Осталось подождать не так долго». — Я вашу одежду… надел… — шмыгая носом. — Потому что скучал. — Угу… я знаю. Я тоже так делаю. — О-откуда знаете? — Потому что она пропала. — прыснув. — Я хотел после купальни сменить именно на эти, чтобы покрасоваться перед тобой, но не нашёл. Я и волосы подрезал. — Тогда снимите. — тихо прошептал, утирая слёзы. — М? — Хочу, чтобы вы красовались передо мной. Хасэгава Аоки потянулся к поясу, но Хэ Ши покачал головой. — Свою снимите. Чтобы красоваться передо мной, вам не нужно облачаться в дорогие ткани. — … Какое-то время смотря в узкие глаза, всхлипнул в последний раз. Всю его боль на мгновение смыло охватившим желанием оказаться абсолютно обнажённым, но, стоило только представить возникшее в сознание чуть отчётливее, в сердце вновь болезненно зажгло, словно на него начали лить жидкую лаву. — Раздумываете снимать или нет? — без всякой неловкости. — Задумался о нашей разнице в росте. — засмеявшись. — О. — наслаждаясь необычайной нежностью звучания этого смеха. — В ногах коротко конечно, но по ширине хорошо, люблю такое. — Подарить тебе этот набор, м? — всё ещё смеясь. — Подарите. И картину я у вас кстати заберу. Я же говорил не оставлять следов, вы чего? — Но на ней нет пометки, что это мы. — Да любой взглянувший на неё почувствует заключённую в работу тоску и надежду, долго думать не надо, что она символизирует. Бесконечную преданность и чистое, отчаянное желание. Где вы нашли такого художника, который только по вашему рассказу и не видя собственными глазами смог всё так точно передать? Познакомьте меня с ним, я хочу нанять его. Он словно смог изобразить эмоции, придав им правильные воплощения. Он ведь достойный человек? — О, это писал я. Прости, что скрывал свой талант. — Тск… серьёзно. Мне нужно расписать кое-что в школе. Когда я был здесь последний раз, её не было, значит… — Он слишком дорого берёт за свою работу. — Тск… какой вы жадный. Чего не делитесь знакомствами? — ткнув в бок. — Просто он давно покинул остров. — Тск… если вернётся, дайте знать. — Правда заберёшь? — Не знаю. Вы какой-то подозрительный. — отвернувшись в другую сторону, снова заворачиваясь в одеяло. — Это потому что я начал раздумывать, стоит ли покрасоваться перед малышом. — Если не боитесь изголодавшегося зверя, снимайте. Только я за себя не ручаюсь. Мужчина прыснул, притягивая к себе. — Что-то я не наелся сегодня. — Так меня съешьте. — бурча под нос, пожелав встать. — А? Ты куда? — Что вам приготовить? — Я пошутил. Иди ко мне. — Вы серьёзно? — Ну, да. — Серьёзно идти к вам? Вы понимаете, что провоцируете меня? — ложась обратно. — На что? — На бесстыдное поведение своим. — устраиваясь на плече. — Интересно, есть ли в этом мире такой же человек, как вы? — Это какой? — Это такой, кто отказывался бы от того, что ему предлагают. Хасэгава Аоки промолчал, поцеловав в висок. — Если в этом мире найдётся ещё один человек, который сможет устоять перед моим соблазнительным очарованием, я однозначно разочаруюсь в своей сути. Я же даже специально нарядился для вас на день рождения, а вы никак не отреагировали. Даже не… поинтересовались… для чего это… — Для чего? — шепча, улыбаясь. — Не скажу теперь. — обиженно. — Вам всё равно такое не нужно. — Мм… — задумчиво. — Для танца? — Теперь понятно всё. — Что? — Вам уже танцевали, и смотреть на такое господину попросту неинтересно. Тем более, если это исполняю я. Спокойной ночи. — выпустив волну ци, сжигая сверкающий барьер. — Не танцевали. — Тогда… я могу это сделать для вас? — с надеждой. — Малыш, ты можешь станцевать для меня? Он осторожно закивал. — Ты такой замечательный. — Только мне нужно переодеться. Вы подождёте? — Угу. Хэ Ши тут же счастливо улыбнулся, выбираясь из укрытия. — Я скоро. Можете пока зажечь свечи, чтобы вам было всё хорошенько видно. Когда дверь закрылась, Хасэгава Аоки зажмурился, прикрыв рот ладонью. Шумно дыша, этот человек содрогнулся от сковавшей шею ржавыми цепями давящей боли, но, быстро взяв себя в руки, глубоко вдохнул и выдохнул, принимая сидячее положение. — Не станет. Уверен, не сможет. Не отказывайся от него, пожалуйста. Ты же видишь, какой он замечательный. Не отказывайся, Фэн Хуэй. — неслышным шёпотом. — Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Не делай этого. ————————— Маленький театр: Закончив срезку шиитаке, Дун Фэн по дороге домой решил ещё собрать и попавшуюся ему на глаза землянику. Присев у пенька, удовлетворённо рассматривая и мысленно прикидывая подходящий под чужие вкусовые характеристики напиток, он вдруг замер. Повернув голову, глядя на высеченные на гладкой поверхности штрихи, на его лицо сначала набежала задумчивость, а потом и мрачная тень. — Чего? Прищурив чёрные глаза, мужчина пришёл к выводу, что, под каким углом не смотри, надпись так и будет читаться «Хасэгава Аоки – мудак». Если бы это существо решило осмотреть ещё один поросший мхом пень, находящийся в четырёх чжанах слева, тогда бы ему предстало другое послание, гласящее: «Лэй-гэ – обрезанный рукав».  ———————— Держа на руках ребёнка, раскачиваясь в гамаке, Хэ Ши имитировал рык, каждый раз широко улыбаясь от радостного смеха. — Я твой старший брат, ты знаешь? — прикусывая заплетённые им волосы. — М? Знаешь ведь, а? Знай, что я твой старший брат. Если будут обижать, скажи, пожалуешься старшему брату и он отвесит всем пинков. Когда мужчина раскачивался всё сильнее, довольно наблюдая, как это маленькое создание с серыми, такими же колкими глазами тоже пытается порычать, он вдруг услышал знакомый голос. Хэ Ши остановил гамак, резко сев.  Быстро спустив Хираи Исао на траву, Хэ Ши растворился в чёрном тумане прежде, чем из-за угла вышла причина его побега. Вот только эта самая причина успела рассмотреть клубящуюся тьму. Как-то застывше улыбаясь, Цуй Лун приблизилась к забравшемуся обратно сыну, смотря на косу. — Вот щенок. — поспешно утерев слёзы. — Только попадись мне… щеночек. ———————— — Только попробуй что-нибудь сказать… — макнув кисточку в киноварь. Лёжа на животе, Дун Фэн обнимал подушку. Провокационно растянутые уголки губ сжались в прямую линию. Спустя ещё три минуты наблюдения за сосредоточенностью этого человека, он всё же спрятал лицо в подушку. Хэ Ши удивлённо округлил глаза и, не выдержав, навалился на дрожащее тело, принявшись кусать за плечи. — Я же ничего не говорил… — тихо хохоча. — Пощадите… — Мне не нужно слышать твои мысли, чтобы знать, о чём ты думаешь. — закончив, он укусил ещё и за бок. — Лучше посмотри, как тебе? — протяжно. Повернув голову, Дун Фэн сощурился: — Вы брачный танец собрались танцевать? — рассматривая чёткие, бело-красные линии под нижними веками. Хэ Ши осуждающе прочистил горло. — Я хорошо выгляжу? — Мгм… — Если не получается уснуть, можешь прийти минут через тридцать к нам. — Вообще-то это вы меня разбудили, пока искали украшения. — … — Какой же ты лжец… — глядя на себя в зеркале. — Чего? — удивлённо. — Чтобы пришёл. Мы будем тебя ждать. — Если не усну, приду. — Правда хорошо? — Да. — Тогда я пошёл.