Начало весны. Личунь.

Ковыряясь в тарелке палочками, у Фэн Хуэя совершенно пропало желание есть то, чего сильно хотелось пару дней назад. Если быть точнее, у него не было аппетита вообще. Даже несмотря на до безудержно влекущий и умоляющий полакомиться вид нежного и сочного мяса кальмара политого коричневым соусом, придающем блюду слегка копчёные нотки, и гарнира из рассыпчатого риса с паровыми овощами. После выяснения, как выразилась гадюка, «недопонимания прошлого» Хэ Ши прекратил попытки сбежать и всё вернулось в «норму» уже к утру, не считая одного важного фактора – воздвигнутой стены. И без того ставший за последнее время молчаливым, мужчина ограничил себя в разговорах вообще, отвечая лишь на банальные вопросы, это первое, а второе – перебрался спать на диван, покидая его только когда нужно было готовить. Ну и сегодня. В остальные же часы этот человек либо сидел на нём с отстранённым выражением на лице будто пребывая в другом мире, либо же сворачивался клубком, прячась под одеялом. Никакие попытки У Лэя растормошить потухшие угли в угасшем костре олицетворением которого Хэ Ши стал не увенчались успехом, поэтому всё, что оставалось копающемуся в себе Фэн Хуэю, это повиноваться судьбе, потеряв все былые возможности, которыми его награждали. И даже если Хэ Ши не подпускал к себе их двоих, Фэн Хуэй всё равно в глубине души знал, что подобное состояние безусловно результат его нахождения здесь. Засунув еду в рот, жуя и не чувствуя вкуса, Фэн Хуэй переместил тёмно-карий взгляд к окну. Хэ Ши сидел под стволом персикового, потерявшего почти все листья дерева, а У Лэй, по всей видимости предпринимающий ещё одну попытку, стоял у него над душой. К горлу подступила тошнота. Он пришёл к выводу запихнуть в себя чужие труды в последний раз, а когда те вернутся, сказать, чтобы на него больше не готовили.                                      *** Затуманенно рассматривая струйку слащавого дыма, мучаясь из-за невыносимо-скребущей боли от поедающих содержимое его головы своими тупыми зубцами маленьких существ, перебравшихся от туловища, видимо из-за того, что надоело пытаться съесть неподдающееся сердце выше, Хэ Ши поднёс украденное, почти истлевшее и чудом уцелевшее после дождя, ко рту, затянувшись. В горле запершило, но желания кашлять, как в первый раз не было. Испытав откровенное сожаление по поводу того, что у него всего лишь свёрток длиною в полцуня, тяжело вздохнул. Обсидиановый взор скользнул к окну, а потом к серому небу. «Уже прохладно. Скоро наступят холода. За холодами выпадет снег. За снегом ночь рождения, а потом весна. Снег растает. Деревья облачатся в листву, лето. Потом снова осень. Снова холода. Снова снег. Ночь рождения и весна. Зелёная листва и солнце. Осень. Снег и зима. Ночь и весна. Лето и осень. Осень и зима. Ночь. Весна. Лето. Осень. Зима. Весна. Лето. Осень. Зима. Ночь. Весна. Лето. Осень. Зима. Ночь. Весна». Пальцы начало жечь от подобравшегося тлеющего наполнения, поэтому снова затянулся уже два раза, удерживая теперь за кончик, прикрыв глаза, не спеша выпускать и вообще дышать. «Потом будет только осень, зима, весна и лето. Ночи уже не будет. Она будет, но в путях. Это больнее, да? Хорошо. Хорошо. Около ста лет, хорошо… жаль нельзя ежедневно, но… думаю, обычного сна не будет. Не может быть этого сна, долгого и страшного. Или будет? Как всё будет происходить? Я же не буду жить свою жизнь от ночи к ночи? Можно я просто буду ежедневно испытывать рождение, пожалуйста? Или… или нет ничего страшнее и болезненнее происходящего? Наверное нет. Тогда наверное так и будет. Я буду проживать свою жизнь от ночи к ночи. Так будет правильно». Чёрные распущенные волосы приподнялись от налетевшего порыва ветра, скрыв половину бескровного лица. «Будет матушка, потом дядя, брат, Сяо Фэн, потом вы, потом… потом родители вернутся, а потом всё закончится. Потом ночь рождения. А потом матушка, дядя, брат, Сяо Фэн, вы, моя семья и ночь рождения. И так по кругу. По не бесконечному, конечно же, имеющему свой конец кругу… а что потом? Что будет через сто, сто пятьдесят лет?» Всё-таки проглотив, Хэ Ши выдохнул небольшую струйку дыма через нос, после чего сразу сделал последнюю затяжку, облизнувшись. «Я увижу родителей… дядю? Дядю, наверное, нет. Увижу внуков брата… а брата? Успею? Потом ночь. Я найду их, да? Сразу найду? А мне так наверное уже нельзя, да? А у меня получится забрать ваши сожаления при жизни, чтобы они не мучались после? Я больше не хочу оставлять себе эмоции. Больше не могу. Больше не имею права. А как мне исправить это?.. Я не знаю как… что мне делать… что мне делать… а дядя… а… точно… или нет… они ведь меня забудут? А как тогда я хотел оставить себе эмоции? Я ничего не помню. А… я же их помнить буду, поэтому?.. Или нет? Я ничего не понимаю и не помню. Наставника наверное тоже… больше не увижу. А Сэцуко? А… о нём наставник позаботится. Он его любит. Остальные взрослые… у меня много золота, им хватит, если вдруг наступят тяжёлые времена…» Расковыряв пальцами углубление во влажной земле и зарыв то, что уже даже нельзя назвать окурком, поморщился. «Скорее всего я что-то напутал… какие эмоции, если меня все забудут? Забудут же? Вроде бы. Аоки, а ты забудешь? Забудь. Надо забыть. В следующей жизни после круга страданий всё должно стать для вас лучше. Там уже не будет меня, поэтому, всё будет хорошо. Хорошо. Я буду жить. Долго. Очень долго жить. Мне нельзя исчезать… ну… только когда Сяо Фэну и Сяо Сяо надоест… тогда я смогу считать, что моё воздаяние искуплено? Когда рядом будут родители, он не будет так страдать из-за меня. Такой настырный. Может дядя сможет стереть ему память, чтобы он не вспоминал меня? Это же невозможно, да? Тогда ему придётся подчиниться. А… он же не сможет спокойно жить… И что мне делать?.. Почему я об этом не думал так глубоко раньше?.. Почему считал, что каждый, кого обвили мои нити, сможет их оборвать, когда они такие липкие и прочные? Наверное я был уверен в собственной власти и считал, что чужие сердца… Я вообще какой-то не такой… что за самоуверенность… что за… что вообще делать теперь?.. Что же мне делать?.. Мама… помоги… я не знаю, что делать… я ничего не помню и не понимаю…» — Хэ Ши. Промыв руки от грязи, и смочив болящее горло, Хэ Ши поставил флягу на плоский камень. — Хэ Ши. «По-хо-ло-да-ло». — Хэ Ши, поговори со мной. — присев на корточки. — Хочешь, я найду ещё? Вытянув одну из согнутых ног, увеличил расстояние между ними, поэтому У Лэю пришлось сдвинуться в сторону. — У меня есть. Хочешь, дам тебе ещё? Давай, ты будешь со мной разговаривать, а я отдам тебе всё, что у меня есть? — Я… ра-разго…ю с то…й — повернув голову влево, избегая взгляда и сузив сухие веки. — Хэ Ши, я даже не скрываю от тебя свои эмоции, а ты отказываешься смотреть на меня? Тебе не кажется это нечестным? — Ра-разгова… — моргнув, не спеша открывать глаза. — …риваю… с то…бой. — Ты посмотришь на меня раз, и я отдам тебе всё, что у меня есть. Ну как тебе? — Нет. Нет. — отрицательно мотая. — Хэ Ши. — Нет-нет-нет-нет. Нет. Нет. — не делая вначале пауз. — Ты обещал. Ты с…ска…зал поговорить и ты всё отдашь… обманываешь меня… ты сказал отдашь… — Давай поговорим? Пожалуйста? Бледные губы сжались в прямую линию, Хэ Ши сглотнул. — Ну Хэ Ши. Умоляю тебя. Я прошу тебя… Растирая лицо окоченевшими, совершенно переставшими слушаться пальцами, Хэ Ши упёрся в ствол дерева затылком. Бледная шея с острыми ключицами обнажилась только для того, чтобы холодным порывам ветра было легче пробраться под единственный слой алых нижних одежд спрятанных под накинутым на плечи плащом. — Хэ Ши. «Хо-ло-дно. Но это хорошо, что холодно. Почему нельзя снять всё, чтобы было ещё холоднее? Мне недостаточно холода внутри, я хочу ещё. Надо больше холода. Мне надо больше холода…» — Хэ Ши. Он вздохнул. — Мне надо раздеться. — неразборчиво. — Что? — Мне надо раздеться. — с тревогой. — Одежда мешает. Мне слишком жарко. Отойди, мне жарко от тебя. — Я тебя не трогаю. — Мне жарко. Отойди. — Но я тебя не трогаю. — Жарко. О-той-ди. — Давай, я отдам тебе половину, а остальную половину, когда ты посмотришь на меня и мы с тобой поговорим? — Неси. — перестав растирать пустые глазницы. — Сначала посмотри. Хэ Ши склонил голову теперь направо. — Неси. — посмотрев сквозь. — Хэ Ши, мне больно, когда твои глаза меня не видят. — осипше. — М. — качнув. — Хэ Ши, почему? — Что? — невыразительно. — Причина какая? — Что? — особо не двигая губами. — Я правильно всё понял? — Мне жарко. Не надо ко мне подходить. Иначе я сейчас разденусь. — Зачем? — Чтобы было холодно. — объясняющим терпеливым тоном. — Зачем? — Потому что мне жарко. Ты не принесёшь, да? Обманул? У тебя ведь нету ничего… — Есть. — Нету у тебя ничего. — Есть, но отдам только когда поговорю, только когда ты перестанешь меня пугать. Мужчина усмехнулся. — Ты ведь понимаешь, что нам нужно разговаривать друг с другом? Хэ Ши, пойми, если я сейчас решу сделать так, как хочешь ты, делать вид, что ничего не происходит и дожидаться момента, когда ты придёшь к решению всё забыть, ты понимаешь, что мы сделаем то же самое, что и тогда? Нам нужно поговорить. Давай поговорим? Ну же? — наконец увидев в глазах сомнение, осторожно подался вперёд, осев на колени. — Хэ Ши, рано или поздно ты решишь забыть причиняющее тебе боль. Сейчас ты убиваешь себя своими мыслями, но потом… в твоей голове родится другая мысль, когда ты пересечёшь границу и твой организм сам решит защититься и ты хочешь не хочешь, но забудешь это. И зачем нам молчать теперь? Давай говорить. Разговаривать. Ну я ведь прав, Хэ Ши. Давай не будем допускать одной и той же ошибки дважды? Давай хотя бы разберёмся с причинами почему у нас получилось всё так, как получилось? Давай развеем недопонимание полностью? Давай сбросим поедающее? Ну сколько нас можно есть? Давай уже оторвём и заявим о правах на себя? Вот смотри… Выдохнув и убедившись, что его слушают, продолжил: — С самого начала, с пятнадцати лет я считал себя грязным. Я считал, что я ужасный… а когда встретил тебя, очень переживал, что ты тоже так решишь. — в самом деле чувствуя будто отрывает с себя куски кожи вместе с мясом, У Лэй засомневался, что это ощущение принадлежит чисто ему. — Я боялся разочаровать тебя, а когда это произошло, когда это произошло… я обиделся. Сильно. Очень сильно. Поэтому закрылся. Я много раз мог объясниться, но я закрылся от тебя, а знаешь почему? Потому что после того, как ты согласился с тем мной, который считал меня грязным, я понял, что никогда не был таким. Потому что… потому что ты поступил нечестно. Ты обвинил меня в чём-то, когда я не сделал ничего грязного, а просто решил показать свои чувства и дать то, чего мы оба хотели… Когда я это осознал, когда захотел спросить с тебя по полной… ты… ты… вообще... — утерев слёзы. — Мою рану… мою рану… маленькую… на сердце… перекрыла другая… мои страхи начали сбываться один за другим… разочарование, смерть, потеря… а когда спустя время я начал приходить в себя, и набрался сил, чтобы разобраться в наших отношениях, произошло ещё и последнее, добившее меня. Тогда уже на доску вышла задетая гордость. Тогда я уже… начал… немного понимать, что происходит, но я всё ещё не понимал, почему же я грязный, и что я сделал не так. Почему мне ничего не объяснили? Почему, если всё так, почему со мной никто не объяснился? Но со временем все мои вопросы просто стали неважными. Потому что на передний план вышли куда серьёзнее, но и их я не собирался задавать, потому что решил просто никуда не торопиться, не пользоваться веслом, но это было ещё одним обстоятельством или ошибкой, ведь течение и пороги нашей жизни оказались слишком буйными. Вот это мои обиды. Моя единственная к тебе обида, сейчас, именно сейчас, Хэ Ши, была «Почему я грязный?», а теперь и её нет. — криво дёрнув уголком губы. — Потому что у нас языка не было. Потому что глупые. У меня гордость. У тебя страх и обида сильнее моей. Но ты скажешь: «Ты обманываешь», потому что наверняка есть ещё и обида «Почему на меня смотрели такими глазами?», «Почему я для этого человека являлся ужасом, почему во мне разглядели и придумали лик чудовища?», но Хэ Ши… нет. Нет такого вопроса, знаешь почему? Потому что ты не человек. Потому что тебя ранили люди, и, это естественно, что ты будешь смотреть на людей через прозрачность того, на что они способны. Я знал, что что-то у тебя произошло. — сильно сминая изумрудную ткань. — Что-то плохое. Страшное. Но я… не думал, что моё «плохое и страшное» окажется не просто плохим и страшным, а чудовищным, тем, что никогда не должно происходить. Тем, что имеет подобные размеры. Это ужас. — шмыгнув носом. — Твоё прошлое, это самый откровенный ужас. Почему такие ужасы существуют? Почему? Я далёк от этой жизни, я далёк от всех ужасов, и неужели я не понимаю, как ты старался преодолеть свои страхи? И когда это грёбаное непонимание возникло, неужели я не пойму, что это нормально с той точки зрения, в которой ты живёшь, что это нормально, испугаться, когда тебя… — выдохнув и вдохнув, слегка дрожащим голосом. — Я… не могу… обижаться на это. Может быть… может быть я бы мог обидеться, не знай всего. Но эта обида ничто. Она ничего бы не изменила. Я бы просто немного пообижался. — скованно. — Но потом бы всё равно отпустил. Потому что ты важен для меня. Я не могу сейчас обижаться на тебя, хоть и открывшееся будет иногда ковырять меня изнутри, когда буду понимать, как ты снова… после всего… принял меня. Смотрел на меня. Улыбался. Защищал и заботился. Подпустил к себе. Хоть и всё происходящее результат чудовищных обстоятельств. — снова утеревшись, выравнивая дыхание. — Мне будет больно за тебя, но не за меня. Потому что я понимаю. Я не лгу. Я не хочу тебе лгать, чтобы выбелить или забрать часть вины, я рассказываю свои чувства. То, что я буду испытывать теперь после всего. Я рассказываю, чтобы ты понял, ну это не то, за что ты… ты просто… Хэ Ши, ты понимаешь, что своими страданиями по тому, что я чувствовал в прошлом, ты… ты сейчас игнорируешь нынешние? То, какую боль приносишь мне… я страдаю, и не только. Все мы. — Я не игнорирую. — Ты болеешь за меня в прошлом, Хэ Ши. Ты делаешь именно это. Ты совершаешь ту же ошибку. Не делай этого, прошу тебя. Ну не делай. Ради меня не делай. Умоляю. Хэ Ши. Давай… давай твою вину… которую ты не можешь отпустить… почему ты её с собой переживаешь? Почему не попробуешь договориться с тем, перед кем чувствуешь себя виноватым? Не со зверем. С человеком, который никогда не причинит тебе вреда. Я именно такой. Ну теперь-то ты знаешь, что я именно такой. — очень сильно хотя прижать обложившего себя шипами, которые будут впиваться не к подходящему, а в него же, к себе. — Давай… давай ты не будешь меня отталкивать… давай это будет твоей платой? Пожалуйста. Я приказываю. Приказываю перестать меня отталкивать в честь платы за прошлое. Иначе я буду обижаться. Ты же не хочешь, чтобы я обижался? — Я не игнорирую. — с закрытым ртом. — Ну нельзя так, пойми, пожалуйста. Ты так делаешь хуже не только себе, но и нам. — начав подозревать, что этот человек выплакал все слёзы, потому что бездонные колодцы опустели настолько, что показывали последнюю влагу только тогда в купальне. — Я забыл. — сухо. — Что? — Сразу. — нахмурив брови. — Почти сразу забыл. Я не считал… тебя зверем. Я забыл. — мотая головой. — Не считал. И… и… грязным тоже… всё это я забыл. Заставил себя забыть. Я… простил? — прыснув со своих безграничных «милости и великодушия». — Но вспомнил, когда ошибся. Когда… на губах… я… У Лэй… — беззвучно рассмеявшись. — Я решил, что ты пошёл в бордель… когда мы оказались здесь впервые. Что ты скажешь на это? Моя надуманная рана открылась… и я подумал, что ты… — моргая. — Я отвратительный, ты это понимаешь? Ни один человек в своём уме никогда не подумал бы так в тех условиях, в которых мы оказались. А я подумал. Ты понимаешь? Ты хоть понимаешь это? Как ты можешь прощать такое? — Ты был не в своём уме. — Нет… — вновь отрицательно мотая. — Я просто ненормальный. Ум возвращается иногда, но моя сущность отвратительна. Я так плохо к тебе относился. Ужасно. А оказывается, ты таким стал под моим влиянием. Я не умею писать картины, зато умею порочить чистых людей в своей голове. Вот такой небывалый умелец с защитной догмой «Разве плохо, что я забуду то, что приносит мне глубочайшую боль?» Хорошая отговорка, когда единственное, что я делал, так это приносил боль другим, а потом зализывал себе раны своим «я прощаю», когда это другие истекали от кровотечения. — Ты меня порочил только когда злился ведь. Потому что нас ранило наше будущее, оказавшееся в прошлом. И не смей отрицать. В остальное время ты всегда заступался за меня. Ты хорошо ко мне относился. Хэ Ши поджал губы. — Расскажи ещё. Я рассказал и ты расскажи. Давай. Не умалчивай. Поделись со мной, пожалуйста. — Для чего? Чтобы ты всё опроверг? Чтобы сказал: «Не твоя вина, а вина обстоятельств?», «Хэ Ши – великий судья с многочисленными привилегиями, с которым другие должны считаться, переступая через себя и наступая себе на глотки? Божество, которому все должны поклоняться и любить несмотря ни на что?» М? — Для того, чтобы иметь полное представление – почему. — вкрадчиво. — Даже если всё это не имеет смысла, я хочу знать. — В какие-то моменты я думал меня просто хотят попробовать. — всё так же смотря в глаза. — Тётушка Цуй однажды сказала, что меня хотят просто попробовать. А я… перенёс это на тебя. — слабо ухмыльнувшись, сдирая укусами кожу с губы. — Это было главной причиной моей боязни. Наверное. Иногда мне казалось, что я, для молодого господина У любящего женщин, что-то такое… необычное и экзотичное… что хочется попробовать в виду его дикости. — Сколько? — До того как попробовали. — пожав плечами, опустив голову. — Вот только исходя из логики, я должен был от тебя отвязаться, а этого не произошло, да? — М. Мне много кто говорил, что это не так, а я не слушал, ведь я самый умный и видящий всю суть. — с едкой иронией в интонации. — Но я не всегда так думал. Я перестал думать. Я думал то-только в начале. И… потом считал, что выгляжу развратно, оттого меня и захотели. Что я совратил. Я… ненормальный… я ненормальный. Я… совершенно не включаю логическое мышление. Я ненормальный. Я просто тупица. Это всё. Мне больше нечего сказать. Так что неси. — вернувшись к растиранию лица. — Хэ Ши. — М? — Для меня господин Хэ никогда не выглядел таким, каким он видит себя в моменты самокопания. Это ведь и часть моей вины? Я не знал насколько должен был быть «настойчивым», я просто делал всё… как мог… мне нужно ведь было быть негодяем… вот я и… Твоё поведение никогда не было развратным, а даже если и было, кто имеет право запрещать вообще? Разврат, это ведь не то, как можно охарактеризовать поведение в парах? Разврат это ведь больше не в семьях? Всё, что в семье, и подкреплено чувствами, это не разврат. — М. — Ты будешь со мной договариваться? Хэ Ши отрицательно угукнул, хлопая себя ладонями по ушам. — Хэ Ши. — болезненно хмурясь. — Ты такой молчун, У Лэй. У всех всё выпытываешь, а сам держишь своё в себе. — Ну Хэ Ши. — Ты не принесёшь? — с пониманием. — Хэ Ши, я хочу тебя обнять. — Обманул обманщика. — усмехнувшись. — А я правда поверил. Как и ты всегда мне, да? — Хэ Ши, мне страшно за тебя. Я боюсь. Не пугай меня, пожалуйста. — А мне за тебя. — натянуто улыбнувшись. — Я тебя пугаю? Он вновь отрицательно угукнул. — Такой глупый, позволяешь с лёгкостью це-целовать себя кому попало. Человек из змеиного клана, знакомый с принципами действия и разнообразием ядов, позволяет рукам и губам посторонних касаться себя. Какой же ты… а если бы… люди нацеливались не только на дядю У, а ещё и на членов семьи? — Я великий генерал или что? Кому пьяница нужен, даже если он из знатного рода содружественного государства? Хэ Ши, прости… прости, что я такой нерасторопный… прости, что у меня плохая реакция… прости пожалуйста… прости, что доверяю людям… — Вот так… напился… по-поцеловали тебя… а… потом… уснул… и не проснулся…. — тихо рассмеявшись. — И перетруждаться не надо. — Хэ Ши. — надломлено. Глухой смех резко прекратился. — Хэ Ши. — Что ты меня зовёшь и зовёшь? Тебе самому не надоело? Мужчина покачал головой: — Ну Хэ Ши… — У Мо Цзи, прости. — со всей искренностью. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Я чувствую, что ты чувствуешь. Я осознаю твои страхи, осознаю твои обоснования… — Если бы ты понимал, ты бы не просил меня продолжать вести себя как ни в чём не бывало. У Лэй, я мерзкий. Даже… даже тогда… я… — вдыхая воздух сквозь зубы. — При тебе… это делал… — Не смей так говорить про себя. Я тебе сам сказал. Что значит, при мне, когда я сам сказал? — У Лэй, ты ничего не понимаешь. — Я понимаю многое. — Но не всё. — Не считай, что мы такие незаметные, Хэ Ши. Особенно перед человеком, который анализирует всё. Любое слово и действие. Перестань думать о том, что произойдёт дальше. Я возьму всё на себя. — О. — Хэ Ши. — Что это ты собрался взять там на себя? — вскинув подбородок. — Хэ Ши, прекрати думать. — Сколько можно, У Лэй? Сколько мне ещё не думать и продолжать вить эту паутину? Для чего? В итоге пожар сожжёт всё. — Никакого пожара не будет. Я заберу весь огонь на себя. — Ты глупый? У Лэй кивнул. — Ты почему такой глупый? — приподняв брови. — Хэ Ши… Прервавшись, У Лэй вздрогнул от хрипого окрика, как и испугалась вспорхнувшая с ветви, улетевшая в небо птица. — Да сколько мож-но?! — на несколько тонов повысив голос. — Сколько можно уже не думать?! — выглядя так будто собирается вцепиться в глотку. — Сколько можно, У Лэй?! Сколько?! — Я скажу, когда можно. — примиряюще. — У. Лэй. — зажмурившись. — Хэ Ши. — У Лэй. — Хэ Ши-гэ, не прогоняй меня, мне же плохо… — Я просто… хочу побыть один. — А я не хочу, чтобы ты был один. Я не хочу чтобы ты сидел в одиночку и пожирал себя своими мыслями. — А тебя не спрашивали. — Не смей мне так говорить. Это причиняет мне страдания. Не отталкивай меня, сколько можно просить уже? Когда Хэ Ши вновь беззвучно рассмеялся, от нарывающей боли в груди из-за невозможности коснуться, У Лэю захотелось залезть на стену. — Ты же подчиняешься мне? Вот и подчиняйся. Не смей перечить своему «богу». — едко, вложив в последнее слово всё отвращение к себе. — Хорошо. — он поднялся. — Хорошо, я уйду. — Мг. — кивнув. — Спасибо. — Я уйду. — Иди. — глядя снизу вверх. — А ты подумай, хоть кому-то ты сделаешь своей изоляцией лучше? Ну, хоть кому-то? — сузив веки. — Сейчас, на данный момент. Ты хоть кому-то сделаешь лучше поступая так? — впитывая леденящий холод. — Ну, как мы выяснили, мне от этого уж точно не лучше. Тебе… может? — сведя брови. — А-а… наверное, ему лучше. — оскалившись. — Тогда, если тебе или ему, или вам от этого лучше, хорошо. — сморгнув собравшуюся слезу, согласно кивая направленному на него пустому взгляду. — Хорошо, Хэ Ши. Раз вам от этого лучше, тогда я потерплю. Ради вас двоих я вытерплю свою боль. Только, Хэ Ши, надеюсь, вам действительно от этого лучше, иначе… обидно как-то получается. Развернувшись, он быстрым шагом направился в дом. Не шелохнувшись даже от громкого захлопывания двери, Хэ Ши, не изменившись в лице продолжил смотреть вслед, не мигая. Из-за подувшего порыва холодного ветра кончики чёрных прядей защекотали кожу на кистях. Напряжение в испещрённых прожилками глазах возросло до предела, его взгляд скользнул вниз. Дверь распахнулась. Ещё один порыв, только уже от пронёсшегося мимо заставил посиневшие губы искривиться в усмешке. Ворота со скрипом открылись и закрылись. Единственное место, где Хэ Ши ощущал тепло, было запястье, которое, подобно змее, обвило украшение из переплетённых меж собой чёрной и красной нити. С трудом протянув руку, огладил подушечками ромбовидный светло-золотистый камень, сглотнув разъедающую кислоту и задержав дыхание. Стук забиваемых в кости гвоздей с каждой минутой становился лишь отчётливее, равно как и отдающаяся, завладевающая всем нутром боль от вонзаемых в глазные яблоки игл. Хэ Ши начал шумно дышать через нос, подрагивая от озноба. Когда писк в голове стал таким, что у него возникло желание её разбить, любое нарушение тишины исчезло. Мужчина взглянул вверх. У Лэй увидел, как заполонившие всю глазницу зрачки приняли человеческие размеры. Струящиеся змейками сгустки алой ци выливались из колодцев вместе с дорожками слёз. Он присел и положив короб на камень, кивнул. — Не солгал, господин Хэ. Обещанное отдаю. Думаю, даже если ты заиграешься чересчур, на тебя не подействует. Это растение используют, как и отвар Каламуса у меня на родине. Оно не только расслабляет сознание. — после чего поднялся. — Выкуривай свою боль, господин Хэ, а я пойду её залью. Мне не привыкать. Справиться с тобой я не могу. — расставив руки в стороны и пожав плечами. — Недостаточно в этом подкован. — искривив уголок рта в оскале. — Ну и, видимо, недостаточно надёжен. Вот так и получается, я бросаюсь тебе под ноги, но тебе никогда не нужен был ковёр, а я всего лишь хотел, чтобы они всегда были в тепле. Веки с чёрными ресницами медленно закрылись. — Ты же с Дун Фэном связан? Наверное, ему ты тоже делаешь лучше… я не знаю, как у вас всё работает, но даже если я это чувствую, то что же происходит с тем, кто с тобой одно целое? Что с ним, когда он там, а ты здесь? Уверен, господин Хэ, ты совершаешь правильный выбор. Не считай себя запертым, иди куда хотел. Останавливать не буду. Хочешь, сиди здесь, хочешь, отправляйся к себе домой, хочешь, ещё куда-нибудь. Ты волен поступать так как считаешь нужным. Вот только имей в виду, если и этот путь сожжётся, мы всё равно начнём всё сначала. Ну господин Хэ обо всём знает. Не мне его учить. Раз начал думать, думай обо всех. Только вот, что от тебя останется-то после всего, когда ты будешь думать обо всём? Ты, который с себя кожу срежет, если другие будут мёрзнуть, а у тебя ничего, кроме себя, не будет. Давай, уверен, ты поступаешь правильно. — с трудом сдерживаясь, чтобы не встать на колени и вновь не начать умолять прекратить. — Главное, приоритет ведь выбрать, господин Хэ, но хотя бы тут думать не надо, тут уже давно всё решено. Хочешь за всё и перед всеми отвечать сам, поддержка тебе не нужна, хорошо. Делай как знаешь. Тут я тебя понимаю, поддержки и принятия решений хочется от сильных людей, дающих непотопляемое ощущение, а я, как нам известно, таким не являюсь. Думай, господин Хэ, думай, а я пойду лягу и перестану думать. Глядишь, надумаешь и поймёшь, что твой враг это твои мысли. — постучав себе по виску. — Твоё желание сожрать себя настолько, чтобы другим ничего не осталось. В самом деле, самая главная ошибка это то, что тебя воспитали люди. Твоя главная проблема в том, что ты не человек, а съедаешь себя, как человек. И думаешь ты тоже, как человек, когда от рождения являлся высшим существом со своей природой отличной от человеческой. Эта тонкая грань тебя как лезвие и режет. Тебе вбивали наверняка и это в голову, но тебе плевать, а знаешь почему? Потому что людей любишь и пришёл к людям. Ты пришёл не только к тварям и родителям, но и к людям. Если уж хочешь думать о человеческом, так возложи это на плечи людей, а потом, как вернёмся, возьми уроки у кого-нибудь из своих, кто знает, может и научат как стоит себя преподносить и вести с теми, кто должен тебе поклоняться, в действительности, как божеству. Как только мужчина ушёл, через возвращающиеся, издевательские в голове смешки начали пробиваться стенающие страдания, оказывается всё это время живущих в груди существ, которых совершенно не было слышно и заметно за счёт тех, кто пытался пожрать его изнутри. Их плач разрывал своим давлением перепонки, но даже так, ощущать как они изнывают было куда невыносимее, чем слышать. Хэ Ши захотелось выломать себе рёбра и достать их, чтобы утешить, но только прознав о чужих планах, пожирающие мозги эмоции ловко спустились через уши в нос и по глотке вниз, хохоча ещё задористее, отправляясь для того, чтобы полакомиться чувствами.                                         *** Поддерживающий тепло барьер служил этому дому не только источником света, но и как всегда являлся сердцем обогрева. В помещении стояла бы удушливая духота, если бы не открытое окно и дверь, из-за которых оно и охладилось до нужной обоим температуры. У Лэй сидел на диване, наблюдая за сосредоточенным Фэн Хуэем, плетущим вот уже третий браслет. За целый день из-за серых облаков солнце выглянуло всего пару раз и то на несколько минут, и всё из-за того, что погода стояла куда ветренее, чем обычно. И если днём было прохладно, то к вечеру стало даже как-то морозно, оттого начал ощущаться мрачный неуют, главной причиной которого являлось завывание, будто при снежной буре. Непривычную друг для друга тишину изредка нарушало доносящееся с улицы кряканье пролетающих косяков диких уток. Когда У Лэй открыл пятый кувшин, поставив на пол четвёртый, Фэн Хуэй посмотрел в окно, но мужчина лишь покачал в который раз головой, не разрешая никуда ходить. Вздохнув, Фэн Хуэй откинулся на спинку стула. — Плети. Потом откроешь свою лавочку и разбогатишься. Скептично скривив губы, он ничего не ответил, продевая через отверстие камня прочные нити сплетённые в очень маленькие тугие косички с затесавшейся в них, любезно отданной У Лэем со своей головы, алой. — У тебя вид такой, чего ни скажи, в любую чушь поверят. — поддерживая висок пальцем, упёршись в подлокотник. — Так что прославишься либо великим заклинателем, либо прощелыгой, но если не сидеть на одном месте и кочевать, можно хорошо заработать. Фэн Хуэй продолжил молча заниматься своим делом. — Главное хорошо плести не только руками, но и языком, а это ты иногда умеешь. Но особо не выдумывать тоже. У тебя кровавый камень, его символизм не только в привнесении успеха, но и в возможностях воздействовать на погоду. Вот попадётся тебе фермер, а ты ему: «С таким амулетом никакая засуха не страшна. Дожди притягивает». Женщинам, тревожащимся об увядании красоты, говори – сохраняет молодость, а молодым, стремящимся к власти мужчинам только-только сдавшим экзамены, вещай про помощь в разгадке тайн. А вот цветы с подобным названием являются символом вечной преданности и любви. — приподняв кувшин вместе с бровью. — Об этом можно наплести молодым парочкам. Вот мы и нашли твоё предназначение. Сяо Хуэй у нас, оказывается, мастер украшений. Разбогатеешь и со мной будешь делиться… — замолчав из-за звука закрытия двери. Тёмно-карий взгляд наконец пригвоздился к гадюке, но несмотря на тяжесть отражающихся в нём эмоций, Фэн Хуэй испытал самое что ни на есть облегчение. У Лэй даже не шелохнулся, совершенно не планируя освобождать чужое место, чему Фэн Хуэй удивился, как и всем остальным его сегодняшним решениям. Слушая тихие шаги, размышляя как будут разворачиваться события, Фэн Хуэй, не ожидавший услышать глухой голос вздрогнул от вопроса. — Что де-делаете? Он обернулся, за два молчаливых дня забыв как говорить. — Сяо Хуэю было скучно, вот я и нашёл ему занятие. — блёклым, невыразительным тоном. Глядя сначала в утратившие блеск, всё ещё не исцелившиеся, усеянные кровавыми излияниями и ставшие матовыми обсидиановые глаза, облегчение, которое он испытал, когда этот человек из холода вернулся в тёплое место смыло посиневшими, в некоторых местах ещё искусанными губами. Бледная кожа в обычное время еле-еле просвечивающая в определённых участках синеву вен теперь была ещё прозрачнее, а расползающаяся паутинка ещё синее. От вида, в котором тот предстал, проснулось не только существо, живущее в глубинах заледенелого моря его подсознания, но и совесть. Хэ Ши сделал пару шагов ближе к столу. Сузив веки, рассматривая труды и обняв себя руками, мужчина улыбнулся с закрытым ртом. Фэн Хуэй стал выглядеть потеряннее, чем мгновения назад. — К-красиво получается. Вы голодный, Хаоюй? — получив слабый отрицательный мах. — Я больше не буду так себя в-вести. — вновь установив зрительный контакт. — Простите. Я буду хо-хорошим. Я сейчас… устал… хочу спать… сильно… утром я буду себя хорошо вести. Я по-пойду спать. — кивнув. — Я постараюсь больше ни-никого не пугать. Трущиеся друг о друга льдины за счёт бьющих снизу волн заглушили скрежетом воющие, царапающие стенания желающего выбраться наружу. Медленно опустившись на диван, какое-то время поизучав узоры на появившемся на полу ковре, не поворачивая головы, Хэ Ши ещё тише произнёс: — А ты го-голодный? — Нет. — глядя перед собой, делая глоток. — Тогда… тогда ты можешь… в-влить пожалуйста, а то я… за-замёрз немного… ци… чуть-чуть… — сглотнув после того как взяли за запястье. Фэн Хуэй поднялся: — Я сейчас. — направившись во вторую часть дома. Крупно подрагивая, Хэ Ши сжал челюсти, чтобы не стучать так сильно зубами. С трудом удерживаемые веки закрылись, погрузив всё пространство в темноту, но ласковый голос заставил вернуться в реальность. Хэ Ши открыл глаза, когда его позвали. Сидя на корточках, Фэн Хуэй держал в руках тряпичную пухлую куклу набитую, по всей видимости, гусиными перьями. — Нашёл в одном из сундуков и подумал, чтобы тебе не было так тоскливо спать одному. — сощурившись в ободряющей улыбке, поглаживая по чёрным ниткам имитирующим волосы. — Можешь её обнимать. Я всё очистил от пыли ци. Мне кажется она милая. С ней и теплее будет… Лэй-гэ сказал, это ему бабушка сшила. Но он ей больше не пользуется. — взглянув на У Лэя, а потом обратно. — Вот. Держи. — коснувшись пальцами ледяной кожи, нахмурился. Зажмурившись, Хэ Ши прижал куклу к себе. Фэн Хуэй выпрямился, пожелав пойти за стол, но быстро поменяв планы, сел рядом, принявшись укутывать содрогающегося в безмолвном плаче в воздушное и тяжёлое одеяло. Громадная льдина под нещадными ударами сердца раскололась, идя ко дну, отчего на близлежащие берега из-за давления обрушилась вода. Закончив и не зная куда себя деть, взглянул на смотрящую на него гадюку, собиравшую длинные чёрные пряди свободной рукой, выкладывая те на плечо измученному птенцу. Когда он уже решил вернуться к плетению четвёртого браслета, потухшие угли в шафрановом взгляде заполыхали красным, будто на те подули. Получив приказ, осторожно притянул к себе эту немного согревающуюся ледышку, успокаивающе зашикав. Уткнувшись лбом в тёплую грудь, перестукивая зубами и надрывно всхлипывая, Хэ Ши шептал на каждое снимающее с сердца боль поглаживание, что будет очень хорошим. Удерживая в объятиях уже почти не окоченевшего, Фэн Хуэй всё больше жалел о прежнем решении оставаться в стороне. — А… а мо-можно я с вами по-посплю? — ещё более охрипло. — Конечно. — похлопывая по спине, раскачиваясь то влево, то вправо.  — Мне о-одному хо-холодно и… — судорожно вздыхая. — и… с-страш-шно… мо-можно? Я б-больше не хочу спать о-один… мне плохо без в-вас... д-двоих… — Тебе можно всё. — С-спасибо, что заботитесь обо-обо мне. — И тебе спасибо. — Вы о-оба правда не голодные? Я м-могу… — Не переживай и ложись отдыхать. — проследив за поднявшимся, решившим закрыть окно У Лэем. — А-Лэй, прости, я не бу-буду так себя плохо в-вести. Я правда буду стараться быть хо-хорошим. Правда бу-буду… Налив заблаговременно приготовленный отвар из бамбукового чайника в пиалу, У Лэй сел обратно. — Ты… ты не будешь со-со мной ра-разговаривать, да? — Буду. — поднеся к губам. — Ты-ты будешь с нами с-спать, да? — после того, как выпил. — Естественно. — А когда мы пойдём с-спать? — Сейчас и пойдём. — утерев чужие слёзы. — Хочешь, я тебя заплету? Почему у тебя они в таком бе-беспорядке… — На ночь уже ни к чему. Завтра заплетёшь. — Ты не хочешь на меня смотреть, да? — с пониманием. Шафрановые глаза встретились с обсидиановыми. У Лэй вздохнул, тут же отведя наполнившиеся горячей влагой. Не выбираясь из одних объятий, мужчина склонился к чужой груди, потеревшись лбом в районе истекающего от ран сердца, а потом, осторожно коснувшись этого же места губами, умоляюще прошептал: — Прости, по-пожалуйста. Я не буду так себя плохо вести… — Никогда не буду на господина Хэ долго обижаться. — прижав к себе, продолжительно чмокнул в макушку несколько раз. — Не думай об этом. Всё нормально уже, раз ты пришёл. Да, Сяо Хуэй? Фэн Хуэй согласно промычал, пытаясь вытащить руку, которую зажали. — Не хмурься. — Отвали. — Тебя тоже поцеловать? — В задницу, если только. — безэмоционально. У Лэй цыкнул. — Какой же всё-таки ты пошлый, Сяо Хуэй. — Фу. — возведя глаза к потолку. — Зачем я это представил… — с отвращением. Маленький театр: Непонимающе глядя на стягивающий кожу у запястья браслет, Фэн Хуэй скосил взор на У Лэя: — Это чё? — Чё? — промакивая лицо полотенцем. — Какого хрена? — из-за задравшегося рукава увидел ещё один на гадюке, только без алой нити. — А… ну ты их всё равно сейчас продать не сможешь. Вот я и подумал, зачем добру пропадать? — Ты чё? — догадавшись где третий. — Ничё. Они всё равно уродливые получились. — направившись к выходу. — Никто бы не купил. Да и с нитями Хэ Ши-гэ нельзя. Фэн Хуэй от всей души отвесил поганой змее пинка. Зашипев, мужчина развернулся, пожелав дать сдачи, но на полпути из-за растерянности в тёмно-карих глазах остановился. — Их, кстати, снимать нельзя, потому что мы теперь связаны. Это защитный амулет, и, если случится такое, что кто-то из нас, как и Ши-гэ тогда, угодит один в прошлое, нас тоже отправит. — Ты чё бля? — Его нельзя снимать. Не снимай, а то вдруг мы умрём от этого? — с очень убедительным выражением. — Ты совсем уже? — Я же не разбираюсь во всём, кто знает, какие ты чувства вложил, пока плёл? Вдруг он правда стал магическим? — У Лэй, ты какой-то больной, серьёзно. — оттолкнув с прохода. — Его можно снять только когда вернёмся в настоящее! — крикнув вслед со смешинками в глазах. — Придурок, блять, ты ещё конченее меня. — Я пошутил, они красивые, но продать их всё равно не получится! Кто продаёт первые работы? Только шарлатаны, а Сяо Хуэй у нас не такой! Сам подумай, если ты будешь тоже носить браслет, к тебе в разы возрастёт доверие от будущих покупателей!.. — Это за грехи в прошлой жизни мне такой долбаёб на голову свалился?.. Да? — обернувшись. — Я вроде на тебя не падал. — потирая бедро. — Лучше не подходи ко мне так близко. — У меня задница болит теперь. — Боль от пинков это единственное, что тебе светит. — Поцелуй где болит. Резко обернувшись, Фэн Хуэй собрался придушить гадюку, но что-то пошло не по плану и это бесячее ползучее решило вырыть себе могилу окончательно, заломив ему руки и крепко обняв. Фэн Хуэй ошарашенно распахнул глаза. — Спасибо, что поддержал Ши-гэ. — удушливо сжимая. — Нахер иди от меня! — ошалело. — Наш Сяо Хуэй такой душка! — поцеловав в щёку с благодарностью. — Пошёл нахер! — он только подумал ударить коленом между ног, как У Лэй отбежал на безопасное расстояние, смеясь. — Сука! Никогда не смей делать эту хуйню со мной! — Да ладно, не злись. — подмигнув. — Сука. — с брезгливостью тщательно вытираясь. — Я тебе член отрежу, пока ты спать будешь! Сука ты такая, как же ты меня вымораживаешь! — …