Начало весны. Личунь.

Уже долгое время крутя между пальцами сорванную буро-красную метёлку Неувядающего цветка, слившись с пейзажем за счёт такого же тона своих одежд, Хэ Ши спрятался в самом густом кусте и сидел на земле, скрестив ноги, вот уже около получаса. Сегодня его чёрные волосы не были собраны в хвост с привычным ворохом маленьких косичек, а только в две туго затянутые по бокам, берущие начало от висков. Услышав шорох медленно бредущего, мужчина поднял покрасневшие глаза к закатному небу, часто заморгав, и поспешив утереть влагу. Найдя после завершения занятия внезапно сбежавшего с тренировочного поля и осев рядом с этим гранатовым хамелеоном, Хасэгава Аоки уложил голову на чужие колени, вытянув свои. Когда на бескровном лице появилась слабая улыбка, и без того невыносимо щемящее сердце больно пронзило. Укол моментально разошёлся глубже и стал уже походить на то, словно его сердце было гроздью переспелого винограда, которое сорвали и принялись топтать. Разглядывая почти фиолетовые полукруги под нижними запавшими веками, всё ещё слыша в сознании ласковый напев успокаивающей колыбельной и хруст костей, смешавшийся с плеском воды и шумным дыханием, Хасэгава Аоки улыбнулся в ответ, не подозревая, что сам выглядит куда вымученнее того, на кого смотрит. — Соскучились уже по мне? — зажатым голосом, введя своеобразное длинное украшение в прядь за ухом. Бархатистые колосья выделили припухлость воспалённых век, подчеркнув излучаемую всегда этим человеком какую-то глубинную, провокационную заманчивость. — Конечно. Всегда скучаю. — Простите. — Чего малыш извиняется? — убрав плотную косу за спину. — Из-за меня вы уже сколько дней не спите как следует… — Неправда. Я сплю. — Простите, пожалуйста. Это из-за того, что мне страшно. Я дико боюсь. С каждым днём всё больше. И я не знаю, что с этим делать. Невообразимо ненавижу, так сильно ненавижу, но не могу избавиться от страха. М-мы… мы уже обсудили всё от и до, каждую деталь… — застучав зубами, тут же замолчал. — Дорогой, положись на меня. — шёпотом. Вытеревшись кончиком рукава, Хэ Ши повернул голову, рассматривая застывшие ярко-розовые слои перистых облаков, и, немного справившись с давлением в горле, прошептал: — Я боюсь, Аоки. Бо-юсь. Сильно боюсь. Я хочу избавиться от страха, но также желаю спрятаться в глубокой яме, засыпав себя тяжёлой землёй. Я хочу спрятаться. Я всё ещё хочу спрятаться. Я не знаю, как справиться… я не смог обуздать свой страх. Я ничего не могу. — потерянно. — Мы будем рядом. — Я боюсь за вас. Боюсь за Сяо Фэна. Боюсь. Боюсь за всех. Боюсь за себя… — Обоих сберегу, положись на меня. Прошу. Закрою реку своими ветвями от выжигающего солнца, не всю, прости, но какой-то участок всё же останется в тени. Я спрячу тебя. Мой духовный зверь оставляет громадную тень. Тебе не нужно засыпать себя землёй, особенно, когда рядом я. — Боюсь, не справлюсь. — поймав на ноготь ползущего по воротнику серой рубашки крохотного паука. — Не бойся ошибиться, мы поможем. Господин Иори будет рядом, я, Джуничи, господин Фанча. Все мы будем рядом с тобой. Малыш не один, не одинок. Малыш повзрослел, малыш имеет силу, власть, мужество, малыш не один. — его глаза покраснели. — Ты многому научился, многое умеешь. Ты можешь постоять за себя, но… дорогой, позволь себе стать тем, кого нужно защитить. Не страшись ошибок так сильно. Позволь себе встать позади нас. Ты был маленьким ребёнком, был беззащитным, вы были беззащитны. Но теперь всё по-другому. Ошибки будут, несомненно, не всё пройдёт по плану, потому что идеальность в этом случае невозможна, но итог всё равно один. Он подохнет. Мы избавимся от него собственными руками, вернём с излишком всю ту боль и страдания, которые он принёс. — как всегда внешне являясь олицетворением истинного спокойствия. — Эта мразь сгинет в муках, малыш, знай это. Знай, тебя никто не даст в обиду. Больше никто не даст малыша в обиду. Я не позволю этому повториться. Я буду рядом, просто знай, что ты всегда можешь спрятаться за мной… знай и помни, я – тот, за кем ты всегда можешь спрятаться. Я спрячу тебя от кого угодно. Так что… в случае чего… приходи ко мне… я тебя защищу. — Понимаю, но не могу избавиться от тревоги. — потеряв из виду сбежавшего от него паука, не спеша устанавливать зрительный контакт. — Малыш. — Что? — немного растерянно. Хасэгава Аоки принял сидячее положение, теперь прильнув к плечу, обхватив за руку своими. — Давай договоримся? — со всей лаской. — О чём? — угасше. — Ну-ка, взгляни на меня. Хэ Ши послушно посмотрел сначала на нижнюю половину лица, а потом в глаза. И хоть этот человек из-за своего увечья никогда не переставал улыбаться, даже такая вынужденная улыбка выражала чрезвычайную нежность, если он смотрел в обсидиановые глаза. — Давай малыш перестанет убегать ото всех? — одарив успокоением, открыто улыбнувшись. — Не убегаю. — Малы-ы-ы-ш. — Господин, я просто вижу, что все люди рядом страдают из-за меня. — сдавленно. — Все носятся со мной, постоянно кто-то, да находится рядом. Даже наставник ночует здесь. — Угу… — внимательно слушая. — Я просто хочу, чтобы люди отдохнули от меня. Потому что понимаю, что находиться со мной обременительно, даже если это забота, от меня тоже нужно отдыхать, а все носятся, словно я разбившаяся ваза, наспех склееная, которая обязательно расколется от дуновения ветра, поэтому каждый и приглядывает и… и подклеивает… я такой же, как и все… но окружающие находятся в обременении и обязаны… все на откровенном взводе, но никто ничего не говорит… а я никак не могу взять себя наконец в руки… — его горло болело так сильно, словно он сглатывал не дерущий комок, а кусок стекла. — Все боятся этого ветра, потому что знают о назревающей буре… — потирая пальцем швы чужих чёрных брюк. — Мгм… всё? — М? — Это все причины? Хэ Ши неуверенно кивнул. — Давай тогда малыш не будет убегать хотя бы от меня? Или… давай малыш будет убегать ко мне? Понимаешь… я напряжён, когда знаю, что тебе плохо и нет поблизости, но спокоен, когда ты рядом. Позволишь этому маленькому человеку позаботиться о тебе? Я ведь этого хочу и не испытываю неудобств, просто хочу быть рядом. Хочу подарить немного уверенности. Ты чересчур напряжён из-за происходящего, но я знаю, никто из здесь находящихся не думает так, как думаешь ты. Мы все переживаем, поэтому каждый хочет поддержать тебя, потому что эти люди осознают насколько глубока яма, в которой ты сидишь. Скоро всё останется позади. Ты вырос, но в твоей хорошей голове укоренилась другая мысль, поэтому мы хотим показать, что, если малыш встанет с колен, откроет свои глаза, встанет в свой полный рост, то поймёт, что та не доходит ему даже до пояса. Но чтобы малыш захотел встать, он должен убедиться, что находится не один. Мы рядом, дорогой. Поджав губы, Хэ Ши рассеяно сполз ниже, уткнувшись Хасэгаве Аоки в грудь. — Расскажешь, какая она? — помогая удобнее устроиться. — Достойная всего самого лучшего, изумительная, моя дорогая и любимая ма-матушка. Она… она… теперь наверное мне до сюда будет ростом… — как-то печально засмеявшись, постучав себе в районе солнечного сплетения. Хасэгава Аоки улыбнулся, поглаживая Хэ Ши по затылку. — У неё очень красивые глаза. — Такие же, как у тебя? — Ещё красивее. — снова вытирая слёзы рукавом, расстроенно. — Я так хочу, чтобы она меня обняла, и чтобы я крепко обнял в ответ. Хочу вдохнуть запах её одежд, такой… он не сладкий, но и не свежий. Немного горелый… и землистый, её волосы, как и мои, сильно впитывают окружающие запахи… он… терпкий. Я тоже, стоит мне только вернуться из леса, всегда пахну гарью. Хочу почувствовать тепло её тела. Услышать голос. Увидеть улыбку и радость. — Мгм… что ещё? — Сказать, как сильно люблю. Я так тоскую. Как только она вернётся, я прицеплюсь к ней и буду рядом в-всегда. Прицеплюсь и буду ждать, я так хочу, чтобы мои родители поскорее вернулись, чтобы прицепиться к ним. Буду таким приставучим и надоедливым, но всё равно ни за что не отпущу, пока боль в груди от разлуки хотя бы чуть-чуть не ослабнет. Моя матушка чудесная, она любит меня, а я её. Она многое объясняла, рассказывала, как сильно меня ждали, мне было с ней очень хорошо, но я постоянно плакал… — Это ничего. Плакать от боли… это ничего. — Мне правда было больно. Я плакал не потому, что глупый. — Я знаю. — склонившись, коснувшись виска губами чуть дольше, чем обычно. — Малыш не глупый. — Я просто всегда скучаю по ним. Поэтому мне больно. — задрожав сильнее. — Я знаю. Знаю, как это больно, скучать по кому-то. Знаю и понимаю тебя. — Но ещё больнее, когда я устаю плакать. Это невозможно тяжело. Невозможно. Невозможно… надо прекратить, но это единственное, что я могу делать, чтобы хоть как-то… хоть как-то выпустить их. Я плачу от боли, но когда это происходит даже не изо дня в день, а каждые несколько часов, мне становится невыносимо, и к этой боли ещё добавляется усталость и неотвратимая безнадёжность. Я устал страдать, устал бояться, устал плакать, но я не могу иначе, от этого и безнадёжность. Я никогда не смогу прекратить… мне больно плакать, но не плакать ещё больнее. — Просто малыш чудесный, вот и твои эмоции прицепились к тебе, прицепились и никак не хотят отставать. Они понимают, что приносят муку, но продолжают тянуться, потому что ты единственный, кто может их ощутить так ярко, единственный, кто пропускает через себя в их первозданной сути. Людские эмоции, те, которые чувствую я, они в меньшей концентрации, потому что люди не могут испытать их в полную силу, а вот малыш может. Тебе страшно, тоскливо, грустно, ненавистно, радостно. Малыш может улыбаться, когда его разрывают, и улыбается очень красиво, так красиво, что способен лечить одним своим неумолимо согревающим взглядом. Своей улыбкой зашивать разорванное в клочья и собирать… Мужчина прервался, когда его сжали настолько крепко, что на долю мгновения стало тяжело дышать. — Это ваша улыбка такая. Ваша улыбка такая. — сквозь сцепленные зубы. — Хорошо. — выдохнув. — Тогда смотри на меня. Смотри, а я постараюсь зашить ей всё то разорванное в тебе. — запоздало осознав, что испытал удушье далеко не из-за крепости объятий, а из-за появившейся бреши в плотине, ранее не дававшей ничему разъедающему просочиться наружу и влиться в реку, которую он поклялся охранять даже от собственной боли.                                             *** Прожигая одно конкретное создание понятным только ему взглядом и вполуха слушая детальный отчёт о расположении каждого камешка и дерева в усадьбе Красного Солнца, Гуэй Хун постукивал указательным пальцем себе по щеке. Тёмно-коричневый паук, продолжительное время замерший на чужом плече, двинулся к низу широких рукавов бурых одежд, приковав этим действием сразу два других взгляда, один из которых был самую малость настороженным, а второй – как всегда полным заинтересованности. — Так… как я уже говорил, стражи здесь нет вообще. Даже по периметру в несколько ли ни души, начинается только ближе к императорскому дворцу. — Так это когда было? — лениво отозвался. — Может, уже есть? — прекрасно зная о его передвижениях, мужчина всё равно не мог держать свой рот закрытым. Не поднимая взгляда от начерченной им же карты, Фанча ответил: — Это самая свежая информация. Всё так же, как и шестнадцать лет назад. Он не подпускает к своему дому никого, кроме слуг, и то в строго оговорённое время. — То есть, подвал находится… Гуэй Хун перевёл теперь внимание на заговорившего Хасэгаву Аоки, мысленно ликуя удостоившемуся знакомству, а потом на Хэ Ши. Припоминая кое-какие фрагменты первой встречи с правителем и своё безобразное поведение, он снова почувствовал покалывающее онемение в затылке. Алый зрачок под круглой повязкой несколько раз поменял размеры, прежде чем он смог в полной мере увидеть, насколько у этого человека неправильно развиты меридианы. Духовное оружие, которое должно находиться только в начальном участке, в его ужасном случае, проходя абсолютно все меридианы, обвило своего хозяина, подобно сорняку, и, окажись в мире кто-нибудь способный приказывать чужому оружию, этого важного для его короля человека можно было бы одним действием изрезать изнутри за мгновение. Находясь в данный момент только в собственных думах, намеренно не замечая, что «одолженный» им паук уже во всю исследует карту, Гуэй Хун немного поменял положение, и четверо в комнате уже решили, что тот собрался вмешаться, но вместо этого мужчина потянулся через Фанчу к лакомству, придавливая того грудью. Забрав с полки поднос с клубникой и безобидно, как ему показалось, улыбнувшись теперь настороженно смотрящему на него, устало вздохнул. — В пять утра приходит слуга… — отодвинувшись к краю дивана, чтобы его ног перестали касаться. Гуэй Хун просто сделал то же самое и, выбрав самую вкусную, поднёс Фанче ко рту, наслаждаясь обескураженностью. — Я такое не ем. В этот день по распорядку цель будет одна, поэтому… Когда Дун Фэн мягко ударил по столу, предотвратив пауком касание лапок загорелой кожи задумавшегося Хасэгавы Аоки, Фанча прервался. — Сяо Фэн, ты что делаешь? — успев поймать чуть не упавшего с высоты на пол. — Простите. Я случайно. Закончив пережёвывать отвергнутое подношение и недовольно глядя на это существо, Гуэй Хун раздвинул ноги ещё шире, теперь уже в открытую заявляя о своих намерениях. — А почему вы один? — А? — посмотрев на Хэ Ши, поняв, что слуга одним только уничтожающим взглядом хочет его спровадить. — Вы поругались? — Ага… что-то такое. Особо не разделяя любви Хэ Ши, паук быстро сбежал от него, вновь оказавшись на столе. — Почему? — немного расстроенно. — Руки надо поменьше распускать. Думает, я такой простой и всепрощающий? Даже если я голодный, то не буду смотреть на него с разинутым ртом, когда меня поучают… — дёрнув уголком губ. — Ну и я так решил проучить, а что? — широко ухмыльнувшись, когда по ножке снова пнули. — Он тут стёр, уберёте?.. — подал блёклый голос Дун Фэн. — Да тут всё понятно, подумаешь, пара штрихов соединились. — Это карта. — сдержанно. — Я вижу. Прекрасная детальная карта. — Сяо Фэн, ничего страшного ведь. В конец выйдя из себя из-за того, что паук снова чуть не забрался на Хасэгаву Аоки, Дун Фэн просто пнул ногу Гуэй Хуна, решив на этот раз помиловать стол. — Заберите, будьте добры. — Его зверь… не живёт в духовном море. — Мгм… массив же? — Нет… у него нет знаний, чтобы ухаживать за массивами, предыдущий раскололся, поэтому его держат в темнице под усадьбой, но он погибает. Думаю, уже давно. — Когда вы закончите? — устало зевнув. — Вы больше часа болтаете, скоро уже, а? У меня важная встреча. Давно разгадавший намерения Гуэй Хуна Фанча, тяжело вздохнул, стуча по подлокотнику ногтями. — Эта часть заброшена, да? — Оно не посещаемо им, да и думать о побеге именно в эту сторону… нет. Он не сбежит, не сможет. На этот случай у нас есть сосуд с ци предвестника. Хасэгава Аоки кивнул. — Предвестник скоро отдаст вам готовый камень для массива. Массив будет… — прервавшись, когда к его плечу прислонились головой. Гуэй Хун опустил веки, делая вид, будто собрался спать. — …охватывать всю усадьбу, но так, как вы и просили, это больше иллюзия, и как только барьер сожгут, все следы останутся. Ни одна живая душа не сможет почувствовать происходящее в нём, мы смешали нашу ци и способности, поэтому до утра… — Главное потом сжечь всё хорошенько его энергией и ци, и на вас не сможет выйти даже ищейка змеиного клана. Только не переборщите, а то ноги отнимутся снова. — Змеиный клан не станет… — Господин Гуэй похвалил вас, вот и всё. — опять перебивая. Прямые брови нахмурились. — В свитках я также подробно описал и изобразил, как выглядит главный дом, когда изучите, обратитесь ко мне, если возникнут ещё вопросы. Чёрные глаза прикрылись из-за того, что рядом сидящего человека снова пнули. Гуэй Хун со всей бестыдностью игнорировал это невзлюбившее его создание, не собираясь даже следовать указаниям, вознамерившись добиться своего. — Наверняка господин Фанча описал какой на ощупь материал, как там пахнет, уверен, придётся заниматься изучением ночь напролёт… вместо других расслабляющих разум дел… — Там всего лишь три свитка. Чтобы переместиться в место, которое господин никогда не видел, этого должно хватить. Уверен, вы справитесь. — ободряюще улыбнувшись. — Тем более, мы уже будем находиться в Цяньшао, погрешностей не будет. — Господин Хэ уже потренировался перемещать группы? — Ну… троих могу. — А больше? — надавливая на плечо. — Я ещё не пробовал. — Попробуй. Лучше больше. — Мгм… — скорее захваченный изучением мохнатых лапок, чем ответами на вопросы. — Уберите. — абсолютно не выдерживая. — Это вообще не моё. Я боюсь его трогать. Он сам ко мне прицепился, надо ждать хозяина. — подсматривая за реакцией. «Помнится мне, ты уже одалживал паука у его хозяина, так сам убери и отнеси, раз что-то не устраивает». — донеся мысль при помощи ядра в одно сознание. И, если до этого выражение на лице Дун Фэна можно было назвать каменным, то сейчас оно стало максимально непередаваемым. Когда он уже собрался ударить с ещё большей силой, Фанча осторожно протянул руку, на которую тут же взобрались. Глаза Гуэй Хуна удовлетворённо сузились. Мужчина сел в подобающую позу, больше не третируя никого своим безобразным поведением, принявшись послушно дожидаться окончания собрания и не встревать.                                        *** Всё ещё слыша как металлический наконечник соприкасается с деревянными досками, оставляя после себя вполне долгий отзвук, Бэй Юй осел на пол, прислонившись лбом к прохладной, как ему казалось, стене. Устало вдохнув полной грудью, болезненно нахмурился. Вина, кою он всегда держал от себя на расстоянии вытянутой руки, сейчас ударила не только хлёсткой пощёчиной, но и болью от вонзания ледяного копья. Отсроченное и завладевающее им сейчас чувство было подобно понижению температуры во всегда тёплых и не видавших заморозков землях. Он корябал ногтями по свитку с информацией, о которой всегда знал, но по вынужденным причинам закрывал глаза. Дождавшись наконец наступившего дня, чтобы в полной мере ощутить груз от своего хладнокровия, мужчина думал только об одном – самолично выгрызть недостойное человеческое создание изнутри. Выдрать все внутренности и запихать их в хрипящую глотку, к концу выскресть из глазниц содержимое, прервав бесконечный круг перерождений. Испытывая, как покрывается коркой льда никогда не замерзающее озеро, Бэй Юй покачал невыносимо гудящей, кружащейся головой. Небольшую комнату заполненную густым дымом, успокаивающим постоянные боли в затылке, осветила вспышка молнии. Далёкий раскат грома стал ближе. Дверь открылась, и оконные ставни за счёт сквозняка с грохотом захлопнулись под сопровождение ещё одного близкого, теперь уже какого-то рычащего удара. Фанча нервно дрогнул уголком губ, бросив взгляд на всё ещё дрожащее стекло. — Принёс моего друга? — осипшим голосом, даже не думая подниматься с пола. — Этот подлец украл его у меня из под носа, зная, что я не стану, как незрелый мальчишка за ним бегать. Не позволю увидеть, что не хочешь показывать. Всё сотру, а его вышвырну, и пусть стоит себе и мокнет под этим ледяным дождём, раз ему приносит удовольствие, когда все вокруг полыхают огненной яростью. Нравится тепло – так пускай получает холод. Духовное оружие поспешило вернуться к своему хозяину, влившись в каналы. Оседая рядом, мужчина склонил низко голову, когда к нему потянулась трясущаяся рука. Прислушиваясь к бьющим по карнизу и земле каплям дождя, Бэй Юй со всей аккуратностью и осторожностью поглаживал по макушке, водя ещё и по волосам собранным в низкий хвост. Прижавшееся к его коленям создание тихо заскулило, потираясь щекой о мягкую ткань плотных бурых одежд, из-за чего терзания в груди обрели какую-то животную неистовость. Прислонившись сухими губами к тыльной стороне другой ладони, Фанча вдохнул запах кожи. Проникающая боль в сердце всё прибывала и прибывала, грозясь затопить не только оставшихся наедине в этой комнате, но и ожидающих снаружи. — Возрождённый из чёрной крови, невообразимо скрытный, быстрый и умелый, Чёрный Феникс – воин, служащий на протяжении долгих лет своему господину. — Это честь для меня, служить господину. Служить своему генералу. — Служить генералу, говоришь… — горько усмехнувшись. — Вы, дарующий безмятежность, служащий на благо народа генерал, а я ваш покорный воин, несущий вечную службу – Чёрный Феникс. — Твой генерал выбрал благо мира, предав своего воина. — Это моя воля, не ваше предательство. — Но это была моя воля. — сдавленным шёпотом. — Чёрный Феникс готов служить своему генералу. Готов умирать. Готов убивать. Готов жертвовать. Готов щадить. Ваша воля станет моей. Это всегда моё желание, служить вам, мы оба сделали выбор, и я бы никогда не решил изменять его. Дозволь судьба вернуться в прошлое, этот воин точно так же преклонит голову, выбрав вас, мой сияющий господин. Прохладные пальцы Бэй Юя уже вовсю лихорадочно ласкали пульсирующую венку на шее Фанчи. — Генерал здорово обрадовался, когда его верный воин вернулся раньше оговорённого срока, но что ему стоило быстрое возвращение? Что стоило пребывание в этом гнусном, кишащем людским зловонием месте? — ненавистно, подрагивая далеко не от холода. — Смерть ничего не значит для существа, завёдшего с ней дружбу от рождения. Ради победы своего генерала бессмертный воин забудет, что такое страх, забудет, что такое боль, моё успокоение в вашей победе. — Почему ты не презираешь меня? — Нужен ли ответ на этот вопрос? Или набраться смелости и возразить, чтобы вы не смели говорить подобное тому, кто смиренно принимает каждый ваш приказ, считая его даром? Бэй Юй тихо прошептал: — Скажи. — Воин презирает лишь недостойных людей. Презирает невежество жестокости. Презирает бездушие, но никогда – вас. — Разве твой генерал не бездушен, раз отправляет верного ему воина в лапы врага на растерзание? — Храбрость и мужество, благоразумие и твёрдость. Использовать принадлежащее вам – далеко не бездушие. — сглотнув. — Разве не презренно видеть желание и скрывать его же, но не протягивать руку, чтобы приласкать дорогое сердцу? — Воин выбрал отдалиться сам. — Генерал не возражал. — Вырвавшись из пут безжалостности, страна испустит долгий вздох облегчения. Страна будет процветать, находясь в объятиях достойного правителя, разве не это была ваша цель? Остался последний рывок. Прислонив чужую ладонь к щеке, Бэй Юй так же низко согнулся: — Самоотверженность воина ранит сильнее, чем бездушие генерала. — Если у великого генерала нет души, тогда есть ли у людей надежда на благополучную жизнь? Если самоотверженный воин покинет генерала, разве остановится он на пути к своей цели? — Если самоотверженный воин покинет великого генерала… генерал, служащий народу, страдая, продолжит идти по намеченному пути. Надежда есть как раз потому, что он бездушен. — Самоотверженный воин поклялся служить генералу вечность и не покинет его никогда. Воин последует за своим генералом в забвение. Генерал стремится к цветению. Генерал, стоя на кровавом холме, любуется багряными листьями клёна, издалека наблюдая за цветением благоденствия наступившего по его вине. — поглаживая длинные пальцы. — Но рядом с генералом же должен стоять его воин? — приподнимая за подбородок, невыносимо желая заглянуть в глаза. — Я всегда стою впереди, потому что хочу защищать. — твёрдым голосом. — Ты встанешь рядом? Рядом с великим генералом должен стоять его возрождённый воин. — Не дожидаясь наступления благоденствия? — Оно уже на пороге. — с мученическим выражением, выпрямляясь. — Но дальше целая вечность? — жаждя стереть любое проявление печали и боли на этом неукоснительно благородном лице. — За благоденствием неизменно наступит затишье, но генерал страшится грядущего и угаснуть в забвении, так и не одарив принадлежащим по праву. — Ваша воля и вера в моё служение – всё, что нужно воину. Воин вполне может стоять впереди и не мешать любованию. Тёмно-коричневые глаза опасно сузились. Нажимая на подбородок ногтем, мужчина нетерпеливо прошипел сквозь зубы, глядя сверху вниз: — Перестань отказываться, иначе я тебя загрызу! Очередная вспышка молнии ярко осветила комнату и то, как расширенный зрачок сузился и поменял свою форму, став вытянутым. — Не смей игнорировать приказы своего генерала! Не понимаешь? — опустив брови в болезненном прищуре. — Исполняй. Фанча проглотил собравшуюся во рту слюну, прикрыв веки. — Не испытывайте вину, прошу. — Не смей оправдывать виновного, когда не истинный судья! — Имею право. — Исполняй приказ! Жи-во!                                           *** Предупреждение 18+. В данном отрывке не очень (или очень) подробно описывается чрезмерная жестокость и насилие. Выбравшись из бочки, болезненно смотря на вновь закровоточившую рану на члене, Жоу Чжи презренно выплюнул: — Блядская сучья падла. — трясущимися руками вливая ци в укус. «Дрянь-дрянь-дрянь. Давай, лечи. Лечи, сука, лечи». — Какого блядского отродья ты не лечешь?! — пнув ведро, разбрызгивая на пол мутно-багровую воду. Сложенные в прямую линию губы изогнулись, и, когда до этого контролируемый гнев перестал быть таковым, Жоу Чжи схватил со стола кинжал: — Сейчас я тебе глотку-то и перережу, паскудно-шлюшья, маленькая, падлючья тварь. — с ехидством, направившись к выходу из купальни в одних лишь нижних, плотно прилегающих к телу мокрых штанах. Даже ещё не выйдя во двор, мужчина почувствовал неладное и, только переступив порог, заметил изменения в местности. Хоть полная луна справлялась с тянущимся мраком, ветер продолжал гнать тучи, чтобы те поглотили в себя весь идущий от неё свет. — Ах ты, маленькая-маленькая сучка… выблядская тварь… — озираясь по сторонам, высматривая пейзажи Священного леса. — Вот ты и показала свою… Что за блядушная паскуда…. Выходи-и-и-и… выходи моя маленькая мерзкая дрянь, дяденька тебя не обидит… «А просто перережет глотку, это в идеале, конечно, но не теперь». Напевая на привычный манер, лихорадочно высматривая заросли, он ожидал, когда же эта выбравшаяся из заточения и переставшая скрываться тварь нападёт. Его нога вдруг провалилась на несколько цуней в глубокую лужу. Жоу Чжи всё-таки не сдержал рвущееся изнутри возбуждение, тихо захихикав. Согнувшись и зачерпнув склизкую жидкость, поднёс к лицу, принюхиваясь к землистой вони. Влажные волосы облепили выпирающие из-за худобы позвонки с натянувшейся на те бледной кожей. Бродя вот так вот почти обнажённым, как-то чересчур горбясь и взбудораженно скалясь, он совершенно не был приближён к понятию «человек» по своей сути, да и поведением не напоминал. На людях он всегда ходил с прямой спиной, чего никогда не делал переступая железные ворота собственной усадьбы. Была ли такая походка связана с внутренним истощением организма или же по какой-то другой причине, никто и не знал, да и не задумывался. Мужчина уже давно страдал от старости, но ни за что не хотел с ней мириться и расставаться с юношеским обликом, который скорее притягивал, чем отталкивал. Жоу Чжи имел довольно статусную внешность. Если смотреть на нижнюю часть, на квадратный овал лица, когда широкая челюсть изгибается в неоткрытую, слабую улыбку, тогда он действительно выглядит вселяющим расположение, но всё спокойствие поглощают горящие таящимся в нём зверством узкие карие глаза. И если о наружной красоте Жоу Чжи ещё можно было бы вести споры, то о внутреннем мире любой здравомыслящий человек, которому не посчастливилось познать его в полной ипостаси, однозначно бы ответил – уродство. Льющаяся по меридианам ци могла справляться лишь с поддержанием молодости, утратив не только целебные свойства, но и почти всё драгоценное остальное. Жоу Чжи не был «человеком», как и никогда не были человечными его поступки, зато он мог похвастаться остервенелой завистью и жаждой к власти, небывалой жестокостью и льющимся из него как из дырявого ведра превосходством над другими, высокомерием и презрением ко всему живому, и, самое главное, тягой к удовлетворению всех своих потребностей. Жоу Чжи никогда не являлся средоточием мира, но всегда считал себя таковым. С раннего детства и по сей дей он жил по принципу «если у тебя чего-то нет – забери у другого, и неважно, какими способами» и лишь изредка отклонялся от этой истины. Особенно сильно он завидовал своему брату, основавшему самый огромный и важный для мира заклинательский орден, ненавидя его успешность, почти величайшее ядро и открывшиеся тому возможности. Жоу Чжи всю свою жизнь стремился к власти, силе, молодости и смог приблизиться ко многому, но не к главному – бессмертию. Чем дальше он шёл, тем гулче билось сердце, отдаваясь даже каким-то далёким знакомым свиристящим воем в уши. Широко распахнутые, застывшие в восторженном интересе карие глаза почти не мигали. Постепенно осознавая, в какие дебри подсознания способно проникнуть это мерзкое, недостойное всякой жизни создание, всё, что он ощущал сейчас, так это дикий азарт и наливающееся, распирающее возбуждение в нижней части тела. «Вот же падла…» Идя по тропе, которую никогда не забывал, пронеся через года триумфальное падение в жилах, он не стал обманывать себя, признавая и упиваясь этим поражением. «Безрукого прибило к берегу… что же это, как не благословение?» Переступая бревно, уже видя бамбуковые стебли, он искренне расстроился, потому что, хоть местность удалось воссоздать, всё же не хватало одного, а точнее двоих. Здесь не было той мерзкой твари с рыхлыми впадинами вместо глаз, и не было защищающей эту самую тварь отвратительной самки. Какой бы искусной не казалась эта иллюзия, он точно знал, что, если пройдёт сейчас ещё несколько чжанов, огибая небольшую рощу, рядом с деревом не будет скулить та костлявая тварь, вспоровшая ему брюхо своим поведением и сгоревшая в пожаре. — Если ты сейчас же покажешься мне, обещаю, не вырежу тебе… — напоследок зажмурившись перед поворотом, улыбаясь так сильно, что у любого другого человека уже давно бы заболела челюсть. Когда тучи впитали в себя весь свет, становясь прозрачными, ветер поспешил их прогнать, подгоняя следующих ожидающих. Карие глаза открылись, луна ярко осветила клочок земли и сидящего на нём. «А? Что это ещё за?..» Не меняя темпа походки, так же крадясь, Жоу Чжи рылся в памяти, но никак не мог вспомнить выглядящую таким образом рогатую тварь. Подойдя ещё ближе, смог понять своё прежнее смущение. На чужой голове был венец в виде огромного паука, а не росшие из той рога. Выпуклое брюхо скрывало лоб и нос, шестеро серебристых лап направлены кверху и четверо книзу, и всё это смотрелось довольно отталкивающе, навевая мысли о захвате. Поднявшийся внутри шторм и гнетущее молчание, чуть не заставившее мужчину потерять голову от догадок, прервало движение. Незнакомец встал в полный рост. Теперь подозрительно глядя на не достающее до чжана всего несколько десятков цуней нечто, он сжал кинжал крепче. Белоснежные одежды слегка колыхались от ветра вместе с вплетёнными во вьющиеся чёрные волосы нитями, на которых даже в этой темноте блестели как будто капельки густой крови. Когда он рассмотрел как следует и точно уверился, что на его пути никогда не встречалось что-то похожее, Хэ Ши снял скрывающую абсолютно всё лицо белую повязку. Сначала зацепившись за узоры на щеке, коричневые густые брови Жоу Чжи поползли вверх, как только взгляд скользнул выше, встречаясь с впадинами глаз, мужчина громко, даже как-то театрально, со всем удивлением ахнул. И захоти Жоу Чжи разрушить иллюзию, всё равно бы не смог за счёт неспособности своей ци к чему-то другому, поэтому он просто наслаждался представлением, ещё не осознавая, что всё это не ловушка томящейся долгое время в его подвале зубастой твари. — Чушь собачья, я никогда так тебя не представлял. Ты должен валяться в грязи. — указав пальцем на лужу чуть дальше. — Во-о-он там, смотреть на меня, завывать и плакать. Из твоего рта должна хлестать кровь, ну… нет. Ты не выглядишь так, единственное, что здесь верно, так это твои блядушно мерзотные глаза, отвратно огромные. Совсем мимо. Где твои лохмотья? А где мамочка? Почему ты такой взрослый? А-а-а? — крутя кинжал. — Где наша мамочка? Где же она? А? А? — облизнув губы, наконец увидел, что позади твари всё это время стояло ещё одно существо, по своей ауре больше напоминающее духовного зверя. — И в чём же смысл сией иллюзии? Она открывает живущие на глубинах моего подсознания желания или же… — сузив глаза, сунув свободную руку в штаны. — Или же страхи? — охрипло захохотав, начиная потихоньку сжимать требующий разрядки член. — Или маленький сучонок набрался смелости сбежать, вот и… Как только Жоу Чжи сделал ещё шаг, буквально из ниоткуда рядом с ним материализовалась сначала массивная, острой формы морда и, раззявив пасть, моментально сомкнула челюсти на плече. Прошло не более пары секунд, и существо проявилось уже полностью, показав и остальную вытянутую часть тела с пепельной и гладкой, струящейся длинными прядями шерстью. Послышался хруст, и зверь исчез, оставив после себя угрожающее рычание. Темнота на долю мгновения стала гуще, а сердце замерло, и именно в тот момент, когда до него дошла мысль, что от его тела, видимо, что-то отделилось, он почувствовал не боль в плече, а то, как по его сухожилиям полоснули лезвием. Жоу Чжи упал на колени от толчка в спину и, ошарашенно посмотрев на валяющийся кинжал, улыбнулся ещё шире. В штанах разлилось тепло, а тело накрыла спазмическая волна удовольствия. Пока он тихо постанывал, зверь, более полутора чжанов в длину обнажил себя, встав около Хэ Ши. На когтистых лапах ярко выделялись алые капли. Припав к земле и уткнувшись носом в холодную ладонь, он тихо проскулил. — Ха-ха-а-а-а-а… значит… всё же удовольствие? — бормоча, полуприкрыв веки, завалился набок. Хэ Ши двинулся вперёд, когда между ними остался всего лишь цунь, навис сверху. — Мерзость. Надо было выковырять тебе их собственноручно. — усмехнувшись, отдалённо чувствуя, что поблизости ещё как минимум двое, он продолжал смотреть в глаза напротив. Шумно дыша, находясь на грани понимания и непонимания ситуации, Жоу Чжи теперь ощущал зуд только в районе шеи. Скосив взор, увидел ползущий по внезапно утратившему чувствительность телу чёрный рой. — Чего молчишь? Или тебе язык отрезали? — его нарастающий хохот даже не прервал рык и удар каблуком сапога в челюсть. — Гав-гав-гав! Пор-р-рычи, собака! Аха-аха-ха… — высунув свой в издевательской жесте, имитируя лакание, округлив веки. — Аха-аха-ха… Р-р-р-р-ра! Аха-аха-ха… ха-ха… хах… Присев на корточки, Хэ Ши поморщился, коснувшись указательным пальцем влажного от пота виска. — Ну, давай, подрочи… аха-аха-ха… давай, потрогай его… подрочи мне, сучка… не видишь, как он просит? Подрочи чуть-чуть, и он снова затвердеет… Попытку податься лицом навстречу прервал всё тот же сапог, и, когда в носу распёрло от давления, Жоу Чжи только лишь из любопытства перевёл взор, увидев покрытое шрамами лицо. — Аха-ха, сучка, ты оклемалась и привела с собой охрану? — сглотнув. — Сучка пропадала шестнадцать лет и наконец решила вернуться к папочке? Неужто соскучилась по обедам? Ты посмотри… — изучающе смерив. — Всё такой же худой… Эй, маленький тварёныш, ты пришёл, чтобы вылизать мне ступни? Или сразу обгаженный зад? Подожди, я ещё не обделался… специально для тебя… сейчас… — хохоча и тужась, вот только всё, что он мог сделать, так это обмочиться. Жоу Чжи проклял свой переставший воспринимать пищу желудок и пропавший аппетит. Прилив энергии наполнял иссушенное ядро, блокируя теперь не только чувствительность тела, но и меридиан. Хоть и зная, что не получится, он всё-таки попробовал призвать тотем и оружие, но ничего из этого не откликнулось, во-первых, из-за ослабления ци, а в случае тотема по простой причине утраты контроля над и без того уже неподвластным морем. Уголки бледных губ дрогнули, вдохнув полной грудью, Хэ Ши глухо заключил: — Значит, помнишь? — Ты смотри-ка, и язык человеческий выучил, мелкая погань, а что же не гавчешь, а? Я знал. ЗНА-А-АЛ!! Погавкай, погавка-а-а-й. Хочу послушать…. Давай, как тогда, когда я тащил тебя за волосы, поскули… скули, падла… Скули… — налившимися кровью глазами, напоминая умалишённого, утратившего какой-либо страх. — Тварёныш, пришёл мстить, а? — заходясь в неконтролируемом смехе. — Сучёныш, аха-ха… расскажи, каково это, когда я срезал кожу с головы твоей матери, у тебя ведь хер зашевелился? У меня да! Блядушники! Аха-ха… А? А? Расскажи, каково это, видеть, как содержимое её кишок… В голову Жоу Чжи снова ударили, теперь уже дважды и изрыгающий насмешку рот вынужденно замолчал. — Знаешь, кто я? — Ты моя сучка. Ха-ха-ха… — слизав солёный ручеëк, струящийся от виска. Усмехнувшись, Хэ Ши часто заморгал. Хасэгава Аоки присел и, намотав волосы Жоу Чжи на руку, растопырил пальцы, укладывая те на теменную область черепа. — Ты смотри, какой натренированный… надо было держать сучку на привязи, тупым блядям никогда нельзя доверять… Жоу Чжи перестал улыбаться, его взгляд обрёл звериную жёсткость. Он в самом деле наслаждался болью. — Сучка привыкла, что за неё всё делают, а? Сама руки марать не хочешь? Аха-ха-ха… — слыша как в ушах жужжат цикады, угодившие в ведро. В глазах потемнело. Мужчина закашлялся из-за подступившего к горлу. — Маленькая-маленькая дрянь… маленькая, маленькая сучка, ты моя сучечка… СУЧКА! Сучка! Что же ты сбежала? Я не успел тебя надрессировать! Папочка подготовил для сучки будку… Лезвие проникло под оттянутую кожу и медленно резало теперь уже над бровью. Из шумно втягивающего воздух носа потекли сгустки крови, смешанные с рвотными массами. Осипший голос монотонно начал: — Я тот, кого у вас принято называть богами. Чьё имя упоминают в разговорах ежесекундно повсюду. «По воле случая», «судьба, не иначе», «по воле судьбы», «счастливая случайность», «роковая случайность», «уберегла судьба…» — не обращая внимания на хохот. — Я – несущий судьбу судья. — Больше на течную сучку похож… — зашипев из-за интенсивного болезненного зуда и жжения. — Так и хочется насовать тебе в рот… — Я воздаю за грехи. — Сучка, недостойная даже называться дерьмом, дрянь. Подражающая людям тварь. Гниль болотная, червяк склизкий. — проталкивая слюну по иссушенному горлу. — Выродок. Поджав губы, мужчина потянулся к поясу, сняв прицепленный к тому тонкий железный прут длиной в два цуня с острым концом. — Падлюка… аха-аха-ха, выколи мне глаза, не могу тебя видеть, кажется, если посмотрю ещё, то сейчас блевану, аха-аха-ха… давай, сучка, слушайся папочку… полижи мне зад… вылижи его… а-аха-ха… — Ты ведь знаешь, что человеческий род славится рассказами об отречении от них богов? Людской род, не сумев справиться со своей жаждой, не в силах обуздать нрав, всегда желает взобраться выше, когда его место у меня под подошвой. Жоу Чжи замычал от режущей ступни, жгущей боли, когда к нижней части тела начала возвращаться чувствительность. — Люди часто забывают, что… — осторожно просовывая острие в слуховой проход. — Ты тварь! По-поганая тварь! Полезай в будку! Ты… падаль… не смей разговаривать на моём языке! Сучья шлюха!.. — …они не единственные разумные хищники. — он сощурился, медленно надавливая, водя царапающими движениями по перепонке. — Над вами возвышаются сначала твари, а вот потом уже мы. Вы стоите ниже. — смотря на залитые кровью веки. Вы – люди, глупее самых неразумных созданий. Получая в руки крупицу силы и знаний, мните себя недосягаемым, веря, что ваше зло не увидят? Насколько эта сила застилает вам глаза, раз вы до остервенения верите, что в мире для вас не найдётся кары? Ты ведь уже родился с гнилой душой, сколько же зла ты натворил в прошлых жизнях, раз эта гниль тянется за тобой аж из царства мёртвых? — М-м-м… сучка, забыл, как скулил, а? А я вот помню… ПО-О-О-МНЮ! — последнее слово пропев. — Маленький-маленький трусишка, горюющий о мамочке, которую выпотрошили. Голова хорошо отошла от тела, хоть и когда я её срезал, она всё ещё дергалась, будто её трахают, а когда я выскреб ей глаза, она даже стала походить на человека, блядушная оголтелая тварь… негодная и для откормки зверя, у него после неё было несварение! ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ?? Надо было перерубить её в фарш… — цедил сквозь сцепленные окровавленные зубы. — …прямо у тебя на глаза-а-а-ах! Сучка, боишься меня, а? Знаю, боишься, вижу, вижу, я вижу страх. Я чувствую твой страх, страх, он меня возбужд… — сделав ещё попытку податься навстречу. Хэ Ши не изменился в лице, но вздрогнул от исступлённого хриплого воя, когда Хасэгава Аоки резко надавил на его руку, почти что вбивая прут на пол цуня внутрь, после так же резко вытащив. Дождавшись, пока саднящее мычание прекратится, продолжил: — Ублюдок, мнящий себя вершиной, мнящий себя богом, неужели думал, что будешь упиваться безнаказанностью вечно? Ничтожная ты гнида, ты хоть понимаешь на кого замахнулся? — осиплым голосом. — Ты хоть понимаешь, кого обидел? — его склеры уже давно покрылись густой сетью алой паутинки. — Всерьёз думал, будто что-то настолько незначимое, недостойное и низшее имеет право стремиться к вечности? Родившись смертным, решил обрести бессмертие? — М-м-м-м… — вновь установив зрительный контакт, справившись с головокружением, найдя в этом море боли то, за что можно зацепиться. — Получив в свои грязные руки крупицу власти, сразу же возомнил себя вершителем судеб? Я стою выше в пищевой цепи, ты – моя еда. Как ты посмел замахнуться на того, кто возвышается над тобой? Как? Ты подписал себе приговор ещё тогда, когда твоя нога ступила в Запретные Земли. Судьба привела тебя ко мне только для того, чтобы в будущем я стал твоим воздаянием. Я – твоё воздаяние. Убив тебя – я спасу сотни тысяч, моими руками будут отомщены все, кого ты убил. Ткач судьбы воздаст за грехи, которые невозможно искупить, и дарует ту смерть, которая хоть как-то сможет утешить невинно умерших. Отдав все свои силы в место, докуда они ещё доходят, Жоу Чжи, сокращая твёрдый как никогда прежде член, выцедил: — Мерзкая гниль это ты, надо было запихать в тебя не только кишащее личинками мясо, но и моего дерьма для вкуса! Аха-ха-хаа! Иди пожри говна, выблядок! Полижи мой зад! Давай! Давай, сучка! Вылижи его!! Ты ведь на это годен? Поскули ещё, падлюка! Хэ Ши сцепил челюсти. — Сучье вымя! Аха-ха-хаа… Милая-милая мамочка… неужели ты больше не придёшь? Милая-милая мамо… мамочка сдохла! — прорычав. — Мамочки больше нет! Мамочка никогда, НИКОГДА НЕ ВЕРНЁТСЯ! АХА-АХА-ХА!.. МАМОЧКУ СОЖРАЛИ! Ну, отомстишь ты мне, и что? И ЧТО? АХА-ХААХ! МАМОЧКА СДОХЛА! — плюнув в лицо кровавый сгусток, представляя как вдалбливается в этот сдерживающий уродливую улыбку рот. Чёрные зрачки в обсидиановых омутах заволокли всю глазницу, и именно в тот момент мужчина замахнулся, потеряв контроль над эмоциями и энергией в чужих меридианах, возвратив почти полную чувствительность каждого нерва, с нечеловеческим окриком вонзая острие в глаз. Тёплая жидкость окропила бледную кожу. Всё его тело тут же обмякло, а боль в собственных ушах стала такой безжалостной, словно туда принялись заливать струи горячей воды. Шумно дыша, погрузившись в темноту, Хэ Ши сглотнул и открыл глаза, уже оказавшись чуть в отдалении от окровавленного тела. — Всё хорошо, хорошо. Всё хорошо, тише. Тише, малыш. Тише. Давай, осторожно… — вытирая лицо рукавом, прижав дрожащего к себе. — Я рядом, всё хорошо. Хорошо. Дорогой, всё хо-ро-шо. — Господин, не переживайте, оно всё ещё живое, просто потеряло сознание. — отозвался знакомый голос. Вот только когда взгляд Хэ Ши сфокусировался, лишённое всех красок лицо тут же болезненно нахмурилось. — Это господин Фанча. — утирая льющуюся из носа кровь. Незнакомый юноша, до этого занятый извлечением инструмента, которое чудом не пробило череп, обернулся. — Хорошая работа, нам как раз нужно было его вырубить для следующего этапа. Иначе эта мразь начала бы кусаться. Прикрыв веки, Хэ Ши теперь уже откровенно сотрясался от судорог. — Всё, что малышу нужно сейчас сделать, это попробовать успокоиться, давай, ложись. Иори загородил собой то, что вызвало подобную реакцию, вложив свою руку в ледяную. — Приляг, моё сокровище… — шёпотом, укладывая себе на ноги, повернув голову набок. — Ложись и ничего не бойся, отдохни. Давай. Отдохни, мой малыш. Совсем немного отдохни, а потом мы продолжим. Всё хорошо, один глаз повреждён, но это ничего, это ничего, всё правильно. Малыш молодец… — снимая венец, прислонившись к покрытому испариной виску лбом. — Всё хорошо, нам нужно успокоиться… всё… хорошо. «Хорошо». «Всё будет хорошо, Сянь-Сянь…» «Ай, почему мой Сянь-Сянь всегда так хорошо прячется?» «Моё дитя, ты снова нашёл паука! В этот раз он даже больше, чем все остальные!» «Какой же маленький Сы-Сы милый!» «Посмотри, матушке идёт такой цвет?» «Ай, моё дитя, ты говоришь как Сы-Сы!» «Матушка не плачет! Правда! Это всё из-за того, что солнце в лесу светило слишком ярко, мои глаза заболели, но вот моё дитя проснулось, и они уже не болят!» «Сянь-Сянь, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю?» «Мое любимое дитя-я-я-я… они вернутся… ты чего?» «Сянь-Сянь, ты же веришь мне?» — Şu…taŗ… — Она вернётся. Правда. Совсем скоро. Осталось совсем чуть-чуть подождать, Сянь-Сянь… — Şutaŗ… færte… «Матушке не больно! Сянь-Сянь, правда не больно!!» Хасэгава Аоки зажмурился от тихого плача. — Şuta-a-ŗ… đui de šherda, ťui de šherd-a-a… «Мы связаны. Мы всегда возвращаемся, Сянь-Сянь». «Разве несколько десятков лет не мелочь, Сянь-Сянь? Когда рядом моё любимое дитя, разве это не миг?» — М-м… — Тише, всё хорошо. Я рядом. Скоро тебе станет легче. «Зверёныш, твоего дядю, я тебя сейчас освежую, вместе с этой лошадью! Ты меня до смерти напугал! Ты серьёзно чуть не свернул шею? Да ты вообще можешь хоть день прожить спокойно и не изводить каждое живое существо?!» «Сянь-Сянь! Ты зачем убежал?! Ну-ка, иди сюда, щеночек, дядя скоро вернётся, дядя вернётся! Не пугай свою тётушку и поскорее выходи! Сянь-Сянь, пожалуйста-а-а-а! Выходи!» «Сянь-Сянь, я тебя не обижу, ну-ка, иди сюда, верну домой. Я не плохой человек. Поедешь с дядей Чжао домой? Давай поедем домой? Бей, кусайся, щипай, только не убегай больше… я до смерти испугался…» «Негодник, ты меня в могилу сведёшь! Почему ты весь в крови?!» «Сянь Хэ, твой дядя любит тебя. Сильнее жизни». Хасэгава Аоки стиснул зубы, слушая, как выедающее своим звучанием мычание перешло в надрывный, будто бы пытающийся дозваться через толщу смерти до давно ушедших плач. Хриплое завывание сдавливало горло похлеще пережимающего кровоточащую рану жгута, и единственное, что он мог делать, так это продолжать шептать слова утешения, когда жаждал срезать медленно и помалу, цунь за цунем, кусочки плоти, пробираться до костей и скоблить долго и нудно, до чистоты вычищать, и вместо плача, от которого кровит сердце, он хотел слушать вопли оказавшейся в аду крысы.                                           *** Приоткрыв веко, Жоу Чжи сразу же лихорадочно забегал глазом, промычав из-за вонзившегося в уши железного щелчка. Мужчина шумно задышал и носом, и ртом, закашлявшись из-за собравшейся слюны. В этот момент Дун Фэн, закончив надевать на приговорённого к пыткам железное приспособление, удерживающее рот широко открытым, скосил взор. Видя изумлённость, оскалился, показав набитый саблевидными клыками рот. За неимением бровей Жоу Чжи даже не мог нахмуриться и издать что-то помимо мычания и нечленораздельных, непонятных слов. «Блядская гнида! Ещё одна! Ещё одна сбежавшая паскуда! Суки! Вылезшие после дождя черви!» И если бы ему кто-то сказал, что его лицо не может выразить ещё больше удивления, он бы оказался лжецом. Потому что то, что произошло в следующую секунду, оказалось воистину величайшим удивлением. Поставив доску на лежащего пластом на земле, Фанча послал сфокусировавшему на нём взгляд улыбку, вызвавшую в недрах подсознания глубинный гнев смотрящего. — А-а!! (Падла!!) Юноша покачал головой, прислонив палец к своим губам. Хасэгава Аоки сел на импровизированную скамейку, сумев разобрать донёсшееся следом: «Падла! Я так и знал, что это ты, знал, что твоих рук дело! Блядина, неспроста ты вилял задом, неспроста! Сучья мразина, блядь ебучая, надо было не только перерезать тебе глотку, но и набить твой рот коровьим дерьмом! Сучья погань! Поэтому я-то тебя и прирезал, уёбок!» Нарочито цокая языком, Фанча упёрся коленями в землю: — Папочка скучал по мне? — улыбаясь очень мягко. Весь его вид выражал победную усмешку, которая совсем не вязалась с тем забитым мальчишкой, беспрекословно выполняющим даже самые низкие приказы и боявшимся лишний раз поднять голову и что-либо возразить. — О-о-и!! (Отсоси!!) Втянув воздуха и подав в чужие руки инструмент, теперь и Фанча смог разобрать другую тираду: «Шлюшьи дети! И надо было сбегать, аха-ха… если вы все вернулись ко мне?! Ублюдки ебучие!! Вы все вернулись к папочке, потому что вам нравится, как пахнет мой зад?! Ну давайте! Я весь ваш! Аха-ха-кх-кх!!» — Ну и, каково это… — склонившись к уху, оттянув мочку. Разогретая сталь аккуратно вошла в мягкую ткань. — ...когда тебя трахает то, что ты так презираешь и ненавидишь? Знаешь, сколько раз я мог сломать тебе шею, пока ты исступлённо бился в конвульсиях подо мной, скуля как течная, изголодавшаяся сука? Каково это узнать, что за каждым твоим действием наблюдали, м? Что ты не всезнающий и всевидящий, а насекомое. Ты думал, бегаешь по земле, когда под решёткой были разбросаны угли. — отрезав, он разогнулся, всё так же улыбаясь, выкинув плоть в сундук вблизи. — Каково знать, что всё, к чему ты так стремился, маячило всё время перед глазами? Каково это, познавать собственное невежество? — Е-у-и-а!! (Ебучая подстилка!!) «Великолепно! Твой хер как раз хорошо подходил к моему заду! Папочка солжёт, если скажет, что не скучал по тёплому и вылизывающему каждую складку язычку! АХА-ХААХ! А я так и думал, что у тебя склонность вылизывать сморщенные задницы! Аха-ха-ха! Хуохуаньская мразь! Гнида!» Юноша усмехнулся и, склонившись ко рту, шмыгнув и вобрав всю слизь из носа, плюнул прямо в глотку: — Помойная яма. Задыхаясь, кашляя и хохоча, Жоу Чжи скосил взор на стоящего чуть в отдалении Хэ Ши. «Что ты смотришь, падаль? Подойди ближе, скотина, подойди ближе». — Нёсшему на протяжении веков погибель роду людскому – воздаяние смертью. — ковыряя остриём растерзанную надбровную дугу. — Прошу. — переведя внимание на ожидающего дозволения мужчину. — Приступайте к воздаянию. Окуните в пучину страданий ранящее дорогое сердцу. — Иди ко мне. — бросив за спину. Свистящее дыхание смешивалось с мычанием и хрипами, но даже так Жоу Чжи не переставал голодно хохотать и смотреть на присевшего ублюдка. — Смотри, сейчас я начну вставлять в зубы по игле, а ты будешь забивать вот этим молотком. Справишься? — М… — Джуничи, займись ногами, сдирай. «А кто займётся моим задом?» Хэ Ши не нужно было слышать чужие мысли, чтобы понять, что до него хочет донести этот не испытывающий абсолютно никакого страха, презирающий его взгляд. Слушая то затухающие, то нарастающие стенания, мужчина пытался таким образом проткнуть блуждающий внутри него сгусток, но с каждым проходящим мгновением наблюдений как аккуратные пальцы вонзали иглу сначала в середину дальних зубов, а потом при помощи нескольких ударов добирались до десны, он всё больше терялся, осознавая, что внутри этого сгустка нет ничего, что он желает. Хэ Ши смотрел на специально оставшийся снаружи кончик, зная, что как только все тридцать игл войдут в десну, к этим выглядывающим крюкам добавится зажим, при помощи которого можно будет двигать тонкое содержимое. Блуждающая внутри чужого тела энергия продолжала насыщать иногда замирающее сердце, продлевая страдания, также периодически и отнимая возможность чувствовать всего на пару мгновений, давая передышку. Жоу Чжи ощущал, как раннее высушенное почти досуха море переполняет живительная влага, отчего погружал своё сознание в эту благодать, ища в мыслях спасения, не переставая представлять в деталях всё, из-за чего это существо на него и взъелось. Мужчина иногда выпадал из этого состояния, но, как только всё его тело накрывали волны разрывающей, горящей боли, он тут же искал упоения в другом, пользуясь возможностью иллюзионировать свою теперь уже ноющую боль в наслаждение, продолжая сокращать мышцы и эякулировать, воображая грязь. Находясь под пристальным вниманием даже тогда, когда с лица начали сдирать плоть, Хэ Ши больше склонялся к выводу, что перед ним пустая оболочка, а не человек с душой. Жоу Чжи с лёгкостью смирился с постигшей его карой, но никогда бы не стал давать врагу то, что он хочет увидеть. Жоу Чжи никогда бы не стал умолять, прося остановиться. Жоу Чжи обладал безумной выдержкой и высоким порогом боли. Он уже давно сделал открытие, что имеет к собственному унижению пристрастия, помогающие познать ещё большее удовольствие, поэтому сейчас, выныривая и цепляясь за этот островок даже в такие моменты, когда в его кровящую плоть вонзают почти что раскалённое жало, Жоу Чжи не переставал наслаждаться своим превосходством. Жоу Чжи в самом деле не мог считаться человеком в его истинной ипостаси, потому что попросту не имел хоть какого-либо сострадания ни к чему живому. Пожалуй, единственным хорошим качеством, которое он имел, это была тяга к экспериментам и познаниям, вот только он совершенно не умел отделять зёрна от плевел, что и приблизило его к смертоносной судьбе в лице этого смотрящего на него существа. Жоу Чжи любил, когда перед ним пресмыкались, и в такие моменты над жестокостью разума возобладала наивная вера в то, что восхваляющие его окружающие в самом деле всегда честны и готовы лобызать ему ноги. Дрейфующее в глубинах мучений, граничащее с чем-то недоступным для других, выжженное сознание подбрасывало множество деталей из прошлого, за которые, к сожалению, он не мог ухватиться и как следует проанализировать в какой момент ошибся, а всё потому, что рядом постоянно кто-то гавкал и отвлекал, а ещё из-за того, что в его зубах ковырялись, доставляя нетерпящую молчания боль. Зуд и пульсирующее, нарывающее, колющее жжение не только снаружи, но и внутри, иногда смешивались, и тогда он в самом деле страдал, но недолго. На помощь к тошноте, рвоте и нехватке воздуха всё так же приходила эякуляция, которую, естественно, не могли не заметить. Раскрытие этого секрета и стало началом погружения в настоящий ад. Стоило только одному из мужчин полностью вырезать то, что доставляет удовольствие, Жоу Чжи забился в судорогах, и, если бы не исцелившая и забравшая часть боли на себя энергия, он бы умер от болевого шока раньше, чем положено. Захлёбываясь в крови, лишившись кожи на веке, взирая всё так же с остервенением, Жоу Чжи никогда не сводил с него давящего взгляда. Никогда. Так же, как и не сводил своего пустого Хэ Ши. Спустя некоторое время Жоу Чжи освободили от железной маски из-за того, что та мешалась, и принялись уже срезать губы, уродуя и без того истерзанное до неузнаваемости лицо, и вот тогда, заимев возможность поиздеваться, он почти без запинок и даже вполне разборчиво начал снова насмехаться, шевеля обнажёнными кровящими челюстями: — Смо-три-шь, да? Смо-три. Смо-три… ты, ма-ле-нь-кая суч-ка, смо…три и зн-ай, что ни одно из тво-их де-й-ст-ви-й не… спос-о-б-но вер-нуть, что… я… заб…рал. «Ты можешь уничтожить ещё с десяток подобных, уничтожить мир… но ты никогда не вернёшь свою утрату». — Ты… ни-ко-г-да не сможешь вернуть то, что я забрал. Ни-ко-г-да. Чёрные брови самую малость приподнялись, Хэ Ши часто заморгал и, кое-что поняв, тихо прыснул, что вызвало непреодолимое желание в человеке напротив расколоть чужой череп и самолично сожрать мозги. Этот смех и послужил катализатором к событиям, которые в данный момент никто не мог предполагать. Блуждающая по меридианам ци наконец прорвалась сквозь толщу вязкости, воззвав к скрытому, спящему долгое время тотемному воплощению и за долю секунды светло-фиолетовый шквал ци с рёвом вырвался из ядра, чуть не сжигая все стоящие в этой местности барьеры. Бушующая ци подняла в воздух порывистый ветер, и только проснувшееся воплощение, даже не успев получить приказ хозяина, чуть не оказалось мгновенно изрезано леской и сожжено чёрным пламенем дракона, если бы эти двое не услышали обращение к ним за долю мгновения. Глубинный свиристящий рёв доносился из сжимающейся и разжимающейся словно из-за нехватки воздуха, набитой длинными клыками ротовой воронки. Оглушающе вереща из-за боли, огромный покрытый волосяным покровом Чёрный червь совершенно не излучал атакующую природную ауру, больше походя на лишившегося защиты ребёнка. Когда их откинуло волной, Хэ Ши закрыл Хасэгаву Аоки собой и сейчас, вставая, крепко держась за рукав, он сузил веки, глядя на ставшее уменьшаться из-за нехватки ци, извивающееся воплощение, охарактеризовавшее в полной красе своего хозяина. — Возвращайся. В своего. Хозяина. — смотря теперь на Жоу Чжи. — Ďarata. Kxa… đa-ra-ta! Тотемное воплощение последовало порабощающему зову, нежели приказывающему, тонкой струёй влившись обратно. Пространство, как и прежде, погрузилось в тишину, нарушаемую сейчас только шумным дыханием каждого. Мужчина в белых окровавленных одеяниях, напоминающий скорее неупокоенную душу, улыбнулся лёгкой вселяющей надежду улыбкой, почувствовав совсем немного гордости за себя. Он даже на мгновение позабыл о страхе и хохотнул из-за новой волны гнева от смотрящего на него месива. Ребяческий звонкий хохот подхватил и более грубый, а потом ещё один тихий, за которым последовал лай привязанного к дереву пса. — Никто… никто не придёт спасать тебя. Ты один. Совершенно. Я же сказал, что я – всё… Я возвышаюсь над каждым в этом мире, я – вместилище, сосуд для эмоций, я способен подчинять не только отделившиеся от людей после смерти воплощения, но и живущие при жизни. Я вечен, как и все подобные мне… вы – хозяева своих воплощений, пока рядом не появится их истинный родитель, я же говорил, вы моя еда, а ваши воплощения, ориентир, куда мне двигаться. — обнажив теперь ласковую клыкастую ухмылку, медленно надвигаясь. — Хищник и его добыча. Я – охотник, ты – добыча… Пошедшая почти фонтаном рвота и пена стёрла с лица Хэ Ши кровожадность, он поспешил влить ещё больше энергии, с отвращением коснувшись изрезанного запястья. — Ты чего? Ещё рано подыхать… рано… подыхать рано. У нас до утра полно времени, чтобы поразвлечься… Вот, например, у тебя сейчас по расписанию ужин. Питательный. Так сказать, подзарядиться бодростью, мы же не совсем звери, и так как я очень щедрый, твой стол так же будет полниться разнообразием. — он поманил стоящего в отдалении Дун Фэна. — Думаю, обойдёшься без выбора, потому что, повторюсь, я очень щедр и накормлю тебя всем имеющимся. Собачье, коровье, лошадиное, свиное, волчье, есть даже человечье, так что скудностью не оскорбишься. Чтобы смочить ужасно болящее горло, у нас ещё есть моча. Хэ Ши вздохнул, рассматривая лежащие в сундуке куски кожи, успевшие полностью скрыть весь его нижний слой. — У нас много развлечений… после ужина мы продолжим срезать с тебя кожу, когда ты превратишься в сочащееся гнилью мясо, тогда, мой господин… — он указал рукой на Хасэгаву Аоки, повернувшись, одарив мягкой улыбкой, а потом вновь установив зрительный контакт. — …выпустит шершней. Но не переживай, ты выдержишь. Я тебе помогу это вынести. — опустив брови. — Помогу. Ты ведь так хотел моей энергии, да? Поэтому я тебе её даю. Ты же этого хотел, да? — пару раз моргнув, справляясь с давлением в горле. — Потом мы продолжим нашу разделку и постараемся добраться до костей. Мы постараемся не срезать сразу много, потому что людей, которых ты убил, которые умерли по твоей вине, множество. Каждый кусочек твоей плоти будет знаменовать их, мы отрежем от тебя их обиду, их боль. — поджав губы. На лице Жоу Чжи уже давно невозможно было прочитать никаких эмоций, и хоть сейчас Хэ Ши вёл вполне себе спокойную беседу, не выказывая творящейся внутри него бури, он не ощущал от этого человека того страха, которым полнился сам. — Не-до-с-тойна-я нич-его тв-а-рь. И с бог-ов сди-рают ко-жу… Хэ Ши холодно ответил: — Поэтому они и пришли за тобой. А в самом конце я выжгу тебе мозг. Ну и потом мы отрубим оставшиеся конечности. Ах, и самое важное, конечно же я сохраню твой глаз в тебе, пока ты всё ещё будешь здесь, но после смерти вырежу. Ты никогда не вернёшься в этот мир. Хочешь что-нибудь сказать мне? Издав напоминающий фырканье звук, Жоу Чжи попробовал плюнуть в склонившегося над ним. — М… — верхняя половина его лица осталась неизменной, а вот нижняя натянулась в неестественную восковую улыбку. — Тогда… тогда хорошо, после ужина я отрежу тебе язык. — мрачно прошипев. — Раз тебе нечего сказать, я просто отрежу тебе язык. Жоу Чжи хоть и родился человеком, никогда им не был, как и никогда не были человечными его поступки, мысли и жизненный путь. Жоу Чжи упивался от дрожащего удовольствия, когда раздирал другим грудь, ломая рёбра и вырывая сердца, и двигавшая им жестокость была подкреплена живущей с самого осознания себя мыслью, что именно эта жизнь будет последней, поэтому ему нет никакого толка зарабатывать или вымаливать благодетели, сдерживая себя в достижении целей, ведь дальше уже не будет ничего. Жоу Чжи был отчаянно жесток, так же, как и было велико его желание в достижении вечности, потому что он знал, что это единственный путь, чтобы избежать конца, от которого он с таким остервенением бежал, оставив после себя реки крови и горы трупов. Жоу Чжи был готов к этому дню, поэтому ни за что и никогда не стал бы умолять остановиться, и эту его готовность даже можно было бы назвать смиренной, что совершенно не вязалось с той бездушной борьбой длиною в долгую жизнь. Возможно, Жоу Чжи и впрямь утратил разум и душу, потому что он не испытал раскаяния ни за один из своих поступков до последнего. Жоу Чжи никогда не был согласен со своим концом, хоть и учтиво его принял, когда тот наконец наступил. Возможно, именно по этой причине он и хотел забрать с собой как можно больше жизней, потому что считал эту постоянно блуждающую внутри него неминуемую уверенность в своём конце нечестной. Он правда так считал. Стеная, захлёбываясь в собственной желчи, чужих испражнениях и крови, не имея возможности видеть за счёт того, что его глаз заботливо прикрыли, чтобы не повредить, последними словами, которые он смог услышать и понять, было тихое, почти неуловимое: «Привет тебе от рода Хувэй». И другое, дрожащее, наполненное болезненной мукой и, возможно, такой же несправедливостью, которой полнился сам: «Меня надо было любить. Просто… просто обмануть… влюбить в себя… что угодно, но не доставлять боль. Меня… надо было любить. И тогда, возможно, возможно, окажись мир к тебе благосклонен, тогда ты смог бы получить то, ради чего пришёл в мой дом. Это один из путей достижения желаемого. Обман. Обмани меня и причини боль мне, но не трогай дорогое моему сердцу. Вечность это не то, что можно забрать силой, а только получить добровольно». Преступник до последнего не испытал раскаяния, как и не почувствовал облегчения вынесший ему приговор судья. И хоть Жоу Чжи никогда не был достойным человеком, он в самом деле иногда умел принимать наставления и искренне верить другим.