Начало весны. Личунь.

Наблюдающий за истязанием мужчина, не ожидавший столь мощного удара, а за ним и глухого стона, вздрогнул. Металлический наконечник разорвал последний слой одежд, оставляя на бледной коже обширную бороздку окровавленной, треснувшей плоти.   Кнут снова свистнул, повторно ударяя по обнажённым острым лопаткам. Желваки Люй Бу из-за сжатых челюстей заиграли, он остался стоять на месте.  Мужчина никогда не испытывал удовлетворения, смотря за подобным зверством. Никогда.  На протяжении пятнадцати лет, если не каждую неделю, то хотя бы каждый месяц, этого человека одинаково нещадно избивали как за малейшие безобидные провинности, так и за настоящие ошибки.  Раньше нельзя было сказать, что удары Хувэя Шу имели разделения на «удар для ребёнка», «юношу» или «взрослого», нельзя было сказать, что он когда-либо намеренно сдерживал гнев, нельзя было сказать, что имел жалость к собственному ребёнку, но Люй Бу смог поменять это мнение. Потому что в последние два года Хувэй Шу словно не осознавал, что сила в его руках и продолжительность наказания способны оставить только заимевшую молодого императора империю без правителя.  Хувэй Фэнъе всегда сносил эту боль молча и стойко. Всегда. Всегда сносил любые унижения. Сносил проклятия и ненависть от отца.  Лично узнав Хувэя Фэнъе в его семь лет, узнав о его судьбе, семнадцатилетний Люй Бу стал испытывать к нему глубокое сострадание. Хувэй Фэнъе привязался к своему телохранителю очень быстро, впоследствии став называть старшим братом, а Люй Бу никогда не возражал. Ему это даже нравилось. Особенно нравилось после восхождения Хувэя Фэнъе на престол.  Хувэй Фэнъе часто говорил ему, что, как только у него появился брат, отец прекратил избивать его кулаками и ногами, ограничиваясь лишь духовным оружием.  Впервые услышав об этом, Люй Бу всю ночь проплакал за этого ребёнка от страха, беспомощности и безысходности, последующие несколько дней пребывая в ужасе.  Этот худой, даже немного болезненный с виду мальчик делился с ним своим, как он тогда выразился, маленьким секретом, с такой радостью и благодарностью.  К великому несчастью, со временем чужая улыбка перестала вызывать тёплое чувство. Люй Бу знал, с чем это связано, знал, но всегда боролся с появляющимся отторжением.  — Гнусная, проклятая дрянь!  Дзинь! — Поганое отродье!  Дзинь! — Неблагодарная свинья!  Дзинь! Когда кожаное оружие поменяв направление обвилось за шею, потянув тело к хозяину, Люй Бу не выдержал.  — Отец-Император! Смилуйтесь! — упав на колени.  Хувэй Шу не взглянул на говорившего, но пришёл в себя. Сердце колотилось донельзя громко, а глядя на какое-то время недвигающегося, похожего на труп мужчину, которого протащили целый чжан, Люй Бу и сам задержал дыхание.  Дзинь!  — Отвратное проклятое создание!  Дзинь!  Со следующим ударом выступающий подбородок окрасился багрянцем.  Видя страх и тревогу в испуганно глядящем на него, лежащий на боку попытался успокаивающе улыбнуться, обнажив испачканные в крови зубы и щёлку между ними.  Рассмотрев скатившуюся слезу, Люй Бу окаменел.  Дзинь!  — Столько лет я вкладывал в тебя знания, а ты решил, что можешь меня игнорировать? Ублюдок, не понимаешь что из-за твоих паскудных действий весь наш род будет гнить в земле? Дзинь! — Вместе с родом Хувэй вырежут ещё и клан Тао!!  Дзинь! — Подохнут все!  Дзинь! — Возомнил себя умнее отца? Сколько раз в день я тебе говорил никогда не использовать проклятую способность?! Дзинь!  — Уродливая скотина! — сплюнув на пол.  Люй Бу позволил себе выдохнуть, когда кнут отозвали, но его всё равно продолжило бить мелкой дрожью.  — Поднимайся!  Хувэй Фэнъе кое-как встал на колени, склонившись так низко, что лоб почти касался пола.  — Кто позволял тебе выходить в свет с этими глазами, ублюдок?!  — Отец-Император… Его Величество находился в саду без слуг, лишь со своей женой. Я провёл его в западный дворец дорогой без слуг. Никто не видел Его Величества. Помилуйте. Это моя вина.  Хувэй Шу наконец посмотрел на Люй Бу, шумно выдыхая через рот. Он уже хотел махнуть рукой, отдавая приказ скрыться с глаз, как услышал тихое «Я не ублюдок». Ему даже сначала подумалось, что почудилось.  — Я не ублюдок. — с достоинством чуть громче повторив.  — Что? — больше с удивлением, чем с гневом. — Хувэй Фэнъе не ублюдок. Хувэй Фэнъе рождён в браке от женщины, чей свет озарял когда-то ваше сердце. — сглотнув. — Её почившее Императорское Величество, Цянь Жуянь, была известна мудростью, милосердием и непоколебимой преданностью Императору Хувэю Шу и империи Хао Цяньшао. Она происходила из княжеского дома Цянь, известного своей честью и верностью традициям. Матушка Цянь – Хранительница-целительница, добродетельная душа, вылечившая в раннем возрасте множество взрослых мужчин, женщин, детей и скота при нашествии на империю болезни смерти. Рождённый ею Хувэй Фэнъе плод любви священного брака, наследник не только трона, но и всех лучших качеств своих родителей. Говорить о Нас в таком тоне, значит не уважать и осквернять не только Матушку-Императрицу, но и Отца-Императора. Я не ублюдок. — чистым, но ребящим на протяжении всей речи голосом.  Губы Хувэя Шу изогнулись.  — Ребёнок рождённый от ведьмы не может являться не ублюдком. — с холодной едкостью.  — Её Императорское Величество, Цянь Жуянь, была известна мудростью, милосердием, непоколебимой преданностью Императору Хувэю Шу и империи Хао Цяньшао. Она происходила из княжеского дома Цянь, известного своей честью и верностью традициям. Матушка Цянь – Хранительница-целительница, добродетельная душа, вылечившая в раннем возрасте множество взрослых мужчин, женщин, детей и скота при нашествии на империю болезни смер…  — Молчать! Я сказал ты ублюдок рождённый от ведьмы! Мой брак с ней проклят, как проклят я, проклят ты, и проклята вся империя! — тыча пальцем. — Твоё рождение принесёт моей империи погибель! Ты несёшь погибель! Ты проклятое дитя! У тебя глаза ублюдка! Ты метка демона! Твоя мать ведьма! Она нарочно смешала нашу кровь, чтобы понести дитя погибели! Она нарочно меня околдовала, чтобы изничтожить любое упоминание о нас!  — Что ты несёшь, отец! — вскинув голову, охриплым окриком. — Что ты несёшь?! — Молчать! Обезумел? Где набрался смелости перечить мне?!  — Вы сами выбрали мою мать! Сами влюбились в её красоту и добродетель! В её чистое сердце! Одурманили своим вниманием и приволокли в этот гадюшник! Как смеешь называть Нас ублюдком, когда Мы дитя Вашей любви?!  — Я любил её до тех пор пока она не родила мне меченого демонами ублюдка, пока не забрала у меня возможность продолжать род! — с ненавистью.  — Вы плохо заботились о ней! Плохо любили и она умерла! Вы убили мою матушку своей нелюбовью! — его уже трясло от сдерживаемых рыданий. —  Вы её убийца! Вы сами себя прокляли, осквернив мою матушку! Вы не смогли иметь больше детей потому что предали мою матушку! Вы плохо её любили! Вы плохо любили меня! Это ваше наказание! Все ваши неудачи и страдания лишь наказание за вашу немощность в любви! Кой выбрали богиню, нужно было её беречь и любить, а не таскаться в покои к наложницам! Как вы могли пренебрегать первенцем? Как вы могли в один и тот же период думать о других детях?!  — Закрой рот, дрянь! Она умерла рожая ублюдка! Тебя!  — Вы сами её выбрали! Вы взяли её себе в Императрицы, но вы плохой муж, поэтому ваша жена умерла! Умерла моя матушка! Ваша нелюбовь оставила меня без материнского присутствия! Не приходи она ко мне во снах, как бы я дожил до момента пока не повстречал свою жену?! Я бы умер без материнской любви! И тогда наш род действительно сгинул бы!  — Ты дитя бездны! Ты проклят! А за тобой будет проклят каждый не только на этих землях, но и во всём мире! Ты погибель!  — Я дитя любви! — чуть ли не хныча. — Я! Дитя! Любви! — вырывая слова из самой души. — Дитя! Любви! Хоть и преданной вами! — сдавленно. — Я жизнь этой Империи! Я её продолжение! Я отец и сын моей Империи! Я люблю Хао Цяньшао и неминуемо продолжу её цветение! Прекратите меня унижать!  — Тогда почему ты родился уродом? Почему ты проклят?!  Хувэй Фэнъе спрятал лицо в ладонях, через надрывный плач выкрикнув:  — Моя жена говорит я красивый! Хнык… — всхлипывая. — …хнык… Хватит мне лга-а-ать! Хватит лгать, хватит лгать, хватит лгать, хватит лгать!  — Она тоже ведьма! — с усмешкой. — К чему приведёт этот союз знаешь? А я тебе скажу, вы породите ещё одно проклятое дитя и оно знаменует конец Империи! Всё будет именно так! Моя жизнь это расплата за её грехи в прошлой! Судьба послала мне в покои ведьму! Аха-ха-ха-ха!  Мужчина прекратил едко хохотать из-за разрезавшего пространство жёсткого голоса.  — Не сметь оскорблять мою жену.  Карие глаза чуть ли не полезли на лоб.  — Пошёл вон! — в его руке материализовалось духовное оружие. — Пошёл вон пока не придушил!  — Не сметь никогда оскорблять мою Тао Сиши! — гаркнув ещё громче. — Не сметь!  Люй Бу ошарашенно застыл, когда Хувэй Фэнъе схватил за летящий на него металлический наконечник, рывком дёрнув на себя, роняя Хувэя Шу перед собой на колени.  — Никогда не смейте оскорблять мою Тао Сиши! — полностью выдрав, поднимаясь. — Не сметь оскорблять мою матушку, Цянь Жуянь! Не сметь оскорблять моего ребёнка!  Дзинь!  В этот момент в груди Люй Бу что-то треснуло. Именно тогда горячая, склизкая чёрная субстанция навсегда измазала преданное прежде сердце в недоверии, страхе и сомнениях.  Хувэй Шу посмотрел на глубокий след в разломанной плитке от собственного духовного оружия, подчинившегося другому, а потом в горящие злостью, обрамлённые белоснежными ресницами, тёмно-карие глаза.  — Не сметь. — взирая сверху вниз, тяжело дыша. Вся его шея, как и подбородок, были в крови. — Никогда. Не сметь.  Духовное оружие вернулось в хозяина, а Хувэй Фэнъе,  сделал несколько шагов к выходу, прежде чем потерять сознание от боли, и, если бы не подоспевший вовремя Люй Бу, мужчина однозначно разбил бы себе голову от падения навзничь.                                          ***  Хэ Ши лежал на животе, устроив голову поверх скрещенных рук, рассматривая чётко очерченную крепкую челюсть гревшегося под солнцем мужчины.  В зелёной траве, на которой они отдыхали, совсем близко мягко сверчали сверчки.  Уже около получаса пребывая в тишине, Хэ Ши то накручивал пальцами выбившиеся из косички шёлковые каштановые прядки, то просто поглаживал поверх уха, с которого те и спадали.  Когда он слишком протяжно вздохнул, Фэн Хуэй повернул голову, приоткрыв изогнутые глаза.  В этот момент задремавший У Лэй лёг на бок, обняв Хэ Ши со спины.  Прочитав по спокойному взгляду, что тот разгадал о его любопытстве и по выражению поняв, что ему позволяют говорить, Хэ Ши ещё раз вздохнул и улыбнулся, стирая этой своей ласковой и виноватой улыбкой глубокую грусть с лица.  — Хаоюй… а почему ты убил… того человека?  Не ожидая услышать именно такого вопроса, Фэн Хуэй вскинул тёмные брови. Его веки даже округлились.  — Ну… того советника… Жоу Чжи.  Справившись с удивлением, Фэн Хуэй поменял позу, тоже ложась боком, укладывая голову в изгиб локтя.  — Какое у тебя мнение на этот счёт?  — Я думал сначала вы отомстили за обиды прошлого. Но… вы же говорите, что вас никто не… ну… В общем… потом думал, что отомстили за обиду чужую… тоже прошлого. Но недолго. Вы же… как-то говорили, что плевать вам. Вот я думаю-думаю и не знаю, где правда. Наверное я больше склоняюсь к сильной злости.  — Так и есть, он меня разозлил. Иногда я становлюсь… — поджав губы с очередной банальности, кашлянув. — …монстром?  Хэ Ши сощурился.  — Я могу держать злость в себе долгое время, но иногда случается, когда не могу. — прыснув. — Я мерзкий, такой же, как и почти все люди.  — Нет. — недовольно насупившись. — Ты самый лучший. — поглаживая по голове на каждое изречение. — Самый красивый. Самый умный. Самый заботливый. Самый…  Фэн Хуэй зажмурился в улыбке, уже подумывая закрыть от смущения и уши.  — Самый хороший. — с лёгкой застенчивостью. — Хаоюй, вернись ты в прошлое, твои действия не изменились бы?  — Ты про душу?  — Мг. Если тогда вы совершили из-за злости, и если бы вы знали, что вы это совершите, вы бы снова её уничтожили?  — Да. — говоря правду.  Хэ Ши кивнул.  — Снова.  — А если я тебя… так разозлю?  Фэн Хуэй перестал улыбаться.  — Так не разозлишь.  — Но если представить?  — Я представил. Не разозлишь.  — А можно узнать, как он вас разозлил?  Тёмно-карие глаза вновь открылись.  Сердце Хэ Ши замерло.  — Больше чем ложь, я ненавижу предательство. Ненавижу, когда предают. Мой поступок можно оправдать такой великой целью как расплата за прежние грехи, но совершая злодеяние, я не думал о столь благочестивом. Я ведь уже говорил об этом? Я вымещал свой гнев за веру, которой у меня даже не было. За веру, в которую верил не я. За преданную веру, но в конце концов, это было лишь вымещением гнева. Вот и всё.  — Он… как-то…  — Да. Исходя из его слов – да. И… — выдохнув.  Фэн Хуэй нерешительно смотрел на Хэ Ши, размышляя над дальнейшими действиями, и, соответственно, словами.  Ему было тяжело говорить, да и думать, если честно, тоже, но ещё тяжелее было видеть чужое расстройство, и знать, если он продолжит умалчивать, то, скорее всего подобное послужит этому человеку как проливной, удобряющий ядовитые посевы дождь.  — Меня разозлила его ненависть. И то, как он меня назвал. Я был не согласен с ним.  «Хоть и всегда знал, считал, что я мерзкий не только внутренне, но и внешне, в тот момент я… не был согласен с его словами».  — Вот я и боялся, что какая-нибудь мелочь может меня спровоцировать так же с тобой… — О… — Но… — цыкнув. — Это прошло. Так что не бойся. Как бы я ни разозлился, я ни за что не переломлю шею беззащитному котёнку, попавшему мне под руку. Со временем для меня ты стал именно таким. Я знаю, твоя беззащитность не совсем правда, но… твои ноги могут отняться. Туман пропасть. Ты можешь… мог страдать от болей в желудке пока из твоего рта льётся кровь… ты убийца, я знаю, знаю о твоих разных сторонах, поэтому так уверяю. Я не стану мучить тебя. Не хочу. Хоть я ублюдок, но опускаюсь до низостей редко. Я научился справляться с собой, можно сказать? Да и тот ублюдок… я его не знал. Откуда бы у меня взялась хоть крупица мягкости по отношении к нему? Не сравнивай себя и других.  — А что вы можете со мной сделать, если я вас сильно разозлю? Если вы рассматриваете меня как беззащитного, давайте просто представим?  — Ничего я не сделаю. Меня Лэй-гэ сразу изобьёт. Я уже убедился. — хмыкнув. — Не переживай. Тебя охраняет змей-защитник. Никакой двуглавый разозлённый лис не справится с его мощью в желании защитить.  Хэ Ши приблизился, протискиваясь на плечо, опаляя открытую шею своим дыханием.  — Никакой вы не ублюдок.  — Не разозлишь. — ласково. — Я уверен в этом.  — Максимум что могут сделать котята это мешаться под ногами, испачкать ваш дом или съесть вашу еду, конечно за такое вы можете его наругать или от злости за шкирку выбросить на улицу, но у меня больше возможностей испытать грани вашего терпения.  — Ты в самом деле боишься, что я тебя убью и захочу уничтожить душу? — с пониманием и горечью.  Хэ Ши отрицательно промычал.  — А что? Боишься, буду ругаться?  Мужчина закивал.  — Я же говорил не буду. Не хочу.  — Это пока. Вот стану вам надоедать, и начнёте.  — Не станешь.  — А если я попрошу у тебя те слова, что ты услышал, я всё ещё не буду надоедать и не доставлять проблем? Ещё вчера ты благодарил меня за то что не напираю, а уже сегодня что я делаю…  — Зачем Хэ Ши-гэ это?  — Хочу опровергнуть. Потому что всё неправда.  — Ты уже опроверг. За сегодняшний остаток утра три раза, за обед четыре, и вот вечером один. — прошептав на ухо, вызвав этим действом мурашки. — В итоге сегодня я слышал, что хорош собой уже восемь раз.  — Остальное не скажете?  — Он спутал меня с другим. Другое не относились ко мне.  Хэ Ши обвил мужчину за талию, решив больше не наглеть.  — Спасибо за откровенность.  — Брось. Не так уж я и откровенен.  — Вы меня простите? — Да. — закрыв глаза, вдохнув поглубже запах волос.  — За что? — глухо.  — За всё.  — Такого не бывает.  — Много чего не бывает. Но вот если подумать, был ли ты уверен ещё сутки назад, что существует человек, который сам себя не узнает? Вряд ли. А значит, возможно и будет, что я прощу тебя за всё.  — Хаоюй такой тёплый. Хочу быть как Акияма. — сонно.  — … — Ты не устал лежать на твёрдом? Может пойдём на мягкое под навес?  Не получая ответа долгое время, Фэн Хуэй подумал, что этот человек привычно резко уснул, но мерно дышащий Хэ Ши тихо сказал:  — Хаоюю нравится находиться на солнце. Поэтому я буду на солнце.  — Но ещё мне нравится когда Ваше Величество не испытывает неудобств.  — С Хаоюем мне не может быть неудобно. — крепко прижавшись. — Ни за что не может.  — Правда?  — Мг… — Такое разве бывает? — с полуулыбкой. — Тем более со мной…  — Вы же сами сказали может быть всякое…  — Ну хорошо… Хорошо.  — Я посплю немного… — случайно коснувшись губами  кожи на шее. — Совсем чуть-чуть… разрешаешь?  — Конечно, почему спрашиваешь?                                       *** Вернувшийся из купальни Фэн Хуэй, напоровшись на сидящего в уже излюбленной части крыльца мужчину, вздохнул.  У Лэй поднял голову и Фэн Хуэй тут же протянул руки, с готовностью показать вообще всё тело:  — Я себя не трогал. Когда мы поливали сад, я упал, ты же сам видел. Я застирал одежды и всё.  Молча сдвинувшись к краю, У Лэй облокотился на перила.   Фэн Хуэй совсем не знал что ему делать. В его памяти снова появились провалы.  Так как после сна все вели себя почти как обычно, не считая, конечно, распространяющей эманации глубокой вины одним своим видом гадюки, Фэн Хуэй тоже «почти» не переживал, пока не понял, что воспоминания обрываются задолго до того, как они оказались в кровати. Подгрызающая с каждым проходящим часом, ещё хлеще чем в его прошлое «напился» совесть была чересчур уж беспощадной и выматывающей.  Он сел рядом, сверля чужой профиль.  У Лэй снова посмотрел на него, слабо растянув губы.  — Почему глаза такие красные? Мужчина потёр веки:  — Не выспался.  — Лэй-гэ, договоримся? Ты прекращаешь думать о прошлом, а я… я... — надеясь справиться хотя бы с одной проблемой. — Ты хотел… чтобы я тебе доверился? Давай. Я тебе доверяю. Честно. Если вдруг мне станет плохо, я обращусь к тебе. Ты видишь? Я из-за тебя себя уже сколько не трогаю? Это твоя заслуга.  — …  Не выдержав, Фэн Хуэй спрятал лицо в ладонях, замычав.  — У Лэй, не смотри так… — Что? — не понимая.  — Хватит так смотреть… — с мольбой. — Пожалуйста.  — Как я смотрю-то?  — У Лэй, ты смотришь так, будто из-за тебя в мире умирают люди. Ты долго будешь надо мной издеваться?  — Я же говорю не выспался. — нахмурившись. — Лэй-гэ уснул поздно утром. По сердцу Фэн Хуэя от этого уточнения резанули чем-то острым.  — И потом недолго поспал. Я целый день такой… — устало. — Я вообще ни о чём не думаю. Не переживай.  — Как мне не переживать, когда я знаю какой ты? — сквозь зубы.  У Лэй захотел отнять руку, но Фэн Хуэй сам выпрямился, став щипать себя за щёки. — Чего ты? Говорю же, я в порядке.  — Что я делал? — не своим голосом, чуть ли не пропищав.  — Лез ко мне целоваться. — участливо погладив по голове.  — Лэй-гэ, я серьёзно. — жалобно сведя брови.  — Я тоже.  С покрасневшей кожи тут же сбежали все краски.   — Мой отец всегда так делает, поэтому я уже привык.  — …  — А… — облегчённо выдохнув. — …благодарил, что ли?  — Мгм… — задумчиво. — Книгу читал нам, которую ты в обед перечитывал.  — …  — Сяо Хуэй хорошо себя вёл, даже ничего себе не отрезал. Не пугал Ши-гэ. Ты его сильно порадовал. Сяо Хуэю не нужно ни о чём переживать.  — Мой язык проклят. Стоит мне что-то сказать или дать обещание, как всё идёт наперекосяк.  — Совпадение просто. Что случилось?  — Я сказал и себе и тебе: буду послушным, не буду доставлять проблем, а что в итоге?  — Если брат Лэй говорит, всё нормально, значит всё нормально.  — У Лэй, скажи, я жаловался вам? — всё-таки спросив.  — Жаловался?  — Да. Жаловался ли я? В тот раз… в этот… на что-угодно.  — Нет.  Ничего не поняв по шафрановому взгляду, Фэн Хуэй играючи захныкал.  — Всё в порядке, лисёнок. — щёлкнув по носу как будто бы вернувшемуся в своё прежнее состояние.  — Я сейчас землю есть начну… — увернувшись от второго «щелчка».  — Ты голодный?  Фэн Хуэй странно на него посмотрел.  — Шучу. — натянуто оскалившись. — …  — Переставай.  — Шутить?  — Переставай думать о прошлом. Переставай винить себя. — взяв за щёки, сдавив. — Ну-ка прекращай. То, что происходило в моей жизни, это только моё, я тебя не подпускал к себе, чего ты изменять-то собрался, а? Я благодарен тебе, благодарен! Ты хоть можешь себе представить настолько я тебе благодарен? Когда ты поймёшь? У меня уже язык болит тебе об этом говорить! Сам ведь знаешь!  У Лэй заторможенно кивнул и Фэн Хуэй перестал издеваться над его щеками. — Ты же не берёшь на себя вину за наводнение? Не берёшь вину за то что орёл поймал мышь? Не берёшь вину за засуху?  У Лэй теперь отрицательно махнул.  — Так почему сюда лезешь? Как ты можешь причислять себя к тому, к чему отношения ну никак не имеешь?  Вздохнув, мужчина стал завязывать тесемки на изумрудной рубашке, скрывая обнажённую грудь: — Сяо Хуэй, со мной всё…  — Да не в порядке ты! Не в порядке! Когда Лэй-гэ в порядке, он от Ши-гэ не отлипает и рот не закрывает!  — Я только отлип же… — оправдываясь, с обидчивым выражением. — …он же тоже упал и испачкался… я предложил помочь помыть волосы, но Ши-гэ отказался… сейчас придёт и я снова прилипну… — привалившись виском к плечу. — Сяо Хуэй хотел сказать: а ко мне чего не липнешь, да? Вот… липну… — обвивая ещё и за пояс. — Ты вчера просил написать тебя, давай займёмся?  — Чего?  — Портрет.  — Зачем?  — Потому что любишь своего гэ.  — …  — И лучшего друга.  — Я так сказал? — недоверчиво.  — Почти. — усмехнувшись, поглаживая теперь по заплетённым волосам. — Тск… Хэ Ши-гэ говорил, мне идут такие косы, но вот передо мной ты. Сяо Хуэй прям… как племенной вож… кхм… …дь… — …  У Лэй тихо рассмеялся.  Ворота открылись, и Фэн Хуэй перевёл внимание на Хэ Ши, в то время как У Лэй продолжил рассматривать чужие черты.  Он уложил подбородок ему на плечо, обнимая крепче. Сердце болело слишком ощутимо, но У Лэй не представлял, чем унять подобную муку.  «Насколько же ты ранен другими? М? Эти раны ведь ещё глубже чем шрамы на твоём теле. Насколько нужно быть сильным, чтобы всю эту боль терпеть?»  «Насколько, Сяо Хуэй? Насколько глубока моя вина? Я ничего не увидел, ведь был занят своими чувствами. А сейчас что? Сколько мы вместе? Полтора года? Больше? Почему я не увидел этого? Почему считал всё несерьёзным? Почему полагался на шутки? Я ведь надеялся на шутки. Я… подозревал… что-то не то… но опять надеялся на шутки… что со мной не так? Неужели я настолько ужасен, раз не могу взять ответственность целиком? Почему не пробрался в твою душу? Почему? Разве я могу называться хорошим другом?»  «Могу ли называться понимающим человеком, раз ничего не понял?»  «Разве я не продолжаю относиться к тебе с пренебрежением, раз полагался на что-то другое, разве я не продолжаю сбегать от твоих проблем? Ты ведь мне не чужой. Почему я отношусь к тебе не так серьёзно, как следовало?»  Вместо бушующих волн, плывущего к устью затопили сожаления. Снова.  У Лэю было стыдно и больно смотреть в глаза этому маленькому лису, было стыдно находиться рядом, стыдно за многое, но ни капли за решение не торопить события.  «Просто за что вам всё это? Я не понимаю».  «Не понимаю зачем судьбе понадобилось так над вами издеваться».  «Не понимаю».  Хэ Ши весь путь смотрел только в тёмно-карие глаза, радостно улыбаясь. Проходя мимо персикового, низко спустившего свои зеленолистные ветви, дерева, он наклонился, но всё же, запоздал. Один из расцвётших, но уже увядающих белых крохотных цветков зацепился за прядь у виска, решив, по-видимому, опасть раньше времени. Усевшись на свободное место, мужчина обнял Фэн Хуэя с другой стороны.  Почему-то лис представил себя ястребом, которого обвили две кобры, он уже хотел поделиться этой мыслью, как лучившийся счастьем поцеловал его в щёку.  — Это за то что отвлекали меня, когда я ел мясо.  После объяснения Фэн Хуэй позволил себе дышать.  — А… — облизнув вмиг пересохшие из-за волнения губы.  Хэ Ши снова поцеловал, теперь уже два раза и куда ощутимее.  — А это… за что? — сведя брови.  — За то что ты хороший ученик. Заранее.  — Ученик? — Мы ночью договорились, я буду учить тебя языку правящих семей, забыл?  — А-а-а… то есть… мг…  — кивнув. — За такое благодарят?  Улыбка Хэ Ши почти что померкла, но ненадолго. Он улыбнулся ещё шире.  — Нельзя?  — Я не знаю благодарят ли за такое… — неуверенно, пожав плечами.  — Обычно я дядю целовал, когда он меня учил. Ну чаще было, когда разрешал ничего не делать… кхм… я ленился много… я был не очень хорошим учеником…  — А… ты про такое…  — Так волнительно! Ты будешь… — прервавшись из-за явной исходящей напряжённости. — Я слишком плохо себя веду, да? — изменившимся голосом. — Тогда больше не буду, из-извините. Я что-то… запутался… снова… простите… — отстранившись. — Больше не буду. П-правда. Только п-простите.  Фэн Хуэя резануло во второй раз. И если в первый боль отступила, то сейчас нет. Расходящиеся от ударов быстро колотящегося сердца волны проникали всё дальше и глубже, по всей видимости, стремясь на берег, как и обсидиановый взгляд, прокладывал себе дорогу в совершенно неизведанное место.  Хэ Ши захотел встать, но Фэн Хуэй осторожно потянул за рукав изумрудных одеяний.  — Если… если как дядю… как дядю… думаю… можно? — Правда? — снова радостно.  — Мг… как дядю… можно. — тоже улыбнувшись. — Можно.  — Если я начну себя плохо вести, скажите, пожалуйста, договорились? — с ярко выраженной виной в успевших увлажниться колодцах. — Конечно.  — Тогда пойдёмте! — с ещё большей радостью. — А я… займусь портретом?  — А-Цзи не хочет учиться? — расстроенно.  — …  — Я же… итак понимаю.  — А писать ты умеешь?  — …                                                                                                    *** Стоящий у пруда мальчик для его восьми лет был совсем уж худощав и маловат по комплекции, напоминая скорее совсем кроху. Его рост едва доходил до высоты кустарника достигающего одной трети чжана, чьи шипы и исцарапали светлую кожу.  Только выйдя на прогулку, Фэн Хуэй упал сначала в грязь, а потом идя по залитой лужами тропе, вновь поскользнулся, но успел среагировать и вместо насквозь мокрой одежды отделался лишь несколькими неглубокими царапинами на лице.  Солнце ещё не зашло, но небо потихоньку начало темнеть.  Ему совсем не нравилась такая погода, особенно не нравился промозглый ветер, но сильно нравилось смотреть, как расходится от его порывов вода в пруду, образуя красивые волны, но главной причиной, почему он предпочёл мёрзнуть сегодня, так это что Фэн Хуэй не хотел быть во дворце, пока там находились слуги.  За этим действом тот мог неподвижно наблюдать часами и занимался он таким почти каждый день.  Ещё Фэн Хуэю нравилась лавочка, но сегодня он не хотел сидеть, потому что сильно ударился бедром.  Он никогда ни с кем не говорил, так же, как никто не желал разговаривать с ним. Возможно, незнакомый с ситуацией, погостив пару дней в холодном дворце, счёл бы этого мальчика немым, но никогда слабоумным. Потому что хоть весь его вид и был отчуждённым, взгляд оставался понимающим и острым.  Если бы кто-то, у кого имелась хоть толика сочувствия, заглянул в глаза этому маленькому человеку, он бы ни за что не смог забыть отражённое в них смирение.  Нельзя было сказать, что Фэн Хуэй не боялся этого редкого окружения. Нельзя было сказать, что он не задерживал взора на иногда проходящих мимо ворот, так же задерживающих на нём своего, слуг.  В такие моменты в груди что-то трещало, будто в надежде, но возникающая искра всякий раз оказывалась потушена посланным ему, в конечном итоге холодом и презрением, а иногда и брезгливым «уродец».  Фэн Хуэй не знал, кого или чего он ждал и на что надеялся, но почему-то, всякий раз, когда на него смотрели дольше необходимого, сознанием хотел  поймать направленную именно на него тёплую улыбку.  Но так никто не делал. Он не знал, почему ему этого хочется, ведь у него такого никогда не было.  Никто ему не улыбался, никто не обнимал, никто не заботился и не интересовался им, но почему-то такое желание не отпускало столько, сколько себя помнил.  К сожалению, через два месяца от этого дня, ждать и надеяться на отличное от имеющегося у него, Фэн Хуэй прекратил.  Как и перестал бояться этих людей.  Ведь в груди на замену прежнему чувству зародилась ненависть и нечто другое, которое ему уже не казалось чем-то неправильным, а даже казалось родным.  Перед ним что-то пролетело и Фэн Хуэй в испуге отшатнулся, упав.  Из-за резкой боли в копчике, он зашипел, зажмурившись.  Чирик.  Тёмно-карие глаза в тот же момент распахнулись.  Чирик. Чирик.  Взъерошенная небольшая птица, припрыгнув, переместилась на край лавочки, повернув голову, глядя своими блестящими чёрными глазками.  Чирик. Испуг Фэн Хуэя сменило неверием, а потом радостью.  Он улыбнулся.  Чирик.  Мальчик вздрогнул, когда та вновь вспорхнула, спрятавшись в зелёной листве.  Чирик.  Медленно поднявшись, Фэн Хуэй не успел даже выдохнуть, как щёку измазало мягкостью.  Следующий чирик раздался прямо в ухо.  Этот воробей приземлился на его плечо, даже не страшась, но вот Фэн Хуэй, напротив, боялся дышать.  Птица улетела только по прошествии пяти минут и переполненный восторженными эмоциями впервые рассмеялся.   В тот день и последующие шестьдесят, Фэн Хуэй был очень радостным, таким, каким не был никогда, но и за это счастье ему пришлось расплатиться той ценой, из-за которой долгое время больше не хотелось становиться счастливым.                                         *** Смотря на своё отражение в небольшом зеркале, удручённый Фэн Хуэй перевёл взор на тоже изучающего его Хэ Ши. Их взгляды встретились, мужчина тут же утратил ауру хищника, показав милые ямочки, одаривая лаской.  — Это вы. — очертив указательным и средним пальцами линию челюсти, снова посерьёзнев. — А это я.  Фэн Хуэй повернул голову, глядя в обсидиановые глаза сидящего вблизи дракона, которому и взбрело это странное занятие.  Он чувствовал себя донельзя непонятно, особенно когда видел совсем не отталкивающие, не мерзкие черты.  Рассматривая так долго, он даже стал находить сходство с тем человеком, которого иногда видел. Точнее, от которого всегда убегал.  С открытого настежь окна и двери доносилось то затухающее, то усиливающееся пение цикад.  — Когда убираешь волосы, ты выглядишь строже. — собрав распущенные, доходящие до начала лопаток, каштановые пряди в высокий хвост, показывая. — Когда улыбаешься…  Фэн Хуэй последовал приказу, растянув губы. По уголкам век, да и на нижних, тут же проступили довольно глубокие морщинки, а участки на щеках ещё больше впали. — …милый такой. — хотя поцеловать так же сильно, как и ластиться под чужую руку. — Ваша улыбка иногда холодная, иногда согревающая душу, а иногда такая, от которой тело горит. — распустив обратно, помассировав заодно плечи. — Вы само великолепие. — последнее прошептав на ухо.  — Ужасно.  — Где ужасно? — удивлённо.  — Ужасно неловко.  — Стесняетесь? — понимающе.  — Скорее всего.   Хэ Ши передал зеркальце У Лэю.  — Это пройдёт. Скоро привыкнете. Каждый день будем так делать и обязательно со временем привыкнете. — успокаивающе.  Мужчина растёр лицо.  — Твоя внутренняя сила полностью поглотила робость. — тихо сказал У Лэй. — Твои действия, вид и слова всегда полны уверенности, поэтому и создаётся иллюзия тотального превосходства над другими. Сложно увидеть другую сторону. Потому что ты испускаешь твёрдость именно решениями.  Фэн Хуэй посмотрел на него, но ничего не ответил.  — Наш Сяо Хуэй такой удивительный.  — …  Хэ Ши обвил Фэн Хуэя за талию, ласково дополнив:  — Хаоюй самый лучший.  — …  — Что вы оба… — нервно улыбнувшись.  — Это правда.  — Никакой я не самый лучший. — желая провалиться под землю.  — Ну вы же говорите мне, есть люди, для кого я буду всегда самым лучшим, так почему…  — Так это же ты.  — А это вы. Для меня Хаоюй такой же…  Фэн Хуэй снова посмотрел на обнимавшего подушку У Лэя.  — Давайте спать? — А можно я вам массаж ещё сделаю? — совсем не думая отлипать.  — Мне? — изумлённо.  Хэ Ши кивнул.  — Или вы спать хотите?  — Лэй-гэ… хочет…  — А-а… тогда давайте сначала ему?  — …  — Сяо Хуэй, Хэ Ши-гэ надеялся, что после того, как он сделает тебе, ты в ответ сделаешь ему. У него спина болит, а попросить тебя стесняется.  Улыбка Хэ Ши застыла.  — Неправда.  — Почему неправда?  — Хэ Ши-гэ просто хочет сделать Хаоюю приятно. Ему не нужно ничего взамен.  — Сильно болит? — обеспокоенно.  — Всё хорошо.  — Если тебе такое нужно, не стесняйся, говори. Если эти руки приносят хоть какую-то пользу, их нужно использовать. Тем более болит из-за меня, говорил же, нужно было лечь на мягкое.  Хэ Ши цыкнул.  — Я вас сейчас кусать начну.  — …  — Что это за выражение такое? Не говори так. Если ты будешь ругать себя, я буду ругать тебя. Не будешь слушаться, буду придумывать наказание.  — Наказание?  — Думаешь я не смогу тебя наказать?  Фэн Хуэй беспомощно захлопал белыми ресницами.  — Давайте спать. — заключил, закончив разглядывать отражающийся огонь от свечи в глазах.  — А массаж?  — Вы же не хотите.  — А тебе?  — Сегодня я вас не буду наказывать. — взяв сложенное одеяло, двинувшись к изголовью.  — Я… имел в виду… если хочешь что-то… и если у меня оно есть… я могу это дать… Я буду рад вернуть твою доброту…  — Подумаю завтра. Идите сюда.  — Давай сделаю?  — Хэ Ши-гэ, поворачивайся на живот.  — Я же говорю…  — Ложись. — с нажимом прошипел У Лэй, не открывая глаз. — Тебе говорят сделают, значит, ложись, что ты упрямишься? — …  — А-Цзи, ты чего злишься на меня?  — Я не злюсь. Ложись.  — Я плохо себя веду? Ты поэтому от меня закрылся?  — Хорошо ведёшь себя. — вздохнув.  — Я больше не буду. Я спать. — ломко, мгновенно спрятавшись под одеялом.  В грудь У Лэя вогнали гвоздь. Он тут же приподнялся, услышав всхлип.   — Эй, ты чего? — испуганно.  — Я больше не буду… — хныча. — …не буду… не буду… ничего не буду… только не надо на меня ругаться… не надо от меня закрываться… Через минуту побледневшему У Лэю всё-таки удалось пробраться в чужое убежище.  — Иди сюда, я не ругался… Как я могу на тебя ругаться? — прижимая к себе. — Ты очень хорошо себя ведёшь... Ты молодец. — поглаживая по голове. — Мой дорогой благодетельный господин прекрасно себя ведёт…  Фэн Хуэй неподвижно смотрел на содрогающегося мужчину.   — Я не ругался… не ругался… — целуя то в висок, то в лоб. — Лэй-эр же не ругался, ты чего? А ты что сидишь?  — А? — Пожалей, ты не видишь, я его расстроил?  — Как?   Хэ Ши захныкал громче.  — Прости меня... Умоляю, прости… не буду… не буду закрываться…  Фэн Хуэй осторожно коснулся плеча Хэ Ши, погладив: — Эй, Хэ Ши-гэ… тебя никто не ругал… никто. Правда. Ты чего?   — Ру-ругали… вы тоже будете…  — Нет.  — Потому что я-я ужасный… — Нет.  — Как нет… — непонимающе. — …я мерзкий. Вы так считаете оба… я вам не нравлюсь никому…  — Нет. — хмурясь. — Нет… Ты чего? Ты как посмел такое думать?  Хэ Ши замолчал, когда его обняли ещё и со спины.  — Не мерзкий. — прижавшись щекой к плечу, не зная, что делать с болью в груди. — Нет. Нет. Нет. Десятки тысяч раз нет. Ты почему так говоришь? Кому это ты не нравишься?  — Не-неправда.  — Правда.  — Неправда, вы ничего не знаете. Я воплощение мерзости.  — Знаю, что ты не мерзкий. Как говорила твоя матушка Лэй-гэ, Хэ Ши-гэ – воплощение счастья.  — Но это неправда.  — Не обижай себя. — с печалью в голосе. — Ты обещал не обижать себя.  У Лэй убрал ладони от лица и поймав настороженный взгляд, покачал головой:  — Не ругался. — утерев не скатившиеся слёзы. — Мне не за что на тебя ругаться. Я лишь хотел, чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты не отвлекался на мои… А-Цзи… — хмурясь. — А-Цзи хотел чтобы его дорогому господину тоже было приятно. Прости…  — А-Цзи… — проморгавшись, встревоженно.  — Я всё понимаю. Не ругаюсь. Не обижаюсь. Всё понимаю. — прижав к груди вцепившегося.  — Я такой дурак… — стыдливо. — Почему я такой дурак…  — Нет, не дурак. — сказал Фэн Хуэй. — Даже не глупый сейчас.  — Что это… только что было… я совсем… совсем… я так не делал… а сейчас… что это было… — прислушиваясь к быстрому стуку сердца. — Чего я выдумываю всякое…  — Давай я сделаю тебе массаж, а потом ты мне?  — Можно, да?  — Мг…  — А-Цзи, можно? — приподняв голову.  — Не спрашивай такое.  — А… а тебе можно? — выпрямившись, садясь.  — Если не усну. — собрав чёрные волосы, убрав на плечо.  — А разбудить… можно будет?  — Можно. Не переживай. Это нормально… такие всплески эмоций в нашей ситуации и тем более у тебя – нормально.  — А вдруг… вдруг я в следующий раз… что нибудь…  — Ничего, мы будем рядом.  — Давайте сначала А-Цзи сделаем? — с мольбой.  — Давай. — глядя в выражающие потерянность покрасневшие глаза, заведя волнистую длинную прядь за ухо. — Давай. — ласково. — Что ни попроси, всё сделаю. Мои слова к тебе такие же.  Сжав зубы, Хэ Ши вымученно рассмеялся, когда его щеки коснулись горячие губы У Лэя.  — Наказание. — прошипев.  — А?  — За твои слова. Мы так никогда не думали. Не думаем. И не будем. — поцеловав ещё и в волосы. — А это заранее. — Как это не нравишься?  Слегка дрожа, покрывшийся потом Хэ Ши опять посмотрел на Фэн Хуэя, приняв пост в желании провалиться сквозь землю.  — Не бойся. Прошу. В конце концов, у меня ведь… и клыков-то нет. Когти мы обрезали… Да и… выгляжу я… как оказалось, не так и страшно?.. Что мне сделать, чтобы ты перестал меня бояться?  — Он не тебя испугался, а меня… — прижавшись со спины, тяжело вздохнув. — Хэ Ши, прости меня.  — Я себя боюсь. — икнув.  — Осталось недолго, скоро вернёмся домой.