Начало весны. Личунь.

Хао Цяньшао, настоящее. Опущенные веки Фэн Ли полностью закрылись, но не надолго. Он вновь посмотрел на своё расплывающееся отражение в мутной воде пруда в заброшенном саду, после чего повернулся, разглядывая отсыревшую и покосившуюся лавочку. Безжизненность его взгляда могла посоревноваться разве что, с мертвецами. Подойдя к месту отдыха и присев на корточки, найдя углубление от бороздки ногтей, огладил холодную древесину, подумав, что та такая же гнилая, как и души почти всех знакомых ему людей. Бушевавшие в сердце ветра разрезали своими бритвенными лезвиями вот уже как год, и если до того дня он давал себе иногда передышку, то после ураганы не утихали и на минуту. Услышав через шорох дождя звук наступающих на склизкую землю шагов, медленно поднялся. Железные врата со скрипом открылись. Миновав препятствие в виде глубоких луж и доходящей до пояса всё ещё пожухлой травы, Сюй Чжэнсяо склонился. — Приготовления закончены. — глядя на посеревшие полы одежд. С тяжёлым прогремевшим раскатом грома дождь усилился. — Советник Сюй. Мужчина выпрямился, установив зрительный контакт. — Небеса плачут от радости. — обнажая кривые зубы в ухмылке. Сюй Чжэнсяо по инерции оскалился, отчего в карих глазах появился даже какой-то нездоровый отблеск безумного животного подцепившего болезнь и потихоньку теряющего разум. Они обменялись кивками. К ночи все окна и выходы из восточного дворца было приказано заколотить. Воспользовавшись своими полномочиями, советник Сюй также отдал приказ залить подземные ходы, как он выразился, «на всякий случай». С восхождением на престол Фэн Ли наконец сбросил с себя шкуру ягнёнка, как и скинул с отвесной скалы пришедших к власти двадцать пять лет назад людей. И тем не менее, обратившийся жнецом не прославился для потомков ужасной жестокостью, разве что, только для одного поколения заставшего неделю публичных казней на площади.                                   *** Выведший из раздумий вздох заставил застывший тёмно-карий взор моргнуть. Фэн Хуэй перевёл его на сидящего рядом. Голова У Лэя лежала на скрещенных ногах Хэ Ши, а сгорбленный Хэ Ши не переставая плёл ему косички, потом их расплетая и вновь собирая. В который раз задержавшись на измазанном в засохшей крови воротнике, теперь обнаружил, что и шее самую малость досталось. Облизав уголок губы кончиком языка и вдохнув носом, аккуратно позвал, а когда Хэ Ши замер, спросил: — Позволишь? — указав на одежды. Дождавшись кивка, сел боком. Широкая приставленная к стене низкая кровать без ножек скрипнула. Смочив платок небольшим количеством воды из фляги, приводя в порядок, подумал, что будь этот мужчина обычным человеком, то наверняка бы уже сошёл с ума от постоянного напряжения и бьющих по сознанию как капли проливного дождя по крыше событий. Выдохнув ещё раз, и, остановив движение пальцев, Хэ Ши выпрямился немного, чтобы его подбородок, почти касающийся груди, не мешал. В этой не очень тесной, а даже какой-то просторной комнате, а точнее камере, из звуков было только их дыхание и тихое сопение набирающейся сил змеи, а из света – наполненная красной ци массивная лампа на противоположной стене. Фэн Хуэй пришёл к выводу, что снаружи стоит заглушающий звуки барьер, ну, либо, что здесь звуков нет в принципе, как и запахов. У Лэй очнулся примерно два часа назад, но смог продержаться в сознании около пятнадцати минут, пять из которых ушло на успокоение им же Хэ Ши, пять на объяснение Фэн Хуэем положения дел, и ещё пять на принятие благодарности за защиту Дун Фэна от священного животного. Он оттёр самое выделяющееся пятно, после чего вывернул ткань на чистую сторону, и промокнув теперь и её, склонился к шее, сначала приложив, в это время оглядывая пристальнее кожу на предмет следов, хоть и зная, что, если они и были, то уже давно зажили. Когда испачканное перестало быть таковым, насупился. Их взгляды встретились. — О чём думаешь? — шёпотом. — М? — слегка удивившись. — Не бойся. Тёмные брови приподнялись. — Или ты не боишься? — Сейчас я думал, не сделал ли хуже… вода холодная, а здесь достаточно зябко… — хмуро. — Всё хорошо. Фэн Хуэй кивнул и убрав платок, упёрся в стену, вытянув ногу, а вторую притянув к себе. — А ты о чём? — повернув голову. Хэ Ши пожал плечами. — А ты почему не боишься? — Они не имеют права судить людей. — А за себя почему не боишься? Или тебе известно какой может быть приговор? — Ничего мне неизвестно. Мне говорили, стражи времени не имеют права вмешиваться в паутину ткача. — Обманули? — невесело усмехнувшись. — Не могли меня обмануть, это истина. — Значит всё-таки не твоя паутина, а госпожи Шао. Стражи времени терпимее людей и вечностей? — Хаоюй… мне кажется… я почувствовал… — сведя брови. — Как будто я почувствовал энергию. — Хочешь сказать, этот страж тоже вечность? — Я не знаю. Не уверен. — Если так, все стражи – вечности? Тогда, как до них дослужиться, раз они выше вас? Быть может, нарушившая заветы вечность подвергается наказанию, и из мира людей, переходит… ну… я не знаю, туда, где мы?.. — прыснув. — Я только сейчас об этом подумал… ещё недодумал… — щурясь. — Имеете в виду, все стражи бывшие нарушители? — Первая мысль. — Не думаю, что так. Наказание вечностей… вряд ли могут быть настолько тяжёлыми. — Но убивать вас не станут. — Нет. — отрицательно покачав. — Точно нет. — Быть может… у них есть способность забирать ваши способности, которые дают вам право перемещаться в прошлое? Эм… не навсегда, может на какое-то время, пока не исправитесь или заставят возвратиться обратно и исправить на всё как было? — Второе вряд ли. — А быть может, приговор включает в себя отбывание наказания под заключением? — наблюдая за пальцами, перебирающими багряные пряди. — Мне кажется, этот завет… не предполагает подобного. — Так ты всё же знаешь какой нарушил? — Предполагаю. Просто… мне говорили, что они смотрят на проделки вечностей сквозь и вмешиваются только, когда людям грозит опасность. Стражи времени защитники людей. А заветы всё это… просто… больше слова. Я помню завет: «Не плети нити для низшего». Это… если бы я вернулся в прошлое и… убил бы… или начал превращать жизнь в страдание… ну… Жоу Чжи, тогда, когда он ещё ничего со мной и матушкой не сделал. Есть ещё завет равновесия, но это… они не имеют права чего-то мне… запрещать, ну… — посмотрев в тёмно-карие глаза. — Не думайте, что мне специально наговорили всякого, чтобы я считал себя вседозволенным. Я… да и любая вечность может наплевать на завет, если нарушено равновесие… внутри семьи. Если люди… забрали родное… вечность имеет право… — Я понял. — Ещё… равновесие… барьера. Допустим… если бы… я специально сделал так, чтобы воплощения, которые не имеют к этому предрасположенности могли выходить за стенки. Покидать барьер могут только «умные»… в них меньше тяги к кровожадности. Агрессивных сдерживает энергия, а не интересующихся тем, что за барьером, неспособность развить эту возможность. Ещё… ордена. — Ордена? — Людской мир поделен на чёрное и белое… до сих пор, хоть и все делают вид, что нет. Чёрное это люди без ци и вольные заклинатели, как мы с вами, грубо говоря. Если бы я начал делать… что-то… что способно угнетать заклинателей в орденах… — Что за привилегии? — с отвращением. — Я не помню этот пункт. Ну что-то такое. Ну… нельзя нарушать баланс. Вот… возможно… меня поймали за это, так как в столице с вашей помощью был подорван источник светлой ци. — Мгм… — струну на шее, всё это время проседающую всё глубже, наконец отпустили. — Больше не знаю. Хаоюй, я вообще не понимаю, с какого чёрта они вдруг взялись меня судить? Кто они, а кто я? Через какую толщину стекла они смотрят на мои поступки и где же они нашли прореху, когда я родитель эмоций и если они защитники людей, то я защитник эмоций. Я защищаю эмоции. Они людей. Это я судья, а не они. Я оберегаю их эмоции… — потерев запульсировавший болью висок. — Да это я их засужу… пусть только по-попробуют… — Плохо стало? — Моя голова болит ещё с утра. То есть… она болит последнюю неделю… очень… сильно. — прикрыв глаза. — Может приляжешь и поспишь? Мужчина отрицательно промычал. — Ты говорил, твоя голова болит из-за того, что много думаешь. Не думай? — хоть и понимая, насколько это тупо звучит в данной ситуации. — Я… — глубоко вздохнув. — Я постараюсь. Я стараюсь, Хаоюй. — поджав губы. — Хочешь, сделаю тебе массаж, как и ты мне, когда она… ну… болит? Наблюдая, как тот пытается найти подходящую и удобную позу около двух минут, но так в этом и не преуспевает, предложил: — Ложись на мои ноги, а Лэй-гэ пристрой рядом. Хэ Ши последовал совету. — Давай, Хэ Ши-гэ, отдохни немного, а то так и до срыва недалеко… — отодвигаясь ближе к концу. «Очередного». — Так ты можешь нарушить барьер? Когда чужая голова легла на бедро, Фэн Хуэй приподнял ту чуть, вытащив все косички и аккуратно сложив поверху. — Может расплести? — глядя, как на живот укладывают багряную макушку, истолковал молчание за согласие и нежелание развивать тему. — Мне не туго. — обнимая мужчину за плечи. — Но если хотите, я не против. Мне нравится такое. Очень нравится. — Тогда расплету. Веки с чёрными ресницами опустились. Лицо Фэн Хуэя полностью расслабилось, когда он начал медленно, нить за нитью освобождать сплетённые меж собой пряди. «Вот и близится конец нашего довольно долгого путешествия, да?» «Скорее всего тебя просто вышвырнут из прошлого и запретят на какое-то время сюда проникать? Если, конечно, всё так, как ты говоришь и они не станут применять какие-то… близкие к людским наказания. Надеюсь, всё будет хорошо с тобой, ты наконец встретишься со своей семьёй. С людьми, которых любишь. Это славно и здорово. В самом деле рад за тебя от всего сердца. Увидишь госпожу, и, возможно, даже отца. Дядю. Мудака. Такой исход хорош, ведь, чем дольше мы будем в прошлом, тем больше ты будешь страдать. Тебе пора уже перестать страдать, Хэ Ши. По-моему, за этот год ты приближался к порогу столько раз, сколько не приближался за все двадцать семь лет. Светло-лиловые губы снова натянулись в слабую улыбку. Утопая в какой-то завладевающей сознанием пустоте, Фэн Хуэй вспомнил своё поведение ещё год назад, и, сравнив с нынешним, понял, что стал ещё более жалким. «Я ведь цеплялся за протянутую мне палку с самого начала, когда подо мной даже дно было. Тск. Попрошайка». Наступающее чувство долгое время чаще ощущалось таким далёким, хоть он и всегда себя осекал, утверждая, что то никогда и не отдалялось, а стояло за спиной. Он осознал только сейчас, когда его загривок начали царапать когтями, насколько же оно было обманчивым. «Долгие дни и ночи я испытывал всё, что угодно, но не одиночество. Я перестал «быть» одиноким ещё тогда, когда увидел тебя в массиве. Я даже не был одиноким тогда, когда меня полоскала за слова и поступки гадюка. Я не был одиноким, когда душил тебя. Не был одиноким, когда ел вашу еду и спал под вашей крышей. Тогда, когда ко мне присасывалась гадюка. Тогда, когда ты обнимал меня. Я даже не был одиноким, когда ты смотрел на меня, как на изверга. И хоть я своим существованием доставлял одни помехи, это не мешало мне не чувствовать одиночество. Не мешало вам терпеть меня. Будь у меня золото, я бы обязательно вас наградил, но, блять, у меня не то что нет лишнего ляна, у меня его вообще нет». «Наконец-то ты избавишься от груза. Я итак взял много, верно, Хэ Ши? Взял достаточно много. Ты же любишь помогать обездоленным, вот и мне помог. Не переживай, Хэ Ши, что тебе нужно я отдам, если это у меня и вправду есть. Так что считай моя благодарность за твою… заботу. — хмурясь. — Отдам или откажусь. Поэтому переставай уже… делать всё это с собой. Тебе итак боли хватает. Думай о себе. Глупый». Через десять минут закончив с косами и сложив все нити в нагрудный карман Хэ Ши, Фэн Хуэй сначала размял ему немного надбровные дуги, после чего запустил ладони в мягкие волнистые волосы, поцарапав кожу головы острыми ногтями по всей окружности с минуту, с настоящей улыбкой наблюдая как разглаживается нахмуренный лоб. «Двадцать два года существовать, чтобы потом один год жить. За такое можно было и головы лишиться». «Мне кажется, это куда лучше, чем вкусный обед и сладкий ореховый десерт. Наесться до отвала чужим присутствием. Очень насыщает. Сполна. Интересно, как скоро я проголодаюсь…» Хэ Ши открыл глаза. — Я вам не солгал. — М? — Я не знал, что… появится третий самец. Я сам… испугался, когда увидел. — хмурясь. — Всё в порядке, я так и понял. — Правда не лгал. Фэн Хуэй вздохнул. — Я лжец, но я не лгал. — охрипло. — Для чего мне было это скрывать? — Хэ Ши-гэ, я понял. — вкрадчиво, расчёсывая волосы по проборам ногтями. — Не думал я так. — И вообще меня застали врасплох… из-за того, что я не успел что-то предпринять, мы теперь здесь. — А когда бы ты что успел? — Если бы я не молчал, а хоть как-то возразил… вам холодно, да? — Нет. — У вас губы какие-то... синие… — Из-за освещения. — массируя подушечками пальцев глубже висков. Хэ Ши поднял руку осторожно коснувшись щеки тыльной стороной ладони. — Тёплая. — трогая теперь вторую, а потом лоб. — Правда не замёрзли? — Правда. — успокаивающим тоном. Хэ Ши издал ещё один тягостный вздох. — Мне кажется ты всё-таки боишься. — заметив в омутах то, что невозможно скрыть. — Это вы боитесь. — вернувшись к щеке. Не став отрицать, Фэн Хуэй пожал плечами. — Ничего они мне не сделают. — убрав нависающую на глаза, короткую прядь за ухо. — Оковы не дают воплощению показать себя, но у меня его итак нет. Он себя обезопасил, а не нас ограничил. Вы чего?.. Кто они такие, чтобы меня о-обижать… — Это не одно и то же? Хэ Ши отрицательно угукнул. — Первостепенно обезопасил себя. Остальное уже… — А на нас, чтобы тотем не использовали? — А на вас, чтобы вы не вспылили и не бросились меня защищать. — От кого? — От заключения. — слабо улыбнувшись. Фэн Хуэй усмехнулся. Изначально он и вправду ни на шутку перепугался во-первых из-за гадюки, потому что решил, что эта штука на ногах может как-то навредить невостановившемуся ядру, а потом, когда настала очередь Хэ Ши успокаивать его, он начал терзаться из-за наказания, понимая, что сам никто перед высшими, и, если ещё от твари, животного или человека может что-то предпринять, то здесь Фэн Хуэй в полной мере осознал своё ничтожество. — Ци вы можете пользоваться, и духовного зверя можно призвать, как и оружие, но всё это бессмысленно. Сбежать отсюда даже если и получится, нас всё равно найдут. Как я и говорил. — Кто тебе про всё это рассказывал? Тот, кто здесь был? Или есть какие-то свитки? — почёсывая затылок. — Я не знаю откуда он осведомлён, так как не спрашивал, но мне просто провели небольшой урок. — Фан Ча? — Почти. — кивнув, прикрыл веки. Тёмно-карие глаза сощурились сильнее. Хэ Ши все ещё держал руку на щеке и не думая её убирать, продолжая поглаживать так же, как в его волосы продолжали зарываться. — А как действовал тот яд? — всё-таки спросив, массируя за ушной раковиной. Хэ Ши снова посмотрел на него и Фэн Хуэй перестал кусать губы. — В другом случае Дун Фэну было бы проще перегрызть ему глотку, но всё, что он делал, это удерживал. Да и Лэй-гэ… поделился… со мной. — прогнав врезавшийся в подкорку образ пытавшегося защититься. — Не так как Лань Мэй Гуй. Он стремительнее, соответственно и страданий меньше. — голосом куда тише, чем до этого. — Два месяца? Опустив руку, Хэ Ши заморгал. — Лэй-гэ сказал. — Мг. — Самое долгое возвращение? — Я вернулся не через два месяца, а раньше, но в себя пришёл через два. Понадобилось время на восстановление. Яда во мне нет. Всё хорошо. — повернувшись на бок к стене. Поняв, что тему развивать не планируют, пришёл к выводу молча выплачивать долги за прежнюю полученную заботу. И он вполне справлялся с этим заданием на протяжении ещё пятнадцати минут, любуясь профилем, и даря ласку, но будь то тяжесть в груди или же не дремлющая совесть, выглянувшая из завалов колотого льда и снега, когда берега подмыло, его настроение снова пошло на спад. Фэн Хуэя привычно начала пожирать вина за предыдущие поступки и мысли. — Хэ Ши. — шёпотом, проверяя уснул ли, огладив теперь щёку. — Что, Хаоюй? — не открывая глаз. — Прости меня за всё. Я… со зла всё делал, и не понимал как себя вести, не знал. Я… в здравом уме никогда ничего не стану… и ты, кстати, прекращай себя винить во всём тоже. И ругать. Ты хороший. — возвращая фразу, поджав губы. — Плохой. — Для разных людей будешь разным. Если для кого-то плохой, стоит задать вопрос, а хорош ли тот, кто нарекает тебя плохим. — Получается плохой. — Ты про себя? Хэ Ши выдохнул. — На себя не распространяется. Хэ Ши-гэ, мне нравилось, как раньше ты защищал себя всегда. От всего и от каждого. Всех считал неправыми, продолжая себя защищать. И ты был прав. Ты любил себя. А сейчас ненавидишь. И ты не прав. Люби себя. — сузив веки, очерчивая острую линию челюсти. — Люби себя. Ты не тот, кто может себя ненавидеть. Люби себя назло всем. Делай, как раньше. Это эгоистично с моей стороны, но я бы хотел знать, что ты не будешь подвергать себя плохой участи из-за ненависти к себе. Защищай себя от себя, Хэ Ши. Как я понял, ни у кого над тобой нет власти. Абсолютно ни у кого. По-настоящему такой, которая запретила бы тебе измываться над собой. Ты никого не слушаешь ещё хлеще чем кто-либо другой не слушает тебя. Ты властен над другими, но безвластен над собой. Но ведь по-настоящему власть над собой есть именно у тебя, а вместо того, чтобы защищать себя, ты начал забивать себя камнями. Ты сам начал рубить себя топором. Ты тот, кто всегда должен стремиться к своей защите, но точно не к угнетению. — Я был глупый тогда. — Нет. Ты был собой. Это не глупость. Глупо поступаешь иногда сейчас, а раньше наивно, но это не отнимает твоего очарования и отваги. — Одно и то же ведь. Я и тогда… себя корил. — глухо. — Разное. И вообще я очень восхищался таким тобой. Я восхищаюсь Ши Сянь Хэ. И ещё ты всегда был милым. И в семь, и в семнадцать, и в двадцать семь. «Всегда был таким, кого хочется приласкать взаправду, как зверушку». — Не знаю, как объяснить, но когда видишь милого котёнка или щенка, такое же чувство возникает, хочется затискать сильно. В семь хотелось… забрать от этого… кошмара, и чтобы, когда в глаза смотришь, не видеть того, что пришлось пережить. В семнадцать уберечь и сберечь… а в двадцать семь смотришь и ужасаешься с того, насколько ты разнишься с тем собой, но тем не менее желание-то не перестаёт преследовать – не видеть в глазах ужаса. И тяжело, потому что… никуда от него ни деться. Ты правда хороший. Я не люблю, когда лгут, но как скажет Лэй-гэ, а с чего вообще мне кто-то должен говорить правду и раскрываться, когда я сам весь заколоченный?.. — прыснув. — Мне нравится как ты продолжаешь тянуться, несмотря ни на что. Я не тот человек, который имеет право наставлять на «держаться до конца», но Хэ Ши-гэ, иногда ты начинаешь задыхаться и из-за испуга не можешь ухватиться за протянутую тебе руку, но давай не будем обманывать самих себя, от берега-то никто и не отходил. Под нами дно. Ты тонешь не потому, что идёшь к глубине и не умеешь плавать, а потому что сам этого хочешь. В твоём случае заставляешь. Перестань так делать. Тебя семья твоя ждёт. Сколько людей тебя ждут, разве им не будет грустно и больно, если они тебя лишатся? Серьёзно прекращай. Все так любят Ши Сянь Хэ, что им делать, когда его так долго не будет? Что им делать, когда вместо улыбки и твоей радости, они будут видеть тебя трясущегося из-за монстра, которого ты же и выдумал и который тебя уже так ранил, что живого места нет. Ши Сянь Хэ так любит выдумывать монстров и обязанностей съедающих его. И для чего? Фэн Хуэй наконец подвёл разговор к той точке, откуда уже не будет возврата. Вообще-то он никогда и не хотел его заводить сам, но так как время было ограничено, ему хотелось поскорее завершить уже все связи и избавить мужчину от прицепившегося к ноге себя тянущего ко дну. — Хэ Ши-гэ, а ты… — осёкшись, потому что подобравшись, Хэ Ши уткнулся ему носом в живот, обнимая за пояс. — Чего ты? — очень ласково. Хэ Ши ничего не ответил, только крепче сжал, судорожно всхлипнув. И если до этого он без всякого стеснения трогал голову, волосы, шею, лицо и иногда спину, то сейчас Фэн Хуэй не знал, куда деть свои руки. Пустой взор переместился к гадюке. «Твоей упёртости и толстокожести тоже следует позавидовать. Хотелось бы мне, блять, как и тебе, не думать что выгляжу жалко и позорно». — Хэ Ши-гэ, вам обоим пора уже научиться ставить на первое место себя. Для вашего же блага. Проблем было бы куда меньше. Не понимаю, почему вы всегда так издеваетесь над собой, когда часть проблем можно решить тем… В этот раз причиной сбивания с толку и прерывания монолога стало то, что обнимающий его поднялся. Фэн Хуэй решил, что тот хочет вернуться на своё место, но вместо этого Хэ Ши почему-то приблизился к лицу, а потом принялся целовать в щёки. Так же крепко, как и несколько раз это делала гадюка. От этих поцелуев в ушах и глотке кто-то заскрёбся, желая выбраться наружу. Тёмно-карие глаза распахнулись после пятого завершающего и опалившего дыханием уголок губы. Фэн Хуэю не хотелось показательно стереть остатки тепла, а захотелось вырезать наделённую воспоминаниями кожу и спрятать эти участки в каком-нибудь месте, чтобы та не утратила свой внешний вид, а потом, каждый вечер доставать и смотреть, но ни в коем случае не трогать. Не стирать. Он не знал, для чего больше ему нужно было выполнить этот акт, для сохранности тёплых воспоминаний дающих смысл продолжать держаться, или же для видимой и постоянно напоминающей причине гласящей о том, насколько двуличным, жалким и неблагодарным он может быть. Фэн Хуэй в самом деле никогда не хотел кусать руку, которая его кормила, но иногда ему очень хотелось это сделать, потому что в ином случае такого влекомого куска во рту больше и не будет. Иногда, чаще раньше, ему хотелось этого человека так до невыносимого «громко», что он ловил себя на мысли взять его силой, и сейчас, по приближении к тому завершению пути, от воспоминаний с изначальным планом ему захотелось разодрать себе не только руки, лицо, или шею, но и даже оскопить. Два слегка поблёскивающих взгляда вновь встретились. — Ты чего… Хэ Ши-гэ? — не своим голосом. — Спасибо вам. — За что? Хэ Ши обнял теперь одной рукой за шею, впервые на его памяти прижав к себе так сильно, оставляя внутри послевкусие крепости, а не хрупкости объятия. Он опять поцеловал в щёку только теперь задержавшись чуть дольше. — Спасибо. — шёпотом, в самом деле почти перестав думать. — Спасибо. Спасибо. Спасибо. — завершая каждое слово поцелуем то в щёку, то в волосы. — Спасибо. Большое спасибо. Очень большое спасибо от сердца. Из души спасибо. Мне так повезло с вами… спасибо. Спа-си-бо. Спасибо, Хаоюй. Прибняв и тяжело вздохнув, запихнул куда подальше рвущееся из глотки «не за что благодарить», очень жалея, что у него нет смелости приобщиться к традициям не относящегося к нему, мысленно усмехаясь, что истратил всё своё бесстыдство на гадюку. — Вы всё-таки за-замёрзли. — уткнувшись в закрытую воротником плотной рубашки шею носом. — М? — хрипло. — Вам холодно. — Тепло. — каким-то грустным тоном, сведя брови. — Вам холодно. Вам так холодно… — Не холодно. Я не такой мерзлявый, как ты. «Хэ Ши-гэ, скоро перестанет тянуть. Обещаю». Сидя вот так вот в обнимку, разглаживая волосы у затылка, желая прожечь спящего в надежде на то, что эта гадюка откроет глаза и прикажет ему «ответить благодарностью на благодарность», Фэн Хуэй через какое-то время не выдержал и просто коснулся губами височной доли головы. В этот момент он понял, что к сопению и тихим всхлипываниям уже давно добавился ещё и участившийся стук его сердца. Выдохнув, Фэн Хуэй уже собрался отстраниться, но передумав, поцеловал ещё и в щёку с нитями. — Спасибо тоже за всё. — после этого взяв руку с пояса, приложил тыльной стороной ладони к своему лбу. — Спасибо. — сощурившись. — И извини. За всё. Снова извини.                                     *** Окуная руку в тёплую воду, высоко её поднимая и после отпуская, мужчина тоскливо загребал мокрый песок. Белые одежды в некоторых местах были порядком измазаны в точечных пятнах, но тот всё продолжал копошиться, словно ища золото. Когда одна из капель всё-таки брызнула в уголок изогнутого месяцем века, остановился, повернув голову. Рыба вдалеке выпрыгнула на поверхность озера, исчезнув в синеве с громким всплеском. — Шу Цуй! Сияющий ярче, чем звёзды на небе, только что прошедший мимо юноша развернулся: — Да, дядя? — щурясь. — Прибавил мне работы? Не переставая улыбаться, тот кивнул. — В какой отсек ты их поместил? — Самый нижний, дядя! Под землёй! Брови надзирателя приподнялись. — Одна комната? — Конечно! — Не ходи пока к наставнику, он погрузился в медитацию. В этот момент всё сияние поблёскивающей изумрудно-стеклянной травы погасло. Была ли смена атмосферы связана с зашедшим за облака солнцем или с чужим изменившимся настроением, сразу и не поймёшь, но Шу Цуй совершенно точно перестал улыбаться, скрыв клыки. — Потом отчитаешься. — подбадривая. — Через пару дней. — Но нарушителю нужно вынести приговор… — Я не буду собирать судилище пока Хэн Цинши не выйдет. — швырнув очередную порцию песка, только уже вглубь озера. — Спасибо, дядя! — тут же воспряв духом. — Пустяки. Иди отдыхай. Ты хорошо потрудился. — отвернувшись, переставая обращать внимание. Вынужденно сменивший свой маршрут Шу Цуй уже не с такими гордо расправленными плечами ушёл. Опустившись на спину, надзиратель уставился в небо. Ярко-алые карпы на рукавах из-за влаги стали такими же тусклыми, как и его глаза. Он вдохнул и выдохнул, скрывая ладонью вернувшееся солнце. — Бум. — моргнув. — Бум. Судья стучит в барабан. — Бум, бам. Судьба выносит приговор. Бум-бам! Бам. — зажмурившись. — Бам! И меркнет всякий людской взор… бум-бам, бум-бам… бам-бам-бам-бам! — с нарастающей резкостью в шёпоте, левой рукой отыгрывая ритм на бедре. — Судья выносит приговор… и меркнет всякий людской взор… пока судьба выносит приговор. Бум-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам! Бум-бам! Бам-бам! Когда судья поступки ваши нитя́ми чрез своё нутро прошьёт. Бам-бам-бум-бам! Бам-бам-бум-бам! Страшна гряда в наш дом зайдёт. Бум-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам, когда судья в ошибке выносит приговор. — уронив руку.