Начало весны. Личунь.

Прихрамывающий мужчина сплюнул в лужу у которой вчера поскользнулся и отбил себе бедро. Пнув ещё и ведро у входа, зашипел от усилившейся боли, прокляв свою судьбу, этот дворец, дорогу к нему,  и живущего в нём человека, из-за которого и приходится ходить сюда вот уже девятнадцать лет. Чжан Ли встретила не только привычная темнота, когда он открыл дверь, поэтому тот и отшатнулся, даже грязно выругавшись. Фэн Хуэй не сдвинулся с места, безэмоционально, но пристально смотря в упор.   Мысленно обматерив белого ублюдка, Чжан Ли обошёл преграду и направился в столовую.  Тяжёлые двери задвинулись.   Поставив корзины на стол, принявшись зажигать свечи, напевая под нос, поёжился от холода. Поправив накидку, и не увидев у печи нужного, ещё раз выругался, цыкнув.  Поспешно, насколько позволяла стреляющая боль, возвращаясь обратно, замедлился у входа в зал.  Фэн Хуэй не ушёл на улицу, как обычно, а стоял всё в той же позе – лицом к двери.  «...» Густые брови сошлись у переносицы. Прогнав неприятное чувство и событие недельной давности, оставившее неизгладимое впечатление буквально в каждом о нём наслышанном, покрывшийся мурашками дошёл до входа, и собрав дров, краем глаза взглянул на юношу.  И если в первый раз мужчина испугался из-за неожиданности, то сейчас ужаснулся, поймав резко переместившийся взгляд. Подпрыгнувшее до глотки сердце зашлось в бешеном ритме, а в животе скрутило. Его даже бросило в пот.  Удаляясь, чувствуя, как на него всё ещё смотрят, из вариантов обернуться или нет, выбрал второй.  Двери вновь задвинулись, и он остановился у стены, облегчённо выдохнув, усмехнувшись со своего разыгравшегося воображения.  — Пф… проклятый… — передёрнув плечами. — Напугал… — хрипло рассмеявшись.  Разобравшись с печью, поставив вариться рис и овощи, Чжан Ли, выпив пару яиц, уселся в кресло рядом, желая согреться. Ярко-жёлтое пламя облизывающее дрова, освещало угол комнаты. Вкупе с резкими чертами и нахмуренными бровями, Чжан Ли выглядел сурово и надменно, но вот за счёт поигрывающего мерцания, сейчас тот ощущался довольно мягко.  Медленно закипающая вода и потрескивающий огонь убаюкал неспавшего пол ночи. Чжан Ли задремал, но ненадолго.  Всегда приходя сюда, мужчина досыпал около двадцати минут, а потом уходил, работая на кухне до вечера.  Чжан Ли был недоволен своими обязанностями, потому что ему приходилось тратить на дорогу туда и обратно суммарно около двух часов, если собирать все разы, да ещё и просыпаться раньше всех.  Отведённое на сон время сегодня пролетело слишком быстро. Служащий своеобразной колотушкой для пробуждения, чайник, громко запищал и он вздрогнул.  Боль в бедре усиливалась с движениями. Ощущая ещё и головную, а заодно и жар, скривился, выкладывая приготовленное в чаши. Раздумывая, кто бы мог заменить его, и, повторно вспомнив о постигшем, опять же, неделю назад, дворец потрясении, Чжан Ли, фыркнув, покачал головой, послав вдогонку проклятий неупокоенной душе.  Как только наступал рассвет, находиться в этом месте становилось неуютнее и это ощущение преследовало его всегда.  На радостях спеша скорее покинуть дворец, улыбнулся, вот только улыбка почти сразу же застыла.  Фэн Хуэй стоял там же, но уже держа свечу и играясь с огнём.  Как только опаляющее создание смыкало челюсти, тот отстранял пальцы, но потом вновь повторял своё действие.   Сжавшееся от страха сердце забилось громко и учащённо. Сбавив шаг, Чжан Ли не остановился, а пошёл прямо.  На ум тут же пришли молитвы, которые и стал про себя проговаривать, но, видимо те или не достигли цели, или Чжан Ли от испугу просил совсем другого, либо же те и вовсе никогда не могли быть исполненными, но случилось то, чего он всегда в глубине души побаивался.   Понимая, что, чтобы выйти, нужно попросить отойти, мужчина открыл рот, совершенно не зная, что сказать. Ему было одновременно неловко, стыдно, и, даже страшно.  Боясь, что маленький ублюдок, возможно, сошёл с ума, Чжан Ли чуть и сам не решил, что пребывает в потере рассудка. Всегда молчащий вдруг сказал со всей мягкостью.  — Горячо. — отстранив обожжённый палец и отходя в сторону. Рука потянулась к задвижному механизму. Дверь приоткрылась, а испуганные глаза сощурились из-за яркого света. Чжан Ли вдруг схватили за волосы, потянув обратно.  Мужчина не успел понять, что произошло, запомнив только расцветшую подобно растекающейся крови на белых одеяниях, неестественную улыбку и пробирающее до мурашек «хи-хи» прежде, чем погрузиться в темноту.                                          *** В другой ситуации шкрябанье железной ложкой по чаше разозлило бы не на шутку, сейчас же, мужчина наоборот замирал, переставая дышать, когда этот звук затихал.  Он не знал, сколько прошло времени, но, казалось, надежда услышать «дзинь» вновь, следовала за ним всю жизнь.  Шмыгая носом, глотая вязкую, собирающуюся в горле слизь, он дрожал от страха.  Множество мыслей и озвученных другими до нелепости смешных теорий, которые высмеивал и пресекал, в одночасье обратились реальностью.  Теперь же, вместо возвышения себя, и уличения других в скудоумии, Чжан Ли молил о спасении.  Точно так же, как и те остальные лежащие поблизости и пришедшие каждый друг за другом.  Чжан Ли кинулись искать через сутки, помощника Чжан Ли через двое, кухарку на пятое утро после пропажи первого, а остальных троих, к вечеру шестого дня.  Четверо человек, помимо Чжан Ли молили о прощении и спасении, но мысленно, ведь их рот не мог открыться из-за наложенного на них заклинания молчания.  Сжимающий изнутри голод, желая взять верх, соревновался с подрезающими будто ножом по коже, болью и страхом.  Он бы наверняка уже не чувствовал своего тела, если бы не эта боль в костях и мышцах.  Иногда Чжан Ли проваливался в сон, а когда просыпался особо не понимал поначалу, кто он, и где.  После пробуждения ему требовалось всё больше времени, чтобы вспомнить себя, свою жизнь и осознать участь. И тогда, боль в бедре, голод, жажда и страх окунали его в действительность, после этого осознания, рвя самым неистовым и голодным зверем.  Никто бы не подумал когда-то, что, всего за каких-то шесть дней этот чаще злобный, недовольный, но исполняющий все наказы человек, сможет потерять своё я настолько, что в дальнейшем предстанет лишь оболочкой. Постоянный страх разъел Чжан Ли так быстро, словно того не просто удерживали в плену, лишь не кормя и поя, только подрезая своим присутствием, а будто ежедневно окунали его близких в чан с кипящей смолой.  Возможно, рассудок Чжан Ли не повредился бы так сильно, если бы он сам не заставлял себя бояться и если бы сам не убедил себя в конце, которому его предадут.  На седьмые сутки Чжан Ли пришёл в сознание не от бренчания, а от раздающегося над ухом мягкого и нежного, мелодичного и продолжительного «у-у-у».  Это «у-у-ууу» окутывало теплом, спокойствием и никогда невиданным уютом ровно до момента, пока с его глаз не сняли повязку.  Дикий страх прошёлся от макушки до пят порывом ледяного ветра.  — У-у-ууу… у-у-ууу… — ласково улыбаясь, поглаживая трясущегося по голове.  — …  Тихое пение способное оживить мёртвый лес не обратилось в ужасное завывание, а стало ещё глубже и завораживающе.  Фэн Хуэй выглядел так, словно играется с ребёнком, только лишь бы он не плакал, напевая эту теперь уже как будто колыбель.  В его взгляде не было ни безумия, ни гнева, ни ненависти, только ласка.  Замычав, Чжан Ли зажмурился из-за ощущения вонзённой в глазное яблоко раскалённой иглы.  Мужчина хотел плакать, но у него не было слёз.  — Тише… тише… всё хорошо. — заботливо поднеся ложку с тёплой водой ко рту. — Давай… выпей…  Ещё одна волна резкой боли, только уже при сглатывании заставила лежащего на полу захныкать.  — Я… позабочусь о тебе… — не мигая, пристально наблюдая. — Позабочусь. Ты же хочешь? Хочешь заботы?  Чжан Ли знал, что ему нужно кивать, поэтому изо всех сил принялся кивать и кивал до момента, пока не утоп в боли.                                          ***  Первое, что всплыло в сознании, как то перестало пребывать в высасывающей остатки разума темноте, – как больно.  Эту ужасно-нарывающую и под кожей, и в костях боль, наверное, можно было сравнить с непрекращающимися пробивающе-жалящими укусами ядовитого муравья.  Второе, – жарко, и приятно пахнет.  Захрипев, мужчина медленно приоткрыл глаза, тут же зажмурившись, а потом вновь открыв.  С постепенным рассматриванием деревянного стола, каменных стен, горящих свеч – к нему вернулся и слух.  Кто-то был занят готовкой и нарезал что-то на доске.  Укутанный до подбородка в одеяло Чжан Ли сидел в кресле, в котором и спал всегда. После того как ложка коснулась фарфоровой чаши, Чжан Ли покрылся мурашками, тут же вспомнив всё.  Обволакивающий тело страх увеличился в два, а то и три раза, когда улыбающийся юноша сел напротив.  Фэн Хуэй вздохнул, а следом подул на наполненную бульоном ложку.  — Жар отступит после целебного супа. — поднося к губам.  «...» — Что такое? Больше не хочешь, чтобы я о тебе заботился?  Мужчина отчаянно замотал головой и тогда пропавшая улыбка показалась снова. С первого глотка мясного бульона по рту разлился насыщенный солоноватый и знакомый вкус.  Дерущее сухостью горло успокоилось, а глаза увлажнились.  — Всё хорошо… так как я подумал, что из-за болезни тебе будет тяжело жевать, я измельчил всё…  да и дядя уже не молод, понимаю, возможно, не очень приятно…   Чжан Ли опять замотал головой.  — Нравится? — с обеспокоенностью.  Мужчина согласно замычал.  — Хорошо…  — сощурившись. — Страшно? — промокнув полотенцем пролившееся по подбородку.  — Ыым…   — Я добавил яйца и зелень…  ты ведь любишь яйца?  — Аа…  — Хорошо... я не умею готовить…  но…  я читал как это делать. — с какой-то застенчивостью. — Выбрал самый приглянувшийся рецепт.   «...» — Переживал, что получится невкусно… правда нравится?  «...» — Плачешь…  Чжан Ли вдруг понял, что этот человек всегда был больным, и всё, что ему о нём известно, никогда не являлось ложью.  Проживающее в холодном дворце с рождения исчадие никогда не было человеком, а лишь замаскированным под него существом, коего не могли умертвить только из-за того, что убиение подобного нашлëт мор, погибель и уничтожение на все земли.  Это существо устало притворяться и решило показать свою суть – тягу к жестокости.  И хоть Фэн Хуэй сейчас смотрел на него мягко, с лаской, пелена на сердце и глазах Чжан Ли исчезла – так никогда не смог бы смотреть живой человек. Только мертвец.  Мужчина выплюнул всё обратно. Более того, он плотно сомкнул челюсти.  — Тебе не нравится?  «Х-хранитель, услышь мольбу недостойного…» — Я старался… для тебя… «Избавь мир от Смерть Несущего…» — Я могу налить просто суп…  там осталось…  «Забери мертвеца пожирающего живых…» — Если тебе не нравится перетёртое… «По-поглоти бездну…» — его взгляд блестел словно не от слёз, а от глубоко затаённой ненависти.  «Не дай бездне поглотить наш мир…» — Тебе же нравилось… — с озадаченностью. — …что случилось?  «Судьба, дай… прощения своему недостойному дитя, избавь от рук Несущего боль…» — Или ты так быстро наелся?  «Хранитель Пустоши, мёртвые не должны ходить рядом с живыми, Хранитель, забери своего сы-сына…» — Из-за болезни пропал аппетит? Наверное я поспешил? Или еда оказалась слишком тяжёлой?.. «Мёртвых оставляем с мёртвыми, живых с живыми…  мертворождённый не должен ходить по живой земле, а должен был сгнить в гниющем чреве…» «Забери потерянного сына, избавь от смерти нас…» «Ты ищешь своего сына средь мëртвых, когда он среди живых…» — с отчаянием.  «Услышь мою мольбу, Всевышний, забери своё дитя…» «Мëртых никогда нельзя мешать с живыми… мёртвых оставляем с мёртвыми, живых с живыми…» «Ве-великое Божество, властвующее в смерти́, услышь мольбу… спаси мир от белой чумы… мëртвых оставляем с мёртвыми, живых с живыми…» Громкий звук разбившегося стекла вывел мужчину из оцепения.  — А-а-а… ым!.. — Я забочусь о тебе. — сквозь зубы. — Поэтому ешь. Что за капризы? Я бы себе такого не позволял.  Чжан Ли съëжился, застонав от сильной, полоснувшей в области полового органа боли, а потом и распространяющегося жжения. Мужчина обмочился и по ощущениям, обмочился кипятком. Он захныкал.  Уловивший резкий запах мочи Фэн Хуэй нахмурился, цыкнув.  — Это было моё одеяло. Ты же принесёшь мне новое? Мне холодно тут по ночам…  особенно…  — он прервался, так как тот потерял сознание. Всё излучаемое им фальшивое радушие исчезло с расслабившимся лицом.  Фэн Хуэй поднялся.  Приближающийся шаркающий звук заставил остальных пленников замереть.  — Хотите я позабусь о ком-нибудь из вас?  Окинув каждого смотрящего на него со страхом, он остановился на самом молодом.  — Хочешь? — приближаясь, глядя сверху вниз. — Кивни и я позабочусь о тебе. — опускаясь на корточки.  Слуга сжал челюсти, когда его ласково погладили по голове.  — Ты красивый... — утирая слёзы. — У меня есть сладкая булочка и рисовая каша…  я оставил для себя… но отдам тебе, если скажешь, что хочешь моей заботы.  Фэн Хуэй долго смотрел на него, так долго, что распространившееся по груди чувство, доныне тёплое, начало буквально прожигать. Ему было больно, но он не мог понять отчего так сильно.  Его глаза блуждали по острым, холодным чертам, по пухлым красным губам, по выпирающему кадыку и в конце концов застыли на мокрых от слёз карих, со слипшимися густыми ресницами.  Он уже хотел уйти, как юноша подставил свою щёку под руку, как будто ластясь.  — Хочешь? — в груди кольнуло болью от радости.   — М… — повторив, зарываясь под поглаживания.  — Мне жаль, что ты попал сюда…  у тебя не было выбора? — шёпотом.  Юноша кивнул, всхлипнув.  Фэн Хуэй помог подняться связанному и даже разрезал верёвки на ногах.  Усадив мальчишку в столовой, он сел на стул рядом и принялся медленно кормить рисовой кашей и булочкой с начинкой из яблочного повидла.  Закончив через десять минут, ещё и напоив, Фэн Хуэй стал просто любоваться этим человеком, подперев подбородок ладонью, ровно так же, как юноша любовался им.  — Ты любишь птиц?  — Мг. — сразу же.  — Правда?  Облизнувшись и сглотнув, тот снова кивнул.  — Я тоже.  Фэн Хуэй вскинул брови, когда его пленник улыбнулся.  — Как тебя зовут? — снимая запрет говорить.  — Ат… Аттаги.  — М?  — Аттаги.  — О… Иностранец.  — Мг…   — Ты чей?  — Не знаю. — нервно прыснув.  — Кто твой хозяин?  — Меня…  меня…   — Говори.  — Господин Сюй отправил на кухню не-неделю назад…  — О…  ты евнуха что ли?  — Я не знаю…  — хныкнув. — Меня зовут Аттаги, я больше ничего не-не знаю…  Фэн Хуэй из-за задумчивости прикусил длинный ноготь.  — Но чей ты? Люй, Фэн, Жоу, кто твой хозяин?..  — Меня зовут Аттаги. — когда ему перечислили ещё с десяток фамилий министров.   Фэн Хуэй, чьё самочувствие за последние полчаса почти пришло в норму, поник.  Он не думал о том, что этот человек мог попросту не знать языка, а только о том, что желать его компании может только слабоумный.  После этого факта Фэн Хуэй перестал обращать на него внимание, и сел подле кресла.  Пришедший в себя через час Чжан Ли захрипел. Дальнейшие события можно описать либо коротко и поверхностно, либо же вызвать тошноту подробностями.  Фэн Хуэй более не сдерживался и вместо прежнего терпеливого кормления «отцом своего ребёнка», он разжимал челюсти, и пихал этот чёртов суп в глотку, лишь бы его не выплёвывали. Фэн Хуэй не избивал Чжан Ли. За все эти семь дней он ударил его только один раз по голове, чтобы оглушить и лишить возможности двигаться.  Никто не видел, что происходило в ночь на седьмой день, но слышал страдающий вой как будто бы и не человека вовсе, а того, кого пожирают заживо.  Все оказавшиеся в холодном дворце люди, за исключением одного, решили, что этот звук издавал Чжан Ли, над которым издевались, но только этот юноша смог распознать по хрипости и тембру с ним говорящего, что принадлежать услышанное могло лишь Фэн Хуэю.  К вечеру седьмого дня Фэн Хуэй завершил свой своеобразный ритуал отмщения, – кормление супом, но тот, на кого ополчились, смог понять почему именно на него, только после тихой брошенной даже не для Чжан Ли, а как будто для себя фразой «курицы не было, но о принце позаботиться пришлось». Аттаги отвёл свой заворожённый взор от Фэн Хуэя когда тот содрал одеяло с Чжан Ли.  Этот молодой слуга лишь вскользь осмотрел кровоточащие островки непокрытой кожей плоти на руках и ногах вновь потерявшего сознание.  Два взгляда встретились и Фэн Хуэй истерично хихикнул.  Аттаги открыл рот, но не успел сказать, потому что этот человек стремительно вышел из столовой.  Он услышал как открылась и закрылась дверь.  Сердцебиение участилось, в груди больно сжалось. На его глаза навернулись слёзы.  Осознав, что может ходить, юноша подскочил, но упал.  Двери снова открылись, и страх больше не увидеть раненого душой тут же отступил, но когда в столовую вошёл жующий пирожок Сюй Чжэнсяо, поёжившись от холода, юноша захныкал.  — Привет, малыш. — переступая осколки. — Живой смотрю… — шёпотом, приподняв за подбородок Чжан Ли. — Великодушие Его Высочества не знает границ… — с хлюпом высосав полившийся бульон.  Зашипев, глядя на содрогающегося, и спокойно доев, Сюй Чжэнсяо кивнул, вытирая руки и губы от жира платком.  — Ладно-ладно, заберу тебя себе, хороший мальчик. — успокаивающе, помогая подняться.  — Аттаги… хнык… меня зовут Аттаги…  — Знаю, знаю, птичка, знаю.                                          *** Хмурый У Лэй перевернул страницу.  — Стража у входа, получившая приказ министра судебных расследований не входить, пока Его Высочество не покинет дворец сам, через два дня получила ещё приказ, уже от самого принца: «Если в это место войдёт хоть ещё один слуга – живым никогда не выйдет». Через неделю Чжан Ли предпринял попытку самоубийства. Неудачную. Госпожа Цу выпросила отпуск на два месяца. Ло Чжоу и Ло Вэй вернулись к работе через два дня. Го Ли через неделю.  Мужчина искоса взглянул на прожигающего свои ногти Фэн Хуэя, следом на поглаживающего чужое колено, припавшего виском к плечу лиса, Хэ Ши, и снова на написанное.  — В начале первого зимнего месяца Чжан Ли вернули домой из-за развившегося слабоумия и ухудшения здоровья. Не обошлось без вмешательства министра судебных расследований, успевшего скомпрометировать удачную вторую попытку самоубийства.  Фэн Хуэй вздохнул, подняв взгляд.  — Ты голодал? — Нет. — угасше. — Продукты оставляли у входа.  — Ты умеешь топить печь? — Я безрукий, по-твоему? — без нападок в тоне, в самом деле спрашивая.  — Лэй-гэ пару раз несколько дней подряд, видел одну и ту же корзину с одинаковым содержимым. Я сделал вывод, что ты к ней намеренно не притрагиваешься. Признаться честно, Лэй-гэ боялся, что на месте этой корзины могла быть моя, но мне всегда везло.  — Это оставлял другой человек.  — Министр Сюй?  — Наследный Принц.  — Вы были в плохих отношениях?  — Ни в каких. — растерев болящие глаза.  — Вот чего у тебя всегда такое злое лицо было. Ты мало ел, а мы с Ши-гэ тебя откормили и у тебя даже щёчки появились.  — …  У Лэй улыбнулся, когда Фэн Хуэй по инерции потрогал лицо.  — Шучу-шучу.  — Прочитал? Я не очень хочу находиться в этом месте.  — Боишься, что нам снова придётся ютиться в ящике? — фыркнув и подмигнув.  Хэ Ши пролез к Фэн Хуэю под руку и мужчина перекинул ногу через скамейку, взяв съёжившегося в объятия.  У Лэй с натянутой полуулыбкой наблюдал, как этот человек со всей заботой кутает Хэ Ши в свою верхнюю меховую накидку, а когда тот прислонился губами к макушке, покрывшаяся корочкой рана на его сердце, вновь закровоточила. — Я хорошо питался. Я же… говорил тебе, что восхищался тобой за долго до нашего знакомства? — обращаясь к Хэ Ши. — Когда узнал, что стало с Жоу Чжи, это и послужило так сказать толчком. Я подумал, а почему я не могу? Почему я должен сдерживаться, когда так злюсь? В тот же день решил, что могу. Я думал, у меня возникнут проблемы, но всё шло гладко. Эти люди не сопротивлялись, не дрались. Думал, когда их будет слишком много, придёт стража и всё испортит, но нет. Я думаю, она там оказалась из-за… этого… министра… значит, он её и приволок. В противном случае… эти люди никому не нужны… во всяком случае во дворце. Их как будто специально мне бросили, чтобы я их сожрал. Как подношение. — к концу с усмешкой.  — Ты знаком с министром Сюем?  — Нет, а ты?  У Лэй покачал головой.  — Я знаком, глава У сказал мне держаться от него подальше.  — Почему? — Слишком умный.  — О…  — Ещё сказал, что он приглядывает за Его Высочеством, и я… могу довериться ему, так же, как и доверился клану У. — поджав губы. — Я… и забыл про него… не вспоминал… Фэн Хуэй почему-то сразу вспомнил чёрную птицу, как У Лэй позже ему поведал, являвшуюся осколком тотема, увиденную им тогда на утёсе. Его голова заболела сильнее. — В смысле?  — В смысле, чего же этот человек, предугадывающий любые шаги, не спас моего Хаоюя… — выдохнув. — Оно и верно, вина здесь только моя. Мне хотя бы хватило ума не обвинять других, когда ошибки совершаю я.  — Твоей вины нет. — шёпотом на ухо.  — Вы не правы.  — Прав. Пока я говорю, что ты не виноват, ты таким и являешься. Поверишь моим словам?  Замолчав, слушая быстрый стук ноющего от притупившейся, но остающейся интенсивной боли, сердца, Хэ Ши долго размышлял стоит ли говорить, что судья здесь он, и только он решает, насколько велика вина чьих-то поступков.  — Хэ Ши-гэ… — с нежностью поглаживая по спине. — Я здесь и всё хорошо... Прошлое оставим в прошлом… Оно прошло. — прыснув. — Вот… видишь… главное ведь, я здесь. И тот другой я, тоже здесь. — кое-как выдавив эти слова. — Со мной всё в порядке, и я живой. — с утешением. Когда Фэн Хуэя поцеловали в грудь, а потом вжались плотнее, крепко обнимая, и без того растерянный бросил взгляд на задумчивого У Лэя.  Тот не спешил читать вслух, отчего Фэн Хуэй занервничал пуще прежнего. Тёмно-карие глаза опустились ниже, следя за перелистывающими назад страницы пальцами.  — Тут записи прерываются, дальше пусто. Об этом случае больше не написано ничего, возможно, дагэ будет ещё что-то писать, но пока ничего нет. Сяо Хуэй, а мы не можем ведь прочитать про род Хувэй?  Мужчина не ответил, сверля выведенные жирными штрихами два слова, пытаясь выдрать из памяти узнавание.  — Воробышек? — прочитав привлёкшее внимание Фэн Хуэя название ещё одного случая.  — Чжоу Мацюэ.   Хэ Ши разогнулся:  — Что воробышек? — Нет. Фамилия Чжоу, имя Мацюэ. Это фамилия и имя.  — А, точно…  — Этот человек вас обижал? — он хотел забрать у У Лэя тетрадь, но оскалившийся змей высоко поднял руку, дразня.  — Нет. — сведя брови.  — А-Лэй, ты что делаешь? — изумлённо, когда тот ещё и подскочил.  — Попробуй догнать и забрать!  — … — Ты серьёзно?  — Разве я когда-нибудь бываю несерьёзным? — …  Хэ Ши какое-то время смотрел на У Лэя как на предателя, но мужчина лишь улыбался. Прошла минута, другая, и их молчаливое сражение закончилось, потому что У Лэй подошёл к Хэ Ши, без всякого стеснения чмокнув в щёку.  — Пошутил я. Мои ноги затекли, вот и решил размяться. — А кто это? — так же быстро отпустив свою обиду, взглянув на Фэн Хуэя.  — Где? — Чжоу Мацюэ.  — Я не знаю. — потирая висок. Открыв в нужном месте, У Лэй пробежался глазами по странице, без задней мысли произнеся:  — У тебя была няня?  Почувствовавший головокружение Фэн Хуэй зачем-то встал.  У Лэй протянул ему тетрадь.  — А-а-а… я вспомнил! — щёлкнув пальцами. — Брат тогда говорил, что был человек, подтвердивший безумие прежнего Императора. Видимо это она?  Чем дольше Фэн Хуэй читал, тем бледнее становился.  — Не помню.  — Чжоу Мацюэ? Хэ Ши подошёл к Фэн Хуэю со спины, приобняв и уложив подбородок на плечо, но успел прочитать лишь одну строку.  «Со слов слуг во дворце, Чжоу Мацюэ ухаживала за первым принцем как за своим ребёнком». Фэн Хуэй закрыл тетрадь.  — Ты не будешь дочитывать?  — Верни где взял.  — Вы её не помните? — очень мягко. Фэн Хуэй развернулся. Его глаза покраснели.  «Причина смерти – забили палками на пятый день рождения».   — Не помню. — шёпотом.  «Как думаешь, если выродка не убьют в пять, то какая его жизнь ждёт до двадцати?» — закончив фразу за другого. Мужчина перестал понимать, о чём переговариваются эти люди. Всего за какое-то мгновение вцепившийся в предплечье Хэ Ши Фэн Хуэй весь взмок от пота, стараясь устоять на ногах и не опустошить желудок.  — Нет… не убирай. Перепиши.   — А? — обернувшись. — Перепиши всё.  — Всю тетрадь?  — Во сколько умер Хувэй Фэнъе и всё про Чжоу Мацюэ.  — О, ладно. — тут же повиновавшись.  — Нет…  — Убрать? — Сам перепишу… дай, дай мне… то есть… сам прочитаю. Д-дай.                                           *** Завёрнутый в одеяло с головой подрагивал даже не от холода, а от того, что сотрясался из-за жара, и чем больше он двигался, тем больше боли распространялось по всему телу.  Фэн Хуэй не был знаком с внешней болью, но по ощущениям, он пришёл к выводу, что то, кроющееся за каждым вдохом и дрожью можно принять за избиение палками.  Даже не шевелись он, лёжа неподвижно, ему бы всё равно было очень больно и виною тому послужила охватившая болезнь.  Выжигающий жар не отступал пятые сутки. Иногда ему казалось, что стенки глотки разрастутся в своём набухании так сильно и в один момент соприкоснутся друг с другом, склеиваясь, запрещая навсегда вдохнуть.  Единственное о чём он думал, это чтобы кто-нибудь пришёл к нему и помог, но сколько бы он ни звал, никто не приходил. Никто не хотел помочь ему, не хотел пожалеть и спасти от этой агонии. Фэн Хуэй даже взывал к богам, но и они не откликались. Им было всё равно на него, больно ему, страшно, холодно, голодно или плохо, как и всем вокруг.  Фэн Хуэй не мог спуститься в столовую, потому что ноги не могли ходить, потому что по ощущениям низ его тела, если быть точнее, кости, проели, и те превратились в труху, и, если он сейчас встанет, то рассыпется навсегда, поэтому всё, на что его хватало, это дотянуться до таза с водой, в котором он обычно умывается и попить оттуда.  На шестой день у него закончилась вода.  И если раньше Фэн Хуэй мёрз от этого горения, то сейчас будто полностью выгорел и остывал.  За окном завывал ветер, не давая погрузиться в темноту окончательно, всякий раз будя. К вечеру ему начало казаться, что он пребывает в каком-то бреду.  Целый день он видел тени никогда ранее не встречаемых им людей. Те суетились, веселились, плакали, радовались, а потом и горестно завывали. Он не видел их лиц, ведь глаза были закрыты, но ощущал эмоции. Иногда ему казалось, что на него смотрят, тогда он пытался посмотреть в ответ, но кроме размывающегося потолка, не видел ничего.  На седьмой день этот восьмилетний мальчишка истративший все свои силы, теперь точно не мог двигаться. Даже дышать ему было невыносимо. И в этом непрекращающемся бреду, в нос внезапно проник густой и очень приятный аромат, а следом присутствие.  Фэн Хуэй решил, что ему снится сон, но на голову вдруг легла холодная ладонь, а приоткрывшийся взор ослепило резанувшей яркостью.  — Совсем плохо тебе, да? — хрипло, поставив лампадку на тумбочку. — А я прихожу, прихожу, утром тебя не вижу. Еду готовлю, вечером прихожу, еда всё ещё стоит. Подумал уже издох. — с каким-то недоверием глядя в пустые нёдра потрескавшейся земли.  Чжан Ли долго смотрел в эти будто утратившие жизнь глаза, обрамлённые редкими белыми ресницами, чувствуя к наверное уже умирающему абсолютное ничего.  «Издохнуть вот так вот будет для тебя лучше чем продолжать по-скотски жить».  Зная этого ребёнка с его рождения, мужчина не всегда считал Фэн Хуэя исчадием мора. Если быть точнее, он, как ему и сказали делать, считал его никем.   По большему счёту ему было на него всё равно. Всё, что он делал, это готовил еду, игнорируя обречённого если не гнить в утробе, то в этом дворце.  Чжан Ли привык действовать так, как ему говорят, и пока он выполнял чужие требования, мужчина знал, что будет находиться в безопасности. По крайней мере хотя бы немного, насколько в этом гиблом месте можно, находиться в безопасности.  Вот и сейчас мужчина пришёл к этому дитю, лишь потому что его «попросили». — Императрица Люй повесила троих слуг и одного лекаря, потому что её драгоценный сын ночью блевал кровью. Эта хворь добралась и до тебя. Или началась с тебя. Все мы молимся, надеясь, что Его Высочество Наследный Принц Фэн выживет, иначе повешены будем и мы. — протирая лоб смоченной в тёплой воде тряпкой.  Когда Чжан Ли поднялся, находящийся на грани потери сознания вдруг резко вцепился в его предплечье.  — … Мужчина взял чашу с супом и сел обратно.  — Моя мать выхаживала меня и братьев наваристым бульоном. — размешав, он поднёс ложку ко рту, пробуя.   Даже если этот человек пришёл, чтобы накормить его ядом, Фэн Хуэй съел бы и яд, потому что его впервые вот так вот кормили и даже разговаривали.  Этот суп был самым вкусным, который Фэн Хуэй когда-либо ел. В ту ночь и ещё несколько дней он именно так и думал. От начала и до конца, пока Фэн Хуэй ел, его глаза сильно жгло, а в носу постоянно собиралась слизь.  Когда его закончили кормить, Фэн Хуэй послушно отпустил мужчину, больше не удерживая, но тот лёг к нему и обнял, принявшись гладить по плечу и немного напевать, убаюкивая. Утром Фэн Хуэй проснулся один, но в комнате было тепло, а на столе стоял кувшин с водой и сладкая булочка. Сначала он подумал, что всё произошедшее являлось сном, но наполненность в желудке и оставшаяся в груди теплота говорили об обратном.  Этим утром даже завывание ветра снаружи совсем не казалось пугающим. Все последующие дни мальчишка превозмогая боль шёл в столовую, съедая всё, что ему оставляли и даже не проверяя на отраву.  Ещё через неделю Фэн Хуэй полностью выздоровел.  Когда он встречался с Чжан Ли, между ними по прежнему ничего не изменилось. Этот выглядевший самую малость злым мужчина просто делал своё дело, так же игнорируя его, но отчего-то Фэн Хуэй стал наслаждаться его присутствием, теперь не обижаясь, в глубине души благодаря.  Как-то Чжан Ли задержался вечером из-за начавшегося дождя, и завершивший ужин Фэн Хуэй возвращающийся в свою комнату, увидев мужчину, замер.  Именно тогда к Чжан Ли обратились. Тоже впервые.  — Дядя, а вы не видели воробья? — с опаской, тихим голосом.  Мужчина обернулся.  — Он жил под крышей. — глядя под ноги. — Его уже долго нет. Не видели?  Время шло, но ему не спешили отвечать и тогда почувствовавший стыд Фэн Хуэй поднял голову. Он решил поскорее уйти.  — Видел. — едва слышно.  — Где? — радостно. — Он переселился в другой дворец? Чжан Ли похлопал себе по животу.  — … — А ты думал бульон из ручья добывают или может курицы с неба сыпятся?  Стоя с застывшей улыбкой, Фэн Хуэй перестал слышать стук дождя из-за пищащего шума в ушах.  — Ещё не понял, что в этом месте ни одно живое существо не проживёт? — направившись к выходу. — Не думал ведь ты, что кому-то есть дело до тебя? За всё нужно платить. Всё, к чему бы ты ни привязался, рядом с тобой и умрёт. Потому что ты сама смерть. Любая попавшая в этот дворец птица, из-за тебя и умрёт. Не приживается здесь ничто живое, в особенности воробьи. — закрывая дверь. — Не приживаются.                                            *** Когда люди, чьей реакции боялся, не отвернулись от него, осудив, а поддержали и поняли, он не испытал облегчения. Его душевное состояние стало полниться ещё большим чувством нарастающей безысходности и отвращением к себе. Фэн Хуэй никогда не винил себя за тот случай до сегодняшнего дня. Фэн Хуэй никогда не хотел копошиться в земле, считая, что его дело в конце концов в ней беззаботно лежать и не тревожиться о грядущем, а теперь он как будто бы рассматривал грязь под ногтями, не понимая, где мог так испачкаться.    Мужчине хотелось продолжать находиться в «неведении», но он был уже не в состоянии делать вид, что не понимает той грани, которую можно запросто стереть. Невидяще глядя на кружащиеся снежинки, Фэн Хуэй по-настоящему осознал глубину своего уродства как человек, и если раньше ещё можно было сказать, что это отвращение к себе он выдавливает, потому что его ему навязали, то теперь нет.  «Блядски прогнившая мерзотная мерзость». — вспоминая всё, что когда-либо в своей жизни делал или хотел.  — Уверен, нет.  — Что? — повернув голову.  Хэ Ши накрыл его плечи махровым одеялом.  — Чувствую что чувствуешь ты, отсюда сделал вывод о твоих мыслях, поэтому говорю, уверен, нет, ты не плохой. И то, что эти люди получили, результат их действий.  — Там был тот, кого я даже не знал и никогда не видел. То, что ему пришлось пережить, это результат его действий?  — Про кого Хаоюй?  — …  — Чем я отличаюсь от Жоу Чжи? — Не смей. — сдержанно.  Фэн Хуэй захотел возразить, но обсидиановый взгляд приобрёл сильную вязкость, а от голоса, которым тот повторил ещё одно «не смей» у него даже пробежали мурашки.  — Не смей. — теперь помягче, ластясь.  — Я…  — Не смей.  — Хэ Ши… — Не смей.  — Но Хэ Ши… — никак не унимаясь. — Хаоюй. — твёрдо.  — …  — Я понимаю, ты в самом деле можешь считать меня невиновным и это твоё право, но разве это значит, что моё мнение на этот счёт сразу же переходит в полностью неправое? Я ведь считаю так. Это моё мнение. Или моё мнение не стоит брать в расчёт?  — Оно неправильное у тебя.  Фэн Хуэй невесело усмехнулся.  — Тебе неинтересно почему я это сделал?  — Мне не интересно, меня тревожит и пожирает.  — …  — Всё, что связано с тобой – меня тревожит и пожирает. — без надломленности, но осипше.  — Из-за того, что он накормил меня супом. Супом из птицы, которую я считал другом. — с лёгким удивлением от себя, что так просто это сказал.  — Разве оно пустяк? — его кожа стала ещё бледнее, как и губы.  — Я не говорил, что пустяк.  — Но вы так думаете. Возможно, сейчас, вы так думаете, но разве это было для вас пустяком тогда, когда вы решились? Вы наказали человека за ошибку, в чём ваше истязание? — Хэ Ши…  — Перестань себя винить так. Ты знаешь сколько злодеяний совершил я? Ты по сравнению со мной невинный ребёнок. Маленькое, немного нашкодившее дитя.  — Хэ Ши, ты же понимаешь, что он мог делать так не потому, что хотел, а потому что у него не было выбора? Я, вместо того, чтобы выместить свой гнев на том, кто ему приказал, решил отыграться на человеке, который и не смог бы дать мне отпор… — Кто приказал?  — Жоу Чжи, либо императрица Люй. Кто ещё… — Я не знаю, как всё происходило, но уверен, у него был выбор. Уверен.  — Я мерзкий. — выдохнув, вынося вердикт.  — Это я мерзкий.  — Ты нет.  — Я как раз таки да, а ты нет.  — Нет.  — И ты нет.  — …  «Да».  — Нет.  — … — Тысячу раз нет. Десятки тысяч раз нет. Я так считаю, Лэй-эр так считает, двое против одного, ты ещё собираешься стоять на своём? — А если да?  — Ты не знаешь, что такое настоящая мерзость. — нависнув коршуном. — А ну-ка прекрати.  — Как с тобой спорить, если ты такой упёртый? Я это давно запомнил, ты очень упёртый. Хэ Ши, как с тобой справиться?  — Со мной не нужно спорить, меня надо слушаться. Хаоюй, то, что ты сделал, было жестоко, но то, как поступали с тобой, разве не ещё хуже? — шёпотом. — Да ты не человек, а сгусток боли замаскированный под человека, и ты ещё оправдываешь тех, кто тебя до этого состояния довёл?   — Не оправдываю, а сужу себя с позиции человечности и здравомыслия.  — Если у этого человека не было выбора в этой жизни, значит будет в другой. Если он всё ещё жив, мы можем спросить у него, был ли у него выбор, если же мёртв – я позаботился о нём, забочусь, если что-то осталось. Если этот человек не гниль, его перерождение не будет таким, где его выбор будет приносить невиновным столько боли.  — Хэ Ши.  — Хаоюй, ты прекратишь сегодня или нет? Я судья или ты? Я не имею права судить?   — А разве… разве ты можешь меня осудить, когда буквально вкладываешь в мои руки цепь, в которую закован? — вернувшись к наблюдению за снегопадом. — Если бы ты издевался над детьми так, как это делали они, так, как это делал Жоу Чжи, если бы ты желал то, что желать никак никому нельзя, я бы судил тебя.  — …  — Если бы. Я пошёл тебе навстречу и сказал это «если бы», но к тебе это применять никак нельзя, к тебе это применять – преступление. Потому что ты не способен на такое. Ты человек. С большой буквы. Раненный и брошенный, ты человек. — сморгнув слезу. — Ты не мразь и не тварь. Ты человек. — поспешно утерев полившееся. — Кто взрастил в тебе жестокость? Их действия. Ты человек, способный к состраданию. К невиданному состраданию. То, что ты уколол других, это их вина. Понял меня?  — Понял. — угасше.  — Ты грызёшь себя, ты раскаиваешься. Ты говорил, если человек раскаивается, значит это нормально и правильно, для тебя этого недостаточно? Ты себя не любишь, так на себя зол. Ты в ярости, но отстаивай себя. Это твои слова? Люби себя, защищай себя от других. Не вини себя. Ты человек. Ты живёшь в мире, где много жестокости, разве ты один в этом мире волк? Разве ты живёшь среди овечек? Разве ты разодрал принявшее тебя стадо? Нет. Ты убил шакала терзающего овечек. Ты покусал, пусть будет по-твоему, старую овцу за то, что она тебя не принимала, а уж то, что она этого не выдержала, это твоя вина? Твоя вина, что она не хотела тебя принимать? Твоя вина? Это не её вина, что она не хотела тебя принимать, да, но выбор издеваться вот так или нет, уверен, у неё был.  — …  Истратив все силы на нравоучения, Хэ Ши обнял поникшего мужчину. Теперь его голос прозвучал слишком мягко и слишком устало, и так же неожиданно, как и сменилась тема.  — У меня кружится голова. Кружится и болит.  Спохватившийся Фэн Хуэй зашипел. — Прости, что заставил и заставляю так волноваться… — снимая с плеч одеяло и укутывая, усадив на лавочку. — Прости, что заставляю тревожиться. Я знаю как тебе плохо, но я где-то заразился болезнью, зацикленностью на себе… — играючи захныкав. — …когда надо думать сейчас о тебе… о вас… а я… — тоже садясь. — Что ты такое говоришь… — плотно прижимаясь, обвивая за пояс в ответ. — Ты можешь меня поцеловать и всё пройдёт… — бодаясь в грудь.  — А? — скорее с непониманием, чем с ошеломлённостью.  — Сюда. — подставляя щёку.  — …  Фэн Хуэй слегка отстранился. Его словно окатило ведром ледяной воды после осознания, что тот не в своём уме.  — Давай… Тёмные брови сошлись у переносицы.  Мужчина убрал вьющуюся чёрную прядь с обсидиановых глаз, внутренне испугавшись, снаружи же только выразив беспокойство.  Проявления «нормальности» Хэ Ши всегда стирало редкое «ненормальное», за счёт чего Фэн Хуэй часто забывался, но когда происходило подобное произошедшему сейчас, ему становилось поистине не по себе.  Фэн Хуэй хотел продолжать опираться на Хэ Ши и находить в нём то спокойствие, роднящееся с его привычным способом побега, и, по большему счёту даже в сошедшем с ума он мог утопиться, но его пугало именно осознание чужой надломленности. Не просто наблюдение, выводы, а осознание. Принятие, и сильнее всего его угнетала вина и разочарование от того, что никак не смог защитить и предотвратить.  Хэ Ши радостно улыбнулся, когда его поцеловали в щёку, а потом ответил тем же.  — Не смей, договорились?  — Мг…  — Я рядом, и я тебя защищу. Если надо, даже от себя. — взяв за руку.  — Да.  — Вот и здорово! — похлопав по пояснице. — Пойдём к Лэй-эру?  — Я тоже.  — М?  — Тоже рядом. И защищу. Защитим. С Лэй-гэ. Даже от себя.  — О, хорошо-хорошо! Сянь-Сянь согласен! — лучезарно улыбнувшись.  Фэн Хуэй стёр ему слезу.  — Чего плачешь?  — Больно. — ломко.  — А улыбаешься почему?  — Хаоюю нравится, когда Сянь-Сянь улыбается. — Когда ты.  — М? — Я тебя не разделяю, но если тебе больно, зачем ты улыбаешься?  — А вы за-зачем?  Смотря на мужчину, покусывая губы, Фэн Хуэй как можно искренне растянул их уголки.  — Потому что тебе не так больно, когда улыбаюсь я.  Хэ Ши рассмеялся сквозь слёзы, и Фэн Хуэй ещё раз поцеловал, только в лоб. — Если бы твоё сердце было как расколовшийся от неаккуратности сахарный петушок, я бы собрал всё-всё-всё, каждый осколочек, собрал и всё это заново переварил, а потом вложив в шкатулку на мягкую подушку и накрыв такой же, спрятал бы. Чтобы никто не смог его расколоть. — шёпотом. — Чтобы на нём не было никаких трещин. Если бы твою боль, твои страдания в жизни можно было так запросто «стереть», я бы сделал именно так, но… это невозможно, потому что я просто бы тебя переплавил, боль бы никуда не ушла твоя, ты бы просто выглядел не расколотым, но мы всё равно знаем, что было до. До того, как ты попал в эту шкатулку… Хэ Ши… — и не подозревая, что эти слова вырывают у слушающего куски души.  «Прости меня. Пожалуйста. Прости». — с болью, со всей бережностью обнимая содрогающегося от бесшумного плача.  — Я то-тоже. — спустя некоторое время, когда его опять поцеловали, но в голову.  — М?  — Тоже так хотел бы… сделать с вашими… ра-ранами. Жа-жаль, что моя вечность может исцелить лишь тело, но не душу… — Помнится Лэй-гэ говорил, знает лекарство для души.  — А? — разогнувшись, глядя в глаза. — Какое лекарство? — утираясь запястьем. — Выпивка?  Фэн Хуэй отрицательно покачал.  — А какое? — Ты.