Начало весны. Личунь.

Постукивая тростью по полу, Ци Гуань не выдержал звуков соприкосновения стекла о стекло, прикрикнув: — Перестань и сядь! Не собрав и половины осколков, мужчина смиренно последовал приказу, сев на обитый шкурой стул рядом. На порядком намокшем подоконнике блестели капельки влаги, да и в комнате стало достаточно промозгло и сыро, хоть и с момента, когда в несчастное окно полетела тушечница прошло только пять минут. — И ты сядь! — обратившись к ссутуленному Дун Фэну. Но сколько бы он ни сверлил фигуру, чей рост превосходил его на полторы головы, тот обратился статуей, так и не шелохнувшись. — И ладно бы вдвоём сговорились, но ты! — ткнув пальцем в Фанчу. — Даже не намекнул! Даже ты! — Предвестник знал ведь с самого начала. И, если до этой фразы Ци Гуань выглядел разъярённым настолько, чтобы крушить всё вокруг, то сейчас бушующая песчаная буря в его глазах обратилась в ничто, и бывшие кружащиеся песчинки, так и норовившие забиться в нос, глаза, уши и рот, моментально осели. Его удушающая аура стала в разы опаснее последствий попадания в зыбучие пески. — ЗНАЛ, Я ЗНАЛ!! — повысив голос, да так, что от этого крика пронзило болью в ушах у каждого. — Но этот Ци надеялся, что мои люди намекнут мне, когда мои щенки соберутся у меня за спиной решив нагадить!! Я верил тебе!! — сгорбившись, тыча ручкой от трости в грудь. — Верил тебе, а что получил в итоге?! В ушах набатом звучало битьё колотушкой по бронзовому диску. — В конце концов, Предвестника же тяготила эта вера в меня противоречащая его естеству. — не поднимая головы. Ци Гуань распахнул веки. — Спасибо за урок, дружище! — по-звериному оскалившись. — Спасибо за урок! Я наделил тебя этой верой и позволил себе верить, потому что ты не человек, но господин Чёрный Феникс отвесил мне пощёчину, отрезвив! Ты предал меня так же, как и предают люди! Спасибо за урок! — театрально поклонившись, взмахнув рукой снизу вверх по дуге. — Спасибо, дружище! Теперь-то я тревожиться не стану! Вечность вечность, не предаст! А вечность человека, на раз-два! Дружище, ты возьми иголочку из моего урока, чтобы не напороться так же, как и я! Установка человек человеку не друг всем ясна, вечность человеку не друг, тоже, так может и вечность вечности когда-нибудь руку оттяпает, а то и что побольше?.. Мужчина в буро-красных одеждах хмуро свёл брови: — Мы не люди. — Да вы ебанутые просто. — словно делая открытие. — Конкретно. Ты единственный клочок здравомыслия в вашей семейке, на учителя я уже давно не возлагаю надежды, но ты конечно меня так здорово подъебал. — усмехнувшись с самого себя. — Тряхнуло хорошенько! Ещё и змеиный клан приплели! — Змеиному клану итак было известно. Ци Гуань кинул во второе окно трость, но никто не дёрнулся от громкого дребезга. Переступив с ноги на ногу, чуть не упав, он схватился за спинку стула, раскатисто рассмеявшись. — Я понял! Понял, что ты считаешь себя правым и поступившим, как надо!! Это ведь не ты клялся сберечь Ши Сянь Хэ от смерти, не ты! Этот Ци понял!! Сам проебался! Спасибо за уроки! Дун Фэн отмер и подняв трость, протёр гладкую древесину подолом плаща от стеклянной крошки, вернув в руку. — Этот Ци сказал «сядь». — с едкостью, встретив чёрный взор. — Не надо стоять над душой с таким видом, будто не оправдал ожиданий и сейчас раскаиваешься! Тебе плевать! — к концу охрипло гаркнув. — Плевать! Плевать на людей! Как и всем вам! Не лицемерь напоказ! Ненавижу это, знаешь же! Дун Фэн продолжил исподлобья смотреть в испещрённые кровяными прожилками карие глаза своими такими же. — Щенки поганые. — его веко задёргалось. — Поймите нашу мораль. — тихо отозвался Фанча. — Что мне ваша мораль, когда за стеной распотрошённый труп?! Что! Мне! Ваша! Мораль?! Молодцы, ребята, справились! — ехидно похлопав по плечу решившего, по всей видимости, залезть своим взглядом в душу. — Молодец, Джуничи! Я горжусь! Что ж ты сразу лекарем не переметнулся? Вон, Гуэй Хун стал бы хорошим наставником и пресмыкаться перед ненавистным человеком не нужно! Нашли кого слушать, пацана, мечущегося от горячего к холодному! Всё время обжигается, но как управляемая своими обязанностями марионетка продолжает окунать руки то в лёд, то в кипяток! А потому что ему плевать! Обморожение или ожог! Что так, что так больно! «Другого выбора у него нет!» И вместо того, чтобы поставить ему мозги на место, и смешать два чана, указав середину, и что, оказывается, можно мыть руки в тёплой воде, вы продолжаете потакать его жертвенности! «Он же Правитель!» — ударив железным кончиком по полу. — Вы сами же своего Правителя и угробите нахрен! Вы, вечности! Продолжайте подчиняться! Изумительно! Ну, подумаешь, помер?! Вернётся же, да?! — повернувшись в сторону Фанчи. — И плевать, что их обоих могли сожрать с костями! Как новенькие возродятся, зато наберутся опыта, так что ли вы думали вместе с Бэй Юем? Вы оставили осколки и что, и где, блять, они?! — Он их как-то иссушил, но не сжёг. Желваки Ци Гуаня заходили ходуном. — Его Величество оценил их характеристики, и позволил Господину вернуть полученное в одиночку. Для нас это важно не вплетать в узы посторонних. Этот человек подарил господину Дуну и Хэ ракушку, а им было жизненно необходимо отдать ему жемчужину, хоть и есть шанс изрезать свои руки. Но на крайний случай… Ци Гуаню впервые захотелось избить одного из своих учеников, но учителя не впервой. — Ты тоже иссушил? — вернув внимание на всё так же безмолвно смотрящего. — Он не иссушал. — Какой толк от ваших осколков и мнимой заботы, когда его всё равно начали жрать? — Осколки судьбы активируются только, когда впереди лишь неминуемая гибель. Я получил именно из осколка господина Дуна импульс энергии, но он… Ци Гуань поднял руку, прекрасно зная, что, если продолжит выслушивать, то просто захлебнётся или кровью или желчью. — Передай учителю привет. Пламенный. — глубоко дыша. — Свободны. Встав, Фанча низко поклонился, направившись к выходу. — Ты тоже. — искоса взглянув, когда дверь закрылась. — Проваливай. — и, находись сейчас он не в гостях, то ни за что бы ни ограничился на разбитых окнах, разрушив и пару комнат. — Что ты хочешь от меня теперь? Проваливай! — сквозь зубы. — Раньше надо было так смотреть! Заглянул так заглянул! Да как вовремя, чтобы опозориться перед другими и разочароваться в вас! Пройдя к шкафу и открыв, Дун Фэн достал кувшин вина. Усевшись в кресло у окна, Ци Гуань вытянул ноющую от выкручивающей боли ногу вперёд. Он сбросил с себя шкуру, которую только что накинули на плечи, случайно опрокинув и чарку. — Ţaèrta shxa! — вскинув голову. Из-за резкого движения изумрудная подвеска на лбу слегка съехала. Он полностью её сорвал, чуть не кинув в дверь, но вовремя опомнившись, положил себе на колени. Дун Фэн поднял шкуру и отряхнув, проделал прежнее действие, а Ци Гуань снова скинул. И это продолжалось около трёх минут. Всякий раз, встречаясь с пустым взглядом, мужчину пробирали мурашки и тот не знал куда ему от него деться. — Этот Ци не хочет тебя видеть! Что тебе нужно теперь от меня? — удивлённо, потому что щенок не стал убирать руки сразу, поэтому показывать свой характер стало проблемнее. — Не твоё дело, в чём я хожу, уйди! — Вы смертный. — угасше. — Да ладно? — шокировано, словно слышит впервые. — Мы не хотели, чтобы вы умерли. — с трудом шевеля посиневшими сухими губами. — Сколько мне лет и сколько тебе? Я за свои ни разу не помер! Проваливай! — почти что гавкнув. Утерев только-только собравшуюся около уголка слезу, Дун Фэн снова открыл рот, но всё, что из него раздалось так это надрывный скулящеобразный плач. Мужчина совершенно точно не мог проживать ту пожирающую изнутри боль от приведших решений к такому губительному исходу «молча и стойко», когда рядом оказался человек, ставший для него куда больше, чем просто наставник. Ци Гуань закрыл глаза, выравнивая дыхание. Посвистывающий шорох залетевшего ветра занёс с собой ещё и далёкий волчий вой, заставив огонь на свечах задрожать так же, как и задрожал согнувшийся, уткнувшийся лбом чуть выше предплечья Дун Фэн. Время шло, но это существо и не думало от него отлипать, сильнее нависнув уже всем весом, жалобно всхлипывая. — Скажи, насколько нужно быть тупыми, чтобы отправиться в Священный лес в одиночку? — шёпотом. — Насколько нужно быть тупыми, позволив помыслить, что Хасэгава не догадается? Насколько? — сведя брови от последующего хрипого завывания. Шёлковая лёгкая ткань одежд на левой руке задралась, когда та легла на затылок. Из-за напряжения мужчина начал кивать, утешающе похлопывая. Как только перед глазами предстала увиденная совсем недавно картина, у него резко закололо в животе от разлившейся боли в кишках, как будто те протыкали копьём изнутри. — Надеюсь выводы тобой сделаны. Люди хороши, когда дело касается выживания, потому что у них жизнь одна. С тебя спросу нет. — скривившись ещё и от секундного ощущения, будто его нога это кусок льда. — Этот Ци тебе говорил уже давно, кого нужно ненавидеть в первую очередь. Подавляющее большинство людей за свою жизнь вцепятся в глотку и пока противник истекает кровью, ни за что не отпустят, вы же ограничиваетесь малым и просто подставляетесь. Сколько бы ни думал, понять ваши выгравированные, скрипящие на костях устои не могу. Если дело касается выживания, не примини обратиться к недостойным и наплюй на гордость. Понятное дело, возродиться всегда можно, но мне ли тебе рассказывать о последствиях этой жертвенности? Этот Ци же не просто так взял вас к себе и не сбагрил обоих вечности, кинувшей своего предназначенного в пасть червя, почему же я не стал этого делать, ты не задумывался? — Мы… п-просто… просто-о-о… не хотели лишиться вас из-за… — Я не щенок, а вы щенки! Если я каждому рассказываю, что мои щенки выросли в волков это не значит, что вам нужно в это верить. Как были щенками, так и остались. Какими бы острыми ни были ваши клыки, всё равно, открывая рот вы просто гавчете. «Чжао-гэ, вот же ж, ты с улицы волчат забирал, но я превзошёл тебя и пригрел на груди адских псов, чья кровожадность зависит от их настроения. Три – один, Чжао-гэ, три – один». «Как скоро они перегрызут мне глотку, а потом и всем людям, обратив в пыль всю мою многолетнюю дрессировку?» «Сколько в них ни вкладывай, они всё это сжирают, а благодарность мне лишь отрыжка». — После серьёзных падений коленные чашечки очень сильно болят. Жаль, что ты не понял моих слов и прислушался к другим. Уж что-что, но в бездумной, жестокой и бездарной жертвенности вам равных нет. — захотев придушить Чжао Фухуа, ведь тот вполне мог бы давать уроки «как лучше жертвовать собой, чтобы посильнее болело». — Иногда целей можно добиваться с меньшими жертвами, но вы, привыкшие страдать и держаться за «если со мной что и случится, то не навсегда» постоянно выбираете мешок набитый иглами, игнорируя существование с перьями. Для чего? Чтобы потом захлёбываться в слезах и вместо верёвки душиться виной? — Но вы не вернётесь… — обречённо. — А я и не собирался никуда уходить. — рыкнув. — Только тупой не поймёт, что вы упадёте. Бэй Юй не тупой, он жестокий. Жестокий к себе. И в жестокости этой жестокости не видит, потому что привык добиваться своих целей даже «если руки надо изрезать!» — выплюнув последнюю фразу с ярко-выраженной мимикой этого самого Бэй Юя. — Мой г-господин такой же… — Вот именно! Ты зачем ему в этом потакаешь?! Хотя бы сопротивляйся, чтобы задумывался!                                         *** Ляо Сяо смотрел на надкушенное яблоко, держа во рту небольшой кусочек, боясь, что тот постигнет участь предыдущего – встать в горле и почти вызвать удушье. Мужчина всё же направил силу в челюсти, принявшись жевать. Из-за порывистого ветра капли дождя били по стеклу, будто они промокшие до нитки путники желающие во что бы то ни стало достучаться до хозяев одного единственного места, где можно спрятаться в эту холодную и дождливую осеннюю ночь. Но сколько бы те ни стучали умоляя впустить, хозяевам было всё равно. Вытерев сажу с пальцев, и стараясь не задерживать внимание на позывах выплюнуть всё обратно, с усилием проглотил. Через десять минут он всё же справился с несчастным маленьким яблоком. Его веки одновременно задёргались и закрылись, после чего открылось левое, а за ним и правое. Кое-как подняв дрожащие руки и собрав волосы в низкий пучок, тяжело и протяжно вздохнул, заметив, что каким-то прядям всё же удалось улизнуть. Поборов усталость, так же медленно накинув тёмно-зелёный халат поверх нижних коричневых одежд и забрав настоявшуюся кашу, направился на второй этаж, заодно по пути гася все свечи. Только оказавшись в комнате Ляо Сяо понял, что застрявшее в глотке было не яблоком, а блуждающим сгустком тревожности, который сейчас собрался раздробить его рёбра вместе с лёгкими. — У Лэй. — нахмурившись. Уходя отсюда полчаса назад он всё же добился того, чтобы мужчина лёг и тот, вроде бы даже начал засыпать, но вернувшись, снова обнаружил его стоящим на коленях перед кроватью. Поставив на табурет чашу, Ляо Сяо сел на краешек. — Будем есть. — скользнув по щекам со слишком острой прорезью скул. — Будем, У Лэй. Иначе Ши-гэ меня поругает, что я не следил за тобой. — осипше. — Не хочу. — шёпотом. — Надо. — понимающе. — Не могу. Вздохнув и собрав ложкой пшённую кашу, с всё тем же хмурым выражением поднёс к губам: — Постарайся. У Лэй, надо. — морщась. — Существует слово «надо», даже, когда его пересиливает «не хочу». Нам надо поесть. Ты, в отличие от него, не вернёшься. Поэтому надо. Лекарь сказал «надо». Я сказал «надо». Твоя мама сказала «надо», твой отец сказал «надо», твой старший брат и младший сказали «надо». Наш любимый Хэ Ши-гэ тоже говорит «надо». Ты заболеешь. Давай, я не прошу объедаться до отвала, хотя бы раз в день ешь. И воду пей. Все губы потрескались. У Лэй лишь слабо мотнул головой. — Если ты доведёшь своё сердце скорбью, мне что ему говорить? — поставив обратно, опустившись коленями на шкуру рядом. — Прости, не уследил? Ничего, нового найдёшь? У Лэй, по-хорошему мне нужно тебя вырубить и делать это каждый раз, как ты будешь приходить в сознание до момента, пока он не вернётся. Либо же настоять, чтобы тебя отсюда забрали. — не видя напротив ничего кроме беспросветной боли. Шафрановые глаза с каждым днём становились всё тусклее и тусклее и, если раньше они горели так отчаянно ярко, то сейчас, как будто бы смиренно доживали. — Ты не веришь нам? У Лэй ничего не ответил. — Давай ложку я и ложку ты? Зрение размылось, Ляо Сяо поспешил утереться, шмыгнув носом. — По-твоему, мы бы оставили… чтобы… чтобы тебя обманывать? Влили в него ци или чё блять, лишь бы гнить не начал? Просто дали тёплую уверенность, чтобы потом нахуй окунуть в ледяную воду? Все вокруг сговорились, а потом, бля, просто пойдём его сожжём или закопаем? — нервно прыснув. — Да, пошли, давай! Раскусил! Деваться теперь некуда, пошли сожжём и в землю пепел закопаем, а потом рядом посадим дерево, пусть вырастет заново! Чего горевать-то теперь?! Отмучился! Ну бывает, бля, люди умирают! Случается, сука, проклятье! Плечи У Лэя затряслись и Ляо Сяо, понявший, что его резко понесло куда-то не туда притянул эту раскалённую, не походящую температурой тела на человека железную печь к себе. — Прости-прости. — сначала погладив, а потом похлопав по спине. — Если нужно, буду говорить хоть ежеминутно, что вернётся к тебе. Не в следующей жизни, не во сне и не в бреду. В этой жизни. Вернётся и всё у вас с ним будет замечательно. Он тебя любит, ты знаешь? У Лэй заплакал уже навзрыд. — А ты его? — сильно щурясь из-за нарастающего распирания за грудиной. Мужчина согласно промычал, выбравшись и уткнувшись лбом в окоченевшую ладонь. — Брат Сяо обещает. Он слова на ветер не бросает. Никогда. Если брат Сяо сказал, значит так и будет. Вот… Ши-гэ… так же… так же плакал, ещё сильнее, а я… — давясь болью в горле. — Я ему говорил, этот У Лэй обязательно… обязательно тебя полюбит в ответ. Ну как нашего Ши-гэ, такого доброго и хорошего не полюбить? Понимаешь? Я разве сказал ему неправду тогда? — Господин Хэ-э-э… — саднящим голосом скуля, прикладываясь то к ледяной ладони, то к запястью губами. — Господин Хэ-э-э… что мне сделать? Что я могу сделать? Господин Хэ, ты правда вернёшься же, да? Ты правда вернёшься? — Можешь поесть. Поспать. — бессильно упёршись затылком. — А уже когда вернётся, согреть. Не обижать и любить. Это всё, что от тебя нужно. Вроде не сложно, змейка? — выдохнув. — Моя бабушка… умерла… Я её любил, а она умерла. Я любил господина Хэ… — Не на-навсегда. — сильно хлопая себя по щекам. — Не навсегда. Хэ Ши-гэ не может умереть. Не может. — Я… я… — Я тоже любил… своего деда. — поджав губы в кривой улыбке. — И… это блядски пиздецкое чувство понимаю. Жить, а потом в один момент вспоминать об утраченном. Да. — растирая кожу теперь ногтями. — В такие моменты пиздец как внутри дерёт. Ну как так… вроде… человек, которого ты любил, который тебя воспитал и дал в жизни всё, что мог… улыбался, смеялся, ел, пил, любил, грустил… блять… страдал. И тут он умирает. — набрав воздуха сквозь зубы. — Ну… жизнь и смерть естественны. Брат, они живут в наших воспоминаниях и сердце, понимаешь? Пока мы живы, они тоже. Пока мы страдаем из-за них, они… они уже… учатся жить заново. Да. Точно. Вот эгоисты, бросили нас, да? — рассмеявшись. — Я по первой задавал вопрос, а ты чего меня с собой-то не забрал? Эй, деда, а как же я? А как я без тебя? Я же тут никому не нужен. Так неправильно же. Но это наша участь. Мы люди, брат, а люди умирают. Но зато… зато нам повезло… у меня друг и брат, у тебя возлюбленный не человек. Вот… хоть его не лишимся, да? Вот он не эгоист, а все остальные эгоисты. Как её звали? — Лу… Лу Сянму… — Госпожа Лу Сянму, ты эгоистка! — выкрикнув. — Ляо Цзи, и ты тоже эгоист! Ты, блять, эгоист, как и моя мать! Оба эгоисты! Сукины эгоисты… — смеясь через слёзы. — Так что, брат, потихоньку мы ведь научились жить тоже… без них… Я вот… вообще… представляешь, впервые… на человека… — его руки затряслись от воспоминаний. — Пиздец. Убил. Пиздец. Вот тебе и судьба. Не ядом, так руками. — Ч-что? Ляо Сяо повернул голову, пытаясь хотя бы немного распознать черты. — Ешь давай. — прикусив язык, мгновенно придя в себя. — Ешь. Достав платок из кармана и как следует высморкавшись, Ляо Сяо вдохнул носом поглубже. — Полегчало как будто. — утирая глаза. И хоть на душе тот в самом деле испытал немного облегчения, мужчину зазнобило. — Давай, покормлю тебя. И себя. Одну тебе и одну мне. Фэн-гэ готовил. Вкусно готовил. Он всегда готовит вкусно. — запихнув в рот. — Бляха, она уже остыла… — пока он пережёвывал мелкие крупинки растекающиеся сладостью, к горлу вновь подобрался ком. Теперь уже ударив себя по щеке, Ляо Сяо захныкал, проглотив, тут же зачерпнув ещё. — Вкусно. Самая вкусная каша в моей жизни готовится всегда одними руками. Я бы смог её съесть в одиночку, потому что нравится. Я очень люблю эту кашу, но поделюсь с тобой, потому что ты мой брат, и потому что тебе это тоже нужно. Понял? Давай, поешь. Мне итак огребать от Ши-гэ за тебя, не прибавляй больше проблем Сяо-гэ.                                  *** Наблюдая, как парящие частицы огненной ци соприкасаются друг с другом, испуганно мечась, не зная, куда деться и к кому пристроиться только чтобы холодное вновь стало тёплым, Дун Фэн протянул руку, поймав самый тусклый и отбившийся от остальных огонёк. Кожу сразу обожгло от попытки защититься. Сгусток ци выбросил всё своё тепло, исчезнув, так и не подарив себя тому, к кому хотелось больше всего. Он повернул голову, взглянув сначала на У Лэя, чей вид напоминал ушедшего из жизни куда больше, чем у человека рядом, а потом на Хэ Ши. Бледно-синяя впавшая в особо нежных местах кожа начала понемногу «оттаивать» и, хотя дорогое ему сердце всё ещё не билось, энергия продолжала прикладывать к этому все свои усилия, наращивая утраченное и попутно излечивая. Души живых ни на секунду не переставали болеть, словно по натянутой леске соединившихся в одном горе кто-то прыгал. И прыгал не нарочно, совершенно не подозревая, что в этом месте сейчас нельзя ни играть, ни дышать, ведь любое колебание заставляет леску врезаться глубже, разнося душевную боль повсюду. Двое будто поменялись местами и сейчас Дун Фэн как никогда чувствовал нарывами налетающую сквозь собственную чужую. Сразу две. Того, кто, держа ледяную руку в своей, так и не смог уснуть и того, кто, лёжа сбоку от него на соседней придвинутой вплотную кровати, проснулся. Кусая нижнюю губу клыком, мучаясь и мечась, так же, как и жёлтая ци, Дун Фэну очень хотелось преодолеть внутренний запрет и вывалить всё как на духу. Рассказать о прожитой жизни от начала и до этого момента, рассказать обо всех страхах и тайнах, о каждой мысли, о каждой ране, но чем больше слов на языке вертелось, тем сильнее проявлялось желание его откусить. «Если бы я мог вас ослушаться, мой господин, ваша жизнь изменилась бы в лучшую сторону?» «Быть может, расскажи я всё, и избавь от слепоты других, вы наконец скинете с себя заледеневшую кожу?» «Сколько вы ещё будете плыть по течению, не затопят ли вас воды?» «Хочу уже вас на берег». «Судьба протянула свои объятия, вдев нить в того, чьё сердце мягкое настолько, чтобы можно было использовать его как подушку». «Такому чувствительному человеку, как мой господин, достался довольно чуткий, такой, какой способен вас понять и принять. И это видно. Но сколько уйдёт времени, если вы боитесь, выбрав путь томиться до безобразия долго?» — Ты ведь не тот, кто заставит моего господина истекать кровью? Чутьё меня не обманывает? Шафрановые глаза медленно открылись. — Береги себя. Человеческая жизнь хрупка. Как только твоя лампа жизни окажется потушена, заблудший в ледяной пещере, так сильно старавшийся выбраться из оков к солнцу, потеряет ориентир. С твоей смертью исчезнет и смысл существования для него. Храни жизнь. Молю, только храни жизнь. Лишись ты жизни, он лишится всего. — отведя взор на мгновение из-за колющего жжения в груди, а потом вернув. — Вы поругались. Ты способен понять где чьей вины больше, чтобы в дальнейшем такого не допускать. За всё время я ни разу не ругался с ним настолько, что меня не хотели видеть. Мой господин порою вредный, порою чего-то не видит, пока как следует не объяснишь, но он умеет принимать свои ошибки, умеет принимать ошибки других, напрочь забывая причины, если пришло раскаяние. У Лэй закрыл глаза. — Всё это притворство. Поэтому я и сказал тебе тогда, чтобы ты не приближался. Даже если ему больно, он предпочтёт болеть рядом. Будь всё иначе, господин бы сбежал. И не вини себя. Наша вылазка не была чем-то незапланированным. Ему даже не нужно было напрягаться, чтобы из моря лавовой боли выцедить определённые чувства, потому что бездонное дно олицетворяло страх, замыкающие берега ознаменовали горе, а наполнено оно было абсолютно бурлящей виной. — Убивая себя, ты убьёшь его. Делай с этой информацией что хочешь. — криво усмехнувшись. — Ты же не предатель, У Лэй. На твоих плечах моя вера. Не заставляй тебя из-за этого впоследствии возненавидеть. За каждым твоим шагом я буду следить. Чем больше ты знаешь, тем больше моего внимания к тебе. Я всегда смотрю. Даже если ты не видишь – я всё вижу. Моя ненависть никогда не будет забыта. В счастливом событии не окажется радости. Она поселится там, где раньше разрывало сердце, а голову будет раскалывать осознание неправильности. Страх перед опасностью обернётся страхом делать минимальное – открыть глаза или встать с постели. Сильный станет слабым, сытый голодным. Как только ты взял его руку в свою, я тебя сразу унюхал. Можно сбежать, пока запах не до конца въелся, потому что с ним легко не получится. Обдумай, как следует, действительно ли человеку место в нашей семье. Так ли важно и нужно тебе в неё попасть, подумай. Если же ты всё же решишься, имей в виду, твоим ненавистным другом станет смирение. Если в тебе нет смирения, даже не лезь. Оставь всё так. Поругались, ну, пришёл несколько раз помириться, не приняли тебя, пострадал немного, да забыл. Нашёл себе невесту, и дело с концом. Пусть он думает так, чем вы продолжите укреплять связи, а уже потом от разрыва ему придётся не только заживо себя освежевать, но и до костей выскоблить. Готов к трудностям, оставайся, возникла секундная мысль «а что, если?» – уходи. Видя бегущие ручейки безмолвных слёз, Дун Фэн выдохнул, аккуратно отвернувшись от уткнувшегося в его плечо носом, осторожно соприкоснувшись с бледным виском губами, целуя и чёрные волосы. Глазные яблоки шпарило кипятком, пока те медленно намокали. — Плывите по своему течению. Вмешиваться более не стану. И не смей господину жаловаться на угрозы. Я ещё не начинал.                                         *** Осторожно поглаживая от предплечья к запястью поверх ткани, У Лэй всё время замирал от того как под бледной кожей напрягались желваки. Землю за окном уже во второй раз засыпало снегом. Из-за занявшейся со вчерашнего вечера затяжной метели не утихнувшей и к утру, этот, по всей видимости, останется лежать до весны. Буря выла гнетуще, иногда забрасывая в окно мокрые скопления, отчего создавалось ощущение, будто склизко свистящие звуки издаёт тот самый монстр снаружи, скребущий когтями по стеклу. Пребывая долгое время в подвешенном ожидании, израненное полыхающее естество У Лэя, как ему казалось последнюю неделю, слегка подугасло, а извергнувшаяся лава застыла, чему в большей степени послужила полная уверенность в том, что надежда не просто иллюзия, а настоящая реальность, но стоило тому только увидеть редкие движения подёргивающихся пальцев или нахмуривания аккуратных бровей, как изнутри выбрасывалась новая порция, обжигая и раскаляя только-только зарубцевавшийся слой. Вот и сейчас, заметив лёгкое наморщивание уже на носу с горбинкой, задержал дыхание от яркости этих испепеляющих чувств. И как бы Ляо Сяо и заглядывающая ежедневно семья У ни старалась, У Лэй всё же потерял в весе. Одежды, которые раньше определённые места нет-нет, да обтягивали, теперь просто висели мешком. Особенно сильно осунулось лицо и поменялся взгляд. Просидев в такой позе ещё около двух часов, думая, почему тогда всё так произошло, он отмер, услышав звон колокольчика. В эти семь дней У Лэй уже не отказывался от еды и питался как следует, даже иногда просил добавки, но комнату покидал только, когда его посылали мыться и когда раз в неделю приказывал Дун Фэн. Тогда У Лэй сидел на первом этаже целый час в страхе, ожидая палача, который вот-вот должен отрубить голову. У Лэй поверил в чужую вечность далеко не сразу, моментами продолжая считать, что все эти люди, в числе которых были и самые близкие, как и сказал Ляо Сяо, издеваются над ним и его потерей, выбрав для утешения и удерживания недопустимо зверский способ. Первая и единственная мысль во время пробуждения после событий двухмесячной давности была с надеждой на кошмарный сон, но открыв глаза он увидел Дун Фэна. Следом огненный шквал осознания выжег до пепла, после возродив, и не давая опомниться, выжег вновь. У Лэй давно обдумал возможный ход судьбы, что этот связанный со смертью, проникший в его сердце и разум мужчина, однажды на неё напорется, и напорется не на закате лет, а в самом расцвете. Он сделал выбор ещё тогда, когда разрешил такой непозволительной мысли родиться в голове. У Лэй понимал, что уходить из жизни вслед за тем, кого не знаешь и года большая глупость и ошибка, что чувства в один момент могут увядать и затухать, понимал, что этим решением принесёт горе любящим людям, но ещё У Лэй понимал, что не вытянет этой утраты. Он знал, что не сможет справиться с фактом, что конкретно этого человека больше нет. Нигде. И не будет. Сколько раз ни просыпайся, господина Хэ больше не будет. Как и совместного будущего. Неважно какого. Радостного или печального. С ссорами или в идиллии. С конечной усталостью и расставанием или с разросшимися, укоренившимися вглубь земли, как корни многовековых деревьев чувствами. Сердце У Лэя взаправду было донельзя мягким, на нём не было месту тверди, способной выдерживать настолько обширную и изматывающую боль. И даже если впечатлением тот был твёрд и стоек как гора, то только той, в которой кипит магма. Да даже найди он в себе силы не наложить на себя руки, сознание всё равно отказалось бы поддерживать жизнедеятельность, запустив процесс долгого и изнуряющего самоуничтожения. Этим решением молодой господин У конечно же поделился со своей дорогой матерью, отчего и стал думать, что его таким образом захотели подвязать, чтобы впоследствии поставить на ноги. Через ещё час У Лэй поужинал холодным грибным супом с бобами, лапшой и обжаренной в соусе свининой. Была ли причиной столь плотная еда или благоприятные прогнозы, но сегодня он уснул сразу, не пребывая во тьме сознания до полуночи, прежде с позволения Дун Фэна попросив скорого возвращения у господина Хэ поцелуем в висок. Ещё ему позволили послушать сердце господина Хэ. Даже показали, что никаких ран нет ни на животе, ни на груди. У Лэя выбросило из крепкого и успокаивающего сна болезненным криком родного голоса. Оставшееся утро и примерно до вечера на всю усадьбу раздавались далеко не человеческие вопли и плач одного создания познающего отголоски нарастания кишок. В перерывах, когда спазмирующая боль отступала на мгновения, он не испытывал передышку, потому что чувствовал, как из живота и груди кто-то хочет выбраться, усиленно ломая рёбра, чтобы использовать их как таран. И всё это сопровождалось заливанием лавы внутрь костей. Дун Фэн подпустил У Лэя к Хэ Ши через сутки, когда боль притупилась и тот уснул, проспав плюсом трое, иногда просыпаясь, снова начиная плакать и говорить, что ему очень больно. В такие моменты Дун Фэн забирал его себе, но когда мужчина жаловался на холод, тут же с наставлениями возвращал. Как только Хэ Ши оказывался в горячих объятиях страшившегося не то, что сжать, но и дышать рядом, тот начинал недовольно ворчать и просить, чтобы обняли покрепче. После четырёх бессонных ночей организм У Лэя не выдержал напряжения, поэтому он уснул. Ему снилось, как комья земли засыпали человека, которого он обнимал. Снилось, как любимого человека пожирают черви. Снился полуразложившийся труп, а потом скелет. Снилось, как этот скелет пытается выбраться из Огненной горы с такими же криками, как и слышал совсем недавно, но его засасывало воронкой всё глубже и глубже, в конечном итоге полностью поглотив, но даже тогда стенания не исчезли, а доносились из под толщи с бурлящими отзвуками. Вырваться из непрекращающейся череды кошмаров, становившихся с каждым актом завершения жизни изощрённее, помогла залечившая глубокую рану на сердце ласковая улыбка с ямочками на щеках и радостных глуховатый смех. Чувствуя, как его щёк касаются прохладные пальцы, У Лэй открыл глаза встретив настороженность смотрящих на него блестящих от слёз обсидиановых. Шафрановый взор какое-то время наблюдал. Веки со склеенными от влаги ресницами опустились, спрятав то, что отражало всю душевную и физическую боль. — Хэ Ши-гэ. — сломленным, умоляющим шёпотом. — Хэ Ши-гэ, а ты можешь больше меня никогда не бросать? — тяжело задышав. — Можешь… пожалуйста… больше… никогда не бросать меня? Пожалуйста… Можешь?