Начало весны. Личунь.

Собрав остатки тыквенного пюреобразного супа, Фэн Ли поднёс ложку к потрескавшимся губам Сюй Жэня. Через пять минут мужчина зашёлся в долгом кашле, а когда перестал, Фэн Ли напоил его лекарством, после уложив и укутав шерстяным одеялом. Покрытые коричневыми пятнами веки прикрылись, и Сюй Жэнь почти сразу уснул. Спрятав начавшую вдруг звонко петь птицу в клетке под тканью, он также зашторил занавесь, но окно не закрыл. — Отнеси это. — блёкло. Юноша, которому опять сказали сидеть и не мешать, встал с кресла и собрав грязную посуду, поклонился, бесшумно уйдя. Фэн Ли так и остался стоять над клеткой и, стоял бы, наверное, ещё очень долго, если бы не возвратившийся Сюй Чжэнсяо. Он повернул голову, когда тот повесил лампадку на крюк у стены. — Как ваше самочувствие? — подойдя и заглянув в опустевшие глаза. — Мне доложили, отец Сюй уже как два дня хорошо ест, наверное, потому что за ним ухаживаете вы. Дождавшись, пока с его лба снимут ленту, Сюй Чжэнсяо забрал ту, обратив внимание, что несколько ногтей сломаны. — Тропа будет организована в скором времени. — разглядывая лицо на предмет ран. — Нужные люди находились не так далеко от Хао Цяньшао. Мужчина кивнул, вернувшись к невидящему рассматриванию куска ткани над клеткой. Плавящийся воск в лампадке потрескивал, с улицы доносился шум бегущего, ударяющегося боками в камни, ручья, по жердочке била птица, натачивая клюв, а со стороны кровати слышалось посвистывающее, замирающее ненадолго дыхание. Сюй Чжэнсяо всегда любил узнавать чувства этого ступающего шаг за шагом к своей цели по лестнице из невыскобленных, с ошмётками плоти, костей, человека, вот и сейчас не удержался от вопроса. — Ты удовлетворён? — шёпотом. Подобно марионетке, откликающейся только на зов кукольника, Фэн Ли вновь повернул голову, ухмыльнувшись. На этот раз в пустоши карих глаз отразился огонь. — На пути к удовлетворению. Осталось сделать не так много здесь, прежде чем осесть во дворце. Фэн Нань теперь не будет вымаливать прощение и скорбить, значит, мне нужно молиться за него. Два раза днём, два в обед, два вечером и два ночью. Словно поощряя ребёнка, Сюй Чжэнсяо погладил его по макушке. — А ты, учитель, что же чувствуешь ты? — Сытость. — Сытость? — Я… всегда… — улыбаясь и хмурясь. — …всегда как будто голоден. Всегда. Но сейчас я чувствую сытость. — Хочешь я тебя ещё покормлю? — обнажив улыбку и приподняв брови. Во взгляде блеснуло и Сюй Чжэнсяо готов поклясться, что точно увидел, как в черноте леса бегущий сгорбленный зверь оглянулся и оскалил свою пасть. — Хочешь, учитель? *** Как только свеча полностью прогорела Фэн Ли зажёг новую. В нанизанном на пряди чёрных волос жемчуге отразился багряный огонь. Он смотрел на эту гниющую изнутри женщину, утратившую всю свою красоту за неделю, так, будто никогда не вылезал из её лона, точно так же, как и смотрела на него она: с любовью, будто он не заставил её выпить яд. Фэн Ли никогда не любил свою мать. С самого детства. С момента как начал себя осознавать. Фэн Ли не считал Фэн Наня своим отцом, если быть точнее, в глазах сына Фэн Нань был тем, кем и являлся – трусом и тряпкой, которую полоскали в ведре с кровью, и которой, ежедневно на протяжении всех двадцати пяти лет его «правления», мыли пол. Наверное, Фэн Ли даже испытывал к нему жалость, ведь он видел, что этот человек потерял себя уже давно, и, скорее всего это произошло тогда, когда он и умертвил своего младшего брата и ещё несколько сотен человек. Иногда, в детстве, Фэн Ли слышал, как тот, в перерывах от мытья пола, спрятавшись в укромном уголке, разбивая себе лоб в поклонах, отмаливает грех, хныча хлеще потерявшей первого ребёнка матери. Наверное, это единственное, что Фэн Ли взял от него. Жажду и веру. Возвратившись в свои покои, пятилетний Фэн Ли начал помогать Фэн Наню вымалить у убитых прощения. И если размышлять здраво, именно этот поступок и стал тем, что удержало и удерживает Фэн Ли в столь «пустом», если не считать воздвигнутое им божество, мире. Если бы не искренняя вера Фэн Ли в важность этого действа, в важность вымаливания прощения за раскаяние, то он, взойдя на престол, убил бы не только всех совершивших и допустивших события тех дней, но и себя. Целью Фэн Ли было возвращение власти в руки тому, кому их обрубили, но прежде, омовение своих кровью тех, кто однажды всех и утопил. Как только была завершена церемония передачи власти, он в тот же день пришёл к той оставшейся, от которой почти всё и началось, и, если бы Жоу Чжи был жив, то его голова стала бы первой, слетевшей с плеч. И слетела бы она сразу в тронном зале. При всех. И без объяснений, а потом бы ворвавшаяся стража окружила начавших его осуждать чиновников, окружила, и, подобно разъярённому хозяину, выволокла всех на площадь, и там бы и забила до смерти, тоже без объяснения. Это был самый первый план Фэн Ли. Наверное, он мало отличался от последнего, но всё же, отличался. С годами скорбящий приобрёл некоторые качества, способные удерживать его прожорливую кровожадность. Фэн Ли хотел наблюдать как Люй Лиши умирает от начала и до конца, но у неё было слишком много сил. Когда у него чересчур сильно заболела голова, он отрезал ей язык, а когда устал от слёз, просто ушёл и вернулся только сейчас. Вернулся, чтобы посмотреть и удовлетворить себя чужими страданиями. Вернулся, чтобы посмотреть, так же, как и наверняка приходила она. Он никогда не давал ей понять открыто о своей ненависти, а если и срывался, то также открыто журил лаской, и эта ласка была исцеляющей и одурманивающей любого лекарства. Люй Лиши не могла говорить. Она могла только смотреть на него своими мокрыми от кровавых слёз карими глазами, смотреть так, как на неё смотрели жаждущие помилования слуги, но она никогда никого не щадила, именно это взял от матери сын. И именно это Люй Лиши прочла в нём, когда ей пришлось выпить то, чем она однажды заставила напоить свою соперницу. Девизом Люй Лиши было «никакой пощады», он её и погубил. Люй Лиши любила своего сына и прежде чем он родился, она разорвала глотки всем, кто мог бы хоть как-то ему навредить. Всем, кроме вылезшего из сгнивающего чрева одного. Это её и терзало. Люй Лиши обожала своего сына. Даже когда осознавала, что её могут не любить, и даже когда он от неё отвернулся сейчас, Люй Лиши продолжала любить его. Потому что это была её идея и вера. Всё, что она делала – лишь для того, чтобы защитить себя и своего сына. Наверное единственным из её хороших качеств являлась материнская любовь, но как оказалось, эта любовь включающая в себя всё из неё вытекающее не была нужна, и то, что она давала, было бесполезным. Вся удерживаемая в её руках власть состояла из грызущих чужие запасы крыс, и так получилось, что она, являясь сторожевой собакой, пасла амбар от своего же хозяина – народа, для щенка, пока запасы прогрызали те, кто её боялся, но поддерживал. Такие собаки, как она, почти никогда не гоняли крыс. Жоу Чжи нужна была власть, но только для того, чтобы иметь допуск к знаниям, способным утолить его остервенелую жажду к бессмертию, ему было плевать, что там творят другие, ведь он был занят собой, как и его дальняя родственница, была занята собой, и пока каждый обустраивал своё гнездо, и набивал брюхо, никто и не замечал, как сгущаются над ними тучи, а даже если и замечали, то не вкладывали важности, ведь погода в Хао Цяньшао всегда была переменчивой. — Я не понимаю одного. — холодным голосом. Она моргнула и по впалой щеке потекла кровавая дорожка. — Ты видела, как я тянусь к чистому и запретному, ты не могла найти в себе силы пресечь терзающие меня желания, но ты находила их, чтобы предпринимать попытки убивать его? — вздохнув. — Что в твоей голове, женщина? Сюй Чжэнсяо не поморщился от хрипящего мычания, как и не изменился его взгляд, лишённый какого-либо сострадания. Сюй Чжэнсяо в самом деле не имел сострадания, если оно не было ему выгодно. Знакомые с ним люди, знакомые с его истинной сутью, могли бы поспорить с теми, кто иногда его обсуждал и восхвалял. Многие говорили, что министр Сюй всегда доброжелательный и даже выглядит так, как будто является твоим хорошим родственником, который всегда поможет, какие бы трудности тебе ни преподнесла судьба. Много кто восхищался его улыбкой, а когда видел расслабленное лицо, чаще пугался, но только те, кому удалось выжить после того как довелось испытать его «доброжелательность» на своей шкуре люди знали – этого человека стоит бояться именно тогда, когда он улыбается. — Ты наверное всё это время не могла и подумать, что демоническая тварь была рождена тобой, а не жила запертой в холодном дворце? Он согнулся. — Взращивая с поражающей трепетностью и любовью дитя, ты думала когда-нибудь, что я не твой сын, а палач и судья, которому суждено обернуться против «своего» древа безжалостностью? Фэн Ли шумно вдохнул сладкий, приторный запах гниения и приближающейся смерти. — Слишком самоуверенно рубить древо, когда у него есть хранитель. — кивнув. — Вы накинулись на древо, паразиты, вы уничтожили чистоту, и для чего? Какая ваша цель, кроме утоления своих прихотей? — с яростной ненавистью в глазах. — Вы убили богов, думая, что вместо крови по вашим жилам течёт не кровь, а хитрость, и что, если богов не останется, никто вам не отомстит? — насмешливо. — Являясь людьми, ничего не стоящими, позарились на богов… и плясали на их костях… столько лет… вам всё мало и мало… мало и мало… всё гребёте и гребёте… уже грести нечего, а вы гребёте… За богами всегда стоят демоны. Неужто не знали? За богов придут мстить демоны. Это случается всегда. Демоны не воюют с богами, они их защищают. Боги приходят в этот мир, чтобы принести равновесие, любовь, чистоту и счастье, демоны их отпускают, к вам, ведь о вас отзываются славно, демоны всегда забывают, что, сколько бы богов ни приходило, за всех ушедших им всегда приходится карить. Демоны защищают богов от вас, а вы слепцы считаете будто они на вашей стороне и творя злодеяния, вы умасливаете их? Нет. — покачав головой. — Никогда так не было. Расплата неминуема. Вы не хитрее и не умнее всех, вы лишь показали свою жалкую сущность. В глазах Сюй Чжэнсяо вспыхнул заколыхавший на свече огонь, когда взор Люй Лиши переместился на него. Он обнажил дежурную улыбку: — До моего рождения род Сюй никогда не подчинялся роду Фэн. Мы хранители чистой крови, крови рода Хувэй. Я не буду говорить, что происходит с теми, за кем приходит душа хранителя, это ни к чему. Через несколько дней узнаешь сама. Там не будет ждать очищение. От суда хранителя ни одна живая душа никогда больше не захочет переродиться сама. Вы это заслужили. Нет ничего хуже страданий после смерти. Когда ты жива, ты ещё можешь уповать на смерть, но когда мертва, тебе лишь остаётся искупать заслуженное. И если ты сейчас так не думаешь, то поймёшь, когда испытаешь, что испытали они. У тебя очень зоркий глаз. Я не скажу, что ты ошиблась, пойдя на поводу, но мне интересно смотреть на то, что ты не исправляешься даже сейчас, лежишь, сгнивая, и думаешь, что смерть моего отца и смерть моего клана тогда, могла что-то изменить. Что… это мы испортили твоё дитя, настроили против, и твоя единственная ошибка – что ты пошла на поводу, а не в твоих изначальных действиях. Это дитя никогда бы не было на твоей стороне. Никогда. Поверь, я знаю, о чём говорю. Люй Лиши кашлянула, и в уголках её губ собралась пенистая слюна, скатившаяся ручейком и измазавшая родинку под губой. — Даже власть кольца не знала, чьи же мы в итоге шавки. Их мотыляло от подозрений в расхождении информации… Сюй или Чжоу? Чжоу или Сюй? Кто же предатели? Кого же вам надо было утопить в болоте страданий вместе с родом Хувэй и Тао, Чжоу или Сюй? — хмыкнув. — Чжоу или Сюй, Чжоу или Сюй? А? — хихикнув. — Министр Сюй был прав, нельзя к клану Тао подпускать хоть кого-то с фамилией Сюй, ведь, трясущиеся из-за страха не посмотрят, что Чжоу по некоторым источникам были недовольны родом Хувэй, когда они решатся, на всякий случай, зарежут и всех Чжоу. — как-то каркающе расхохотавшись. — Так и получилось, загрызли всех, всех, кроме одной. В клане Сюй не рождалось ещё ни одного тотемного воплощения с одной головой. Как и у рода Хувэй. Её фамилия всегда была Сюй, но никогда Чжоу. Сюй Мацюэ. Двоюродная сестра Тао Сиши, моя родная тётя. Сюй Мацюэ. — он положил руку на плечо Фэн Ли. — А это не твой ребёнок. Ты его выносила и родила, но это не твой ребёнок, а наш. Клан двуглавых воронов забрал себе красную двуглавую рысь. Это не твой ребёнок. Это и вправду не твой ребёнок, потому что у собак не рождаются кошки. Это дитя ветви Фэн, но не твоё. Не пожелай ты отомстить Хувэю Фэнъе за свою задетую гордость, за то, что не выбрали тебя, это дитя не обратилось бы твоей погибелью. Некоторые женщины радуются, что не стали наложницами, а ты возненавидела настолько, что убила когда-то полюбившееся тебе? И после этого ты ещё смеешь уповать на свою любовь? Она ничего не стоит, как и ты. Женщину из рода Люй отвергли не потому, что она не красива, не потому, что не до конца чиста, не потому, что в её сердце росли ядовитые цветы, не потому, что просто не понравилась, и даже не потому, что почивший Хувэй Фэнъе слепой, неразумный и безумный дурак, а потому что человек, в которого ты влюбилась, невыносимо любил другую. Ты отомстила ему, но мир всё видит. Кара вернётся каждому, ты родила не ребёнка, а свою кару. Мир никогда не закрывает глаза, он ждёт. Как и ждали мы. Вердикт Сюй Чжэнсяо не был пустышкой, ведь варясь в погребающем её одиночестве все эти дни, Люй Лиши ни разу не подумала о «за что», а только «потому». Потому что не сделала чего-то, не предвидела, отнеслась не с серьёзностью, проглядела, закрывала глаза. Если бы эта женщина углубилась хотя бы немного в раздумья, она бы поняла, что её действия, её мотивы не имели никаких железных обоснований, а займись она анализом с самого начала, то, возможно, поняла бы, что её просто использовали, а не помогли отомстить за задетое. Люй Лиши знала, что Хувэй Фэнъе не был безумен, у Люй Лиши не стояло цели уберечь народ от безумного правителя. У неё не стояло цели спасти, а только отомстить. Сердце Люй Лиши в самом деле было слишком озлобленным. Эта женщина всегда была слишком злой и мстительной. Всегда. И почему-то, Люй Лиши верила в убеждение, что ей вдруг захотели помочь отомстить. Она никогда не возвращалась мыслями в прошлое, ведь её устраивало, что после того, как она прибыла во дворец, а её отвергли, и эта весть дошла до родственников, и те воспылали огнём, и дали хороший план, дабы уничтожить несколько сотен человек, и всё это только для того, чтобы «насытить» задетое. Любящая играть в куклы Люй Лиши воткнула свои ногти в Фэн Наня, а позади неё стоял Жоу Чжи, лишь изредка направляя, поэтому ей казалось, что она всё делает правильно. Правильно правит, правильно наказывает, правильно живёт, и правильно прокладывает дорогу подрастающему, на деле же эти люди, в частности Жоу Чжи и Люй Лиши словно не были живыми, точнее, были такими же куклами, ведь утратили свою человечность ещё тогда, в день, когда утопили дворец в крови, поэтому они и не задумывались о глобальном «для чего», крепко накрепко веря в свою цель. В свою правую и нужную цель. Только для себя. Их вполне устраивало так жить. Потому что утратившим человечность не нужна никакая другая благая цель. Их устраивало окунать людей в страдания и лишать жизни, ведь они были воспитаны так, и считали свои цели и жестокость оправданными. Этих двоих совсем не грызла совесть, чего нельзя сказать об обманутом Фэн Нане и о в конце концов, обезумевшем от горя, Люй Бу. На утро второго дня правления Фэн Ли, как тот и предсказывал, в заросшем саду холодного дворца прежний император Хао Цяньшао, рождённый от наложницы – Фэн Нань, был найден повешенным. Всю ночь мужчина просил прощения у множества невинных, называя имена каждых убиенных, особенно сильно страдая при произношении своего младшего брата, его жены, дяди, племянника. Спустя долгое время страданий и никчёмной жизни предателя, его сердце не справилось с болью, и не выдержав, Фэн Нань, удавившись, отправился искупать грехи в царстве мёртвых. Фэн Ли стоял у дерева и глядел на неподвижно висящего в петле, пропуская сквозь себя застывшие навечно в мутных карих глазах страх и боль от прежних решений. В этом месте всегда было тихо. Особенно сегодня. В это утро не было ветра и не шелестела листва. Лишь светило палящее солнце. Продумывая план, он никогда не размышлял, как убьёт его, потому что всегда знал, как только судья забьёт в колокол, Фэн Нань сделает всё сам. Почему-то именно в этот момент Фэн Ли подумал, что Фэн Наню были известны все его пути, поэтому-то он и продолжал жить, искупая былое, дожидаясь сигнала, коим и была передача власти, а ещё Фэн Ли знал, что если бы этот человек умер раньше, то вместо трёх покушений было бы как минимум с сотню, если не тысячу. Думая о том, заслужил ли раскаявшийся прощения, он не пришёл ни к одному удовлетворяющему его состояние выводу. Возможно слепота к этому человеку была не только из-за знания того, что тот раскаивается. Скорее всего ключевую роль сыграло, что Фэн Нань смог сохранить одну жизнь. В ином случае Фэн Ли окунул бы его в ту же боль, что и испытал Хувэй Фэнъе – четвертование. Звук вспорхнувшей крыльями чёрной массивной птицы заставил его повернуть голову на пришедшего. Чёрный красноглазый ворон приземлился на плечо вставшего подле Сюй Чжэнсяо, грубо каркнув. Отвязав с запястья белую ленту с вышитыми на ней алой нитью листьями клёна, являвшимися эмблемой рода Хувэй, он подвязал ту мужчине на лоб, как будто завершая облик жнеца. Следующие семь дней на площади столицы Хао Цяньшао, города Фэнъе* с утра и до вечера можно было бы слышать стенания, мольбы и вопросы, а также плач, если бы не на всех, кроме Императора Фэна и его советника Сюя, по совместительству министра судебных расследований, не было наложено заклинание молчания. Это была самая тихая и масштабная казнь преступников за всю историю правления рода Фэн, да и Хувэй тоже, не считая, конечно, сопровождающей преступников до места заключения мелодии – игры на барабанах. С восхождением на престол Фэн Ли наконец сбросил с себя шкуру ягнёнка, обнажив две головы, олицетворяющих жестокость и правосудие, как и скинул с отвесной скалы пришедших к власти двадцать пять лет назад людей. Половина «старого» чиновничьего двора забрала в царство мёртвых всех своих родственников, что послужило «новой» хорошим примером того, как поступать нельзя. Всё, что видели пребывающие в страхе и ужасе приговорённые, это облачившегося в сожжённые ими когда-то алые одежды рода Хувэй, отпрыска ветви Фэн, взирающего на них своей безжизненной пустотой. И если у кого-то могло возникнуть ощущение, что взгляд Фэн Хуэя принадлежит мертвецу, то они просто не видели настоящего взгляда Фэн Ли. Если взгляд Фэн Хуэя ассоциировался с потерявшей всякую веру и надежду душой, то Фэн Ли походил на того, из-за чьих неосторожных действий однажды когда-то умерло всё, что могло подпитывать в нём жизнь. Фэн Хуэй жаждал жить, а Фэн Ли не мог позволить себе умереть. Фэн Ли был похож на Фэн Хуэя чертами, особенно заметным это стало к его совершеннолетию, когда тот вытянулся и, это в самом деле была почти идеальная схожесть, не будь у них разной формы век, имением у одного родинки под губой, а у второго тёмных с белыми ресницами глаз. Фэн Хуэй был почти что копией своего отца, Хувэя Фэнъе, очень похожего на свою мать, Цянь Жуянь. Эта женщина обладала невыносимой, способной сводить с ума, красотой. Их отличительной чертой являлась щёлка меж зубами и изогнутые, дарящие теплоту, когда те искренне улыбались, притягательные лисьи глаза. Фэн Хуэй унаследовал от отца способность подчинять, которая, вроде как, стояла на одной строке с главенством причин истребления рода Хувэй. От матери Фэн Хуэй забрал цвет волос, хоть и у той они были на порядок ярче, почти рыжими, у него же каштановые, и проклятье языка, хоть и второе не было таким явным, как у Тао Сиши. От своего деда, Хувэя Шу, Фэн Хуэй забрал вспыльчивость, так же как и Хувэй Фэнъе. Доверчивость Хувэя Шу осталась и в его сыне, но не во внуке. Хувэй Хуэй мог бы унаследовать от отца желание к своей империи принадлежать и процветать, желание быть полюбленным своим народом, но волею судьбы получилось так, что это стремление оказалось погребено с тем, кто так этого желал, и вместо Хувэя Хуэя родился Фэн Хуэй, не знавший тех, кто мечтал о нём, любил и ждал. В конце концов, племянник обрушил кару на всех к трагедии причастных, не пожалев никого. Завершая казнь здесь, он уходил на совместный ужин с детьми предателей, не достигших нужного возраста. И если и Жоу и Люй со своими сообщниками рубили и только вылезших из лона младенцев, то Фэн Ли нашёл в своём бессердечии капельку милосердия, решив пока что невинных просто отравить, выбрав самый мягкий яд Мэн Цили. Немного повзрослевшие знали, чем обернётся ужин с Императором, но никто не возразил. Из нескольких сотен плакал только один мальчик и одна девочка, да и то недолго, потому что советник Сюй их успокоил, и даже покормил, засовывая ложку то себе, то им. Родом Сюй и Фэн было истреблено двадцать два клана, в то время как двадцатью пятью всего лишь семь. Как и тогда, так и сейчас, от жестокости умертвлений не образовалась ни одна неупокоенная душа, что для не имеющих знания было странным. Двадцать пять лет спустя, так же, как и два двадцать пять лет назад, в Проклятом лесу родилось множество воплощений, правда отличием было лишь то, что во многих тех первой эмоцией являлся страх, а второй, тяга к спасению, то в этом страха не было. Через ещё семь лет тянущиеся к жизни перевоплотятся священными тварями, прожив желания других. И тем не менее, обратившийся жнецом не прославился для потомков ужасной жестокостью, разве что, только для одного поколения заставшего неделю публичных казней на площади. *** Только войдя в купальню, Гуэй Хун поморщился от заполнившего всё помещение имеющего травянистый запах густого дыма. Его и без того ноющее сердце болезненно сжалось. Скинув верхний халат, прошёл дальше, через полминуты оказавшись во второй комнате. — Боли вернулись? Выглядящий измождённым Бэй Юй даже не посмотрел на него, но когда мужчина опускался в воду, тот всё же приоткрыл глаза, скользнув по полуобнажённому телу тяжестью. — Брат, ты забрал на себя все мои обязанности. — с какой-то обидой, устремив взор к лежащему на чужом плече уснувшего Фанчу. — Ничего он не забрал, сегодня не твоя очередь мыть Его Величеству волосы. — Тск, господин Кенсу… ты теперь защищаешь его, а не меня? Настанет день, когда вы выбросите этого Гуэя на улицу, мокнуть под дождём, будете смотреть из окна и насмехаться? Или… вообще, продадите этого Гуэя в Цехуа? Я всегда знал, ты меня любишь меньше всех. Бэй Юй вздохнул, когда на него навалились. — Не лучше ли начать с новостей? — Вы по мне и вовсе не скучаете, а ведь я отсутствовал несколько месяцев. Вместо того, чтобы обласкать господина Гуэя, каждый из вас только его упрекает, я чувствую, как вы мне не рады. Более того, сегодня этого Гуэя никто не ждал. Не вижу и не чувствую вашей радости. Моё сердце разломится на части, как и… Когда стенания прервались, как раз закончивший облачаться в тёмно-коричневые с красноватым отливом раздельные одежды Кенсу, обернулся, увидев, как двое сошлись в схватке взглядами. Наконец, спустя вечность, Бэй Юй взял того за руку, и уложил себе на глаза, а потом и на лоб. Его нахмуренность разгладилась, как только Гуэй Хун куснул за шею. Кенсу сел на каменную ступень, наполнив ковш горячей водой. — Если когда-нибудь Его Величество вышвырнет господина Гуэя вон, я тут же последую за господином Гуэем, и помогу отбыть наказание, стоя под холодным дождём вместе с тобой. Потому что ты мой брат. — выливая тому на голову. — Твои волосы отросли, я их такими видел последний раз двадцать лет назад. — Их некому было отстригать. — устроившись на худощавой груди, прикрыв глаза. — Этот Гуэй оставил тебе лекарство, почему боли вернулись? — У тебя в самом деле хватает совести задавать мне такие вопросы? — Твоя голова всегда болела из-за того, что ваши сердца страдали. Почему я не могу задать этот вопрос, когда те перестали? — Господин Гуэй, боли вернулись, потому что Его Величество сильно тосковал по тебе. — намыливая корни. — Я не только успел к ежегодному собранию, привезя сына труса, но и узнал вести о Сянь Хэ. — устало, но теперь без обиды. — Говори. — «К ночи рождения правитель возвратится». — Остальные родители ещё не пришли в себя? — «Осталось совсем недолго». — Ты сказал сыну Цяньшао, что сегодня я его не приму? — Сказал через два дня, потому что сегодня вы наведаетесь в школу, чтобы отправить слугу правителя на Север. Склонившись, Кенсу прошептал на ухо: — А второй день, чтобы мы насладились тобой? — после не удержавшись и поцеловав в усыпанную маленькими родинками ключицу. — Разве вы не нашли мне замену? — поведя плечом. — Я думал ты уже давно прекратил ревновать. — прикусив за мочку, прижавшись всей верхней частью тела к чужой обнажённой. — Ты болеешь? — спросил Бэй Юй. Гуэй Хун выпрямился, не понимая, как эти люди могут быть такими ненасытными и голодными, когда и часу не прошло с того момента, как их стол был забит до отказа. — Не я, а моё сердце. — Теперь ты рядом с Кенсу, оно перестанет болеть. — … Ничего не подозревающий и продолжающий усыпать поцелуями Гуэй Хуна Кенсу замер, не зная, как так получилось, что сегодня досталось ему. Он взглянул на Бэй Юя в надежде на объяснение, но его проигнорировали. «…» Тёмно-коричневые глаза сверлили алый и чёрный. Гуэй Хун просто поцеловал обидевшегося на него в щёку. — Я больше не буду, только не грусти. — Разве моё сердце способно грустить? — … — Тебе нравится ласка, я же её дать не могу. Зато может Кенсу. Было бы лучше, являйся предназначенным Кенсу ты, а не я. Вся болезненность Гуэй Хуна вмиг сошла на нет. Он помрачнел, с нервной усмешкой спросив: — Может ты ещё хочешь сказать, этому Гуэю не нужно тебе служить, ублажать, что мы можем уехать от тебя в Цехуа, к нему на родину, только бы не видеть докучающего тебя? Бэй Юй без всякого выражения кивнул. — Что ты несёшь, Маолянь? — со злостью. — Что ты несёшь? — сквозь зубы и схватив за подбородок. — Я же не могу любить, зачем тебе… вам такой нужен? Гуэй Хун посмотрел на Кенсу: — Кто это? — М? — вспоминая все свои проколы. — Где Моё Величество? Что это за не умеющий мыслить здраво мальчишка? — … — Должно быть, Его Величество захотел показать как… господин Гуэй выглядит со стороны… — сделав предположение. Его сердце пропустило удар, когда тяжёлый взгляд переместился. Бэй Юй зашипел, но не оттолкнул, после того, как его укусили за шею. — Я же сказал, начни с новостей. — всё ещё глядя на Кенсу, но начав поглаживать затылок Гуэй Хуна. Мужчина не знал, как исполнить приказ и подступиться, потому что на стороне, которую мог бы наградить вниманием он, продолжал спать Фанча. — Разве тебе они неизвестны? Семеро суток кровь лилась рекой. Голова стервы Люй была насажена на кол тронного украшения, рядом с черепом Жоу Чжи. — Безжалостный. — выдохнув, опустив брови. — Всё, как вы и говорили, у ребёнка ветви Фэн нет сердца. Он его съел. Маолянь отдаст своё дитя в руки тому, кто его не полюбит? — Мы поднимаемся по ступеням уже для нас созданных. Нити завяжутся, но если разорвутся, такова судьба. Как вернётся Сянь Хэ, мы узнаем, верно ли моё понимание мира, либо же я так ничего и не понял. — взглянув на проснувшегося. — Моё дитя похоже на меня, поэтому смиренно примет свою участь. — Ты говорил с Сянь Хэ? — Нет. Я бессердечный, но разве Фэн Ли прибыл сюда не для того, чтобы предложить Священный обет самоотречения во имя грядущего единства? Ради мира и процветания отказ от военной мощи и земель, это то, что он предложит? — забрав у Кенсу ковш. — Уверен, советник Сюй уже сказал ему, что я буду настаивать на брачном союзе. Думаю это правильный поступок, объявить об объединении Хао Цяньшао с Хуохуань в одно государство, и лучше сделать это сейчас, пока народ ещё помнит нрав своего молодого правителя, чтобы было как можно меньше беспорядков. — Вы хотите объединения? — Я хочу мир. Я хочу Север. — Он отдаст. — Через неделю Северные земли вместе с Запретными официально отойдут к империи Хуохуань, остальная часть Хао Цяньшао продолжит существовать под эгидой императора Фэна, пока что Хао Цяньшао номинально будет всё так же нашим содружественным государством. Постепенно законы Кольца войдут в обиход хаоцяньшанцев, чтобы единение нашего народа прошло плавнее. Пока у власти государства Цехуа на престоле восседает третий сын Шизарии Кровавой, во всём мире будет царить благодать. Они не пойдут на нас войной. — А если Рагахет Монха? — Он слишком мал, чтобы о нём что-то говорить. — Я скажу брату, пусть хорошенько воспитывает. Чтобы у нас не было проблем. — Разве принц… то есть… император не желает полного отречения и передачи власти в руки сына рода Хувэй? — помогая смывать пену, спросил Фанча. — Обсуждать такое развитие событий стоит когда вернётся Сянь Хэ. Пока что придерживаемся первому плану. Сянь Хэ не хочет править народом и быть на виду. Чего хочет сын рода Хувэй нам только предстоит узнать. — Вы уверены в крепости их связи? — Я знаю, что люди рода Хувэй всегда чисты в своих намерениях. — В моём государстве о таких говорят «человек с недоверчивой, но чистой душой». Если завладеть таким человеком можешь быть уверен – никогда не предаст, но предав его, Мир отвернётся от тебя. — А Мор? — Что? — Что сделает он? — Он воскрес и был жив семь дней. Теперь он отправился переваривать предателей в Чарай. — Анхай не почитает Мора, почему почитаешь ты? — Анхай любит человека, вот и боится тех, кто насылает на людей кару. — Разве кару на людей насылает не Судьба? — … — Брат Гуэй. — Что? — Ты слишком много разговариваешь. — Господин Кенсу! — чуть ли не подавившись воздухом. — Ты столько меня не видел, совсем не скучал? — Я закрою твой рот своим, дабы ты не сеял во мне сомнений. Гуэй Хун даже не успел отреагировать, потому что его схватили за лицо и притянули к себе. Кенсу и Бэй Юй, первый со слегка удивлённым выражением, а второй с ошарашенным наблюдали за тем, как то, чего они хотели сделать с момента, как только Гуэй Хун зашёл, делает другой. В не менее ошарашенном состоянии находился и Гуэй Хун, которого подавили теперь уже в третий раз. Этот поцелуй был слишком неистовым, и хоть Гуэй Хун знал, насколько способен порабощать Фанча, он и не мог помыслить, что тот когда-нибудь осмелится заявить это с ним. Время шло, и двое, почувствовав себя лишними, вновь переглянулись. Каждый прочитал во взгляде друг друга неловкость, но стоило им удержать их чуть дольше необходимого, как они, даже не сговариваясь, совершили одно и то же действие – напали на человека, которого итак начали есть. Гуэй Хун смог отделаться от этой ненормальной, не жалеющей его троицы только спустя час, и теперь, стоя в опустевшем коридоре, он наблюдал в зеркале за тем, как с кожи исчезает последний след. Дверь открылась и тот даже в испуге обернулся, но увидев Бэй Юя, сегодня почему-то расслабился. Мужчина с распущенными тёмными длинными волосами спадающими на плечи усмехнулся, показательно разрезав ножницами пару раз воздух. — … — Ну чего ты? — Я не понимаю в какой момент из хищника обернулся добычей. Мои клыки длиннее чем у всех вас, а в итоге происходит такое. Разве моя внешность настолько примечательна, чтобы другие не сдерживались и так сильно желали? — с искренним непониманием. — Что вы во мне нашли? — Иногда такое случается. Когда сильно любишь. — усадив на скамью. Гуэй Хун хмурился, изучая величественный облик в отражении и, когда Бэй Юй посмотрел в ответ, сказал: — Ты ведь не показывал сегодня моё поведение со стороны? Мужчина промолчал, занявшись своим делом. С купальни доносился шум капающей в переполненное ведро воды. — Я тебя задел? — ещё через минуту. — Я понимаю, ты напрашиваешься на ласку, но слышать такое всякий раз, зная, что не способен давать её так, как хочешь ты… — слабо улыбнувшись. — Всё чаще это способствует рождению странных мыслей. Я зрелый, не мальчишка, но мысли продолжают рождаться и на моём десятке. — Знаешь о чём я подумал, когда встретил тебя? — «Наверное, это тот человек, который заставит меня его охранять, ещё и привяжет к себе, пожрав глаз, а потом окажется, что у него трое предназначенных и что он будет вечно мной недоволен?» — Я подумал, готов отказаться от всего ради тебя. Лишь бы быть рядом. Ты выглядел лёгким, таким, словно паришь в небесах, но я сразу понял, тебя держат цепи. — Это наши узы. — Я подумал, это дар, быть любимым тобой. И думаю так до сих пор. — Моя любовь не то, чем можно восторгаться. — Маолянь, я не считаю тебя бессердечным и знаю, как ты расплачиваешься за многие свои решения. В конце концов, я твой слуга, и способен чувствовать твою боль. Вот и сейчас я чувствую, как тебе больно от того, что ты не спас этих детей. — Тебе пониже или… — Маолянь. — Извини за это. — теперь с виноватой улыбкой. — Ты просишь прощения за свои эмоции? — повернувшись, убрав ножницы и уложив тёплые руки себе по щекам. — Мне на роду написано пренебрегать теми, кого я люблю. Извини за это. — О них позаботится Сянь Хэ. Если ты не хочешь отдавать своё дитя, мы заменим его. В нашей ситуации тебе необязательно закреплять всё браком. — поцеловав в ладонь. — Можно дождаться пока дочери из змеиного клана достигнут брачного возраста, осталось недолго, либо же взять дочь с чиновничьего двора. В конце концов, если договориться с Шахом, можно пойти на более серьёзный шаг и связать сына Фэна с цехуанкой? — И что из этого по-твоему я могу сделать? — Ничего. — с болью в глазах. — И для чего предлагаешь? — Чтобы указать на то, что у тебя есть сердце. Ты пожертвуешь собой, если у тебя имеется выбор. — Эти дети могли навсегда отречься от родства. Мы могли попробовать стереть им память. — Нельзя. Это же люди. Нельзя. — Вот именно. Это люди, а я правлю людьми. Я пытаюсь их защищать. — Это люди не твоего государства. — Но это люди. — угасше. — Они переродятся. — А если нет? — зачёсывая влажные прядки назад. — Они переродятся, а то, что от них осталось, ты тоже сможешь защищать теперь по праву. Север принадлежит тебе. Мы усилим защиту. Мы не станем позволять слабым прорываться через барьер. Правитель будет рядом, и они станут ещё умнее. Пока я был в лесу, из сотен встретил лишь одного ещё не обретшего человеческого воплощения, остальные приняли облик своего родителя. Мужчина поднялся и убрал нависающие и скрывающие всё лицо волосы тому за спину. — Любимый. — шёпотом. Бэй Юй усмехнулся. — Маолянь. — чуть жёстче, когда тот отвёл взор. Бэй Юй не послушался и тогда Гуэй Хун прижал его к стене, взяв худощавую талию в кольцо своих рук. — Ùàsda raţha. Тёмно-коричневые глаза увлажнились. — Я знал тебя мальчишкой, который сейчас был бы мне по плечо, а теперь посмотри на себя, как ты вымахал. Мне приходится задирать голову, если ты не опускаешь свою. Тогда я был выше тебя, я думал, я всегда буду выше тебя. Время шло, я рос, ты рос, и в какой-то момент я перестал, а ты нет. Знал, каким ты был, знаю, каким стал. Знаю, что находится в твоём сердце. Знаю о твоих терзаниях и о всех твоих поступках. Я знаю тебя так, как не знает никто. Я знаю, твоё сердце может грустить. Знаю, ты можешь ревновать. Знаю, тебе может быть обидно за многие слова, которыми тебя ругает наш сынок Гуань, знаю, что ты согласен с его возражениями, но я также знаю – тебе приходится подходить к решениям со всей дальновидностью. Знаю, как тебе больно, знаю, что порою и страшно. Маолянь не выглядит так, как будто может кого-то бояться, но я знаю, Маолянь боится судьбы. Боится написанного на роду. Боится ошибаться, хоть и всем, кто хоть раз совершал ошибки, он говорил «Ничего страшного» и «Это стоит принять, такова жизнь, поднимись, отряхнись и беги дальше, сынок». — утерев ему льющиеся слёзы. — Ты мой господин, а я твой слуга. Мы связаны. Если я ласков с другими, то не потому ли, что принял их, потому что люблю тебя? Не потому ли, что знаю, как ты страдал, когда я упрямился? Мне казалось, мы уже давно пережили тот отрезок, где бы ревновали друг к другу, что такое? — На протяжении нескольких лет ежедневно ты изводил меня ревностью, что это за слова? — Это было давно. — улыбнувшись. Вызывающая улыбка, как и всегда, опалила Бэй Юя желанием. — Не ревную. Как могу тебя ревновать к тем, кто предназначен мне? — Знаю, ты грустил. Ты генерал, а я холм, на котором ты стоишь. — потеревшись носом о щёку, вдохнув аромат невыветревшихся трав. — Страна будет процветать находясь в объятиях достойного правителя, а правитель всегда будет находиться в моих. Наших. Потому что ты моё. Ты наше цветение. Цветение моих чувств. Ты никогда не увянешь. Тебе на роду написано цвести от моей любви, Маолянь. — Я хочу быть добычей. — Ты совсем размяк без своего хозяина, да? — поцеловав сухими губами в шею. — Я выражаю таким образом свою жалость к тебе. — шумно дыша. — К другим ты безжалостен? — развязывая пояс на тёмно-синих одеяниях. — Мне придётся залезть на тебя, чтобы успеть. — Я не буду быстро нестись и мои твёрдые мышцы не принесут вреда твоему… Бэй Юй заткнул чужой рот своим. Когда дыхание Гуэй Хуна стало тяжёлым, и он смог почувствовать его дрожь, Бэй Юй слегка отстранился. — Я так давно не был хищником, ты расскажешь, что мне делать? — поглаживая от груди к низу живота, шёпотом. — Разденься. — терпеливым тоном. — А потом? — с лучезарной улыбкой. — А потом я устану от твоей болтовни и возьму тебя сам. — … — Думал ты соскучился по моей болтовне. — Я опаздываю. У меня мало времени. Мне пришлось пожертвовать желанием слушать тебя, чтобы насытить тело. — Ваше Величество говорит больше, когда рядом нет того, кто постоянно объясняет его действия. — сумев обхватить пальцами двух рук узкую талию. — То, что тебе нужно, ниже. — А мне кажется выше. — поцеловав в место, где находится сердце. Бэй Юй вскинул брови. — И кто тут из нас двоих размяк… — растерянно. — Я тосковал. Невыносимо сильно тосковал. Чем я вам так нравлюсь, Маолянь? — Может тем, что твой нрав такой, как у того, кто никогда не покорится никому, но посмотри, как ты ведёшь себя со мной? — Разве такое не случается иногда? — Когда сильно любишь? Он кивнул: — А как же моя вспыльчивость? — Это пристрастия. Гуэй Хун усмехнулся. — Я ведь… обращаю внимание… на то… что нравится не только мне, но и тебе. — Такое бывает когда любишь. — … — Маолянь, ты впервые признался в своей любви, разве я могу молчать? — Ты же итак о ней знал. — Знать и слышать, всё это вызывает разные чувства. Кому-то важно слышать. — Но ведь… если бы тебе было важно слышать… — Ты бы говорил. — куснув за щёку. — А чего… — сглотнув, задержав дыхание, когда его подбородок сжали и зафиксировали в одном положении. Гуэй Хун с какой-то грустью изрёк: — Я же говорю… невыносимая тоска слуги по своему господину… что может быть больнее этого чувства? *** Спланировавший с неба ворон опустился на острие металлического заграждения. Перепрыгнув, и повернув голову, он каркнул, забив крыльями. В округе стоял сильный запах крови смешанный с сыростью мокрой земли. Получивший приказ суда палач замер, обратившись статуей. Сюй Чжэнсяо медленно ступал по пропитанной кровью тропе. В некоторых местах ручейки собрались в лужицы и от того, что тот в эту лужицу вошёл, раздался даже какой-то громкий всплеск. Стоявший на коленях мужчина с ужасом смотрел не на обезглавленное тело жены и с десяток родственников, а на того, кто приближался к нему. Министр Цу всегда относился к Сюй Чжэнсяо с присущей тому добротой и даже не из выгоды, а потому, что разделял некоторые взгляды и когда тот обернулся его смертью, когда он понял, кем этот выдающийся умом и способностями улыбчивый мальчишка являлся на самом деле, Цу Шили, из всех своих грехов лишь сейчас вспомнил тот, о котором забыл. Цу Шили не помнил, зачем он отдал тогда тот приказ. Возможно из-за страха, а быть может просто так. Он не мог вспомнить, зачем приказал после смерти обезглавить Чжоу Мацюэ. В руке Сюй Чжэнсяо материализовался сгусток чернеющей ци, постепенно обретший форму секиры. Ворон вспорхнул и задев плечо хозяина крылом, пролетев дальше, примостился на ноги сидящего в кресле Сюй Жэня. Сын взглянул на отца и тот едва заметно кивнул. Цу Шили, как и предпологал, в своё последнее мгновение услышал «за тётушку Сюй», а потом его не стало. Режущий звук вошедшего в плоть и разрубившего кости позвоночника оружия потонул в ещё одном «кар». Из упавшего тела брызнула струя густой тёмной крови. Мужчина поднял отрубленную голову за длинный хвост и сначала показал себе за спину, в глаза Фэн Ли, а потом и Сюй Жэню. И если до смерти этого человека сердцебиение Сюй Чжэнсяо было ровным, то после – зашлось в бешеном ритме. Его руки даже затряслись. Чёрный ворон вновь взлетел выше, вторя другим, летающим по кругу грачам, своим более грубым карканьем, а когда духовное оружие спряталось в хозяина, тот с резкостью опустился к нему на плечо. В алом зрачке отразилось застывшее в немом ужасе лицо. — Казнить! Взмах. Палач рубанул топором, а Сюй Чжэнсяо бросил голову Цу Шили в руки Сэй Тяня, стоящего подле Фэн Ли. Сердце Сюй Чжэнсяо стучало почти что в унисон с барабанным боем, когда Сэй Тянь насадил её на пику рядом с головой Люй Лиши. Наверное, эти люди, наблюдающие за всем здесь происходящим, вряд ли смогли бы узнать, что это сморщенное лицо с местами объеденной кожей принадлежало той, чьё имя раньше вселяло страх. — Казнить! Взмах. К полуночи на площади не осталось никого, кроме пары тройки грачей. Из-за того, что в жилах Фэн Ли текла кровь рода Люй, никто из преступников так и не смог возразить, ведь у него, как и у его дяди, была способность на время лишать противника возможностей ядра. Люй Бу взяли в телохранители Хувэя Фэнъе как раз таки из-за этого. К сожалению то, что должно было Хувэя Фэнъе защищать, его же и убило. — Казнить! Взмах. Следующая струя брызнула на перья низко пролетевшей птицы, оставившей после себя лишь недовольное и звонкое двойное «кар». *** — Что тогда произошло? — М? — Почему ты послушался его тогда? — Чего? — нахмурившись. Перестав выводить узоры на покрытой снегом древесине перила ногтем, Фэн Хуэй сел на крыльцо. — В тот день. — Ты о чём? — Лэй-гэ, а что будет если смешать твою кровь и кровь Хэ Ши? — устало привалившись к плечу. — Чего? — Ты ведь не придумывал никакой план, да? На лице У Лэя отобразился мыслительный процесс. Фэн Хуэй спустя минуту тяжело выдохнул. — Так и знал. — Он сказал мне вернуться к нему вечером. — наконец поняв о чём ему говорят. — Ты приказал уходить, так как у тебя не было настроения, помнишь? Я ушёл, вернулся к нему, а он… не выглядел так, словно чем-то озабочен… сказал… сидеть дома. Что сам придёт вечером. Хэ Ши-гэ перенёс меня домой. Это был обычный день. Чжун Яо доставал меня тем, что его отвергает одна… торговка. Помню, спрашивал совета, я его послал, потому что он меня взбесил чем-то. Это был обычный день… а потом… всё перевернулось. Вечером Хэ Ши не пришёл… — покачав головой. — …я услышал, как брат сказал, что Его Высочество обезглавили… это всё, что я помню. Ну, до момента, пока не повстречал матушку Шао. Нет, я конечно помню всё это, но такое ощущение, что перенесённая боль поглотила подробности. Как будто в тумане. — Я услышал, что меня хотят убить. — очень тихо. У Лэй перестал растирать щёки. — Вот и пошёл туда. Я помню всё. Помню, как увидел тебя, как Хэ Ши пронзил твоё сердце, а потом и увидел приближающегося всадника. Честно признаться, в какой-то момент я даже считал, что это Хэ Ши должен был убить меня. — невесело усмехнувшись. — Мог ли Хэ Ши-гэ сделать иллюзорное воплощение тебя? Потому что он сказал тебя заказали. Если бы не так, зачем ему потребовалось создавать твоё воплощение? Есть ли толк спрашивать его о подробностях? — отстранившись от упавшего в болезненные воспоминания и рассуждения, поднявшись. — Насколько я сумел изучить Хэ Ши, должно быть, он сделал всё в одиночку, возможно, даже отослав Дун Фэна… чтобы… чтобы дорогим людям ничего не могло угрожать. Думаю… Дверь скрипнула и У Лэй, стерев выражение мучительности, тут же улыбнувшись от всего сердца, обернулся. — А вот и наш дорогой Хэ Ши-гэ проснулся! — словно приветствуя недавно родившееся дитя. — Ты нас потерял? — Я всё слышал. Улыбка У Лэя не перестала греть, он тоже встал. — Я не подслушивал, я просто всё слышал. — Что снилось? — Что значат твои слова? — хмурясь, смотря на Фэн Хуэя. — В смысле? — переживая из-за того, что тот лишь в одном поверх нижних алых одеяний, изумрудном, да и то, распахнутом халате, снял меховую накидку, набросив на плечи. — В прямом. — Ну это из-за того, что ты… своим мечом Лэй-гэ, поэтому думал, что ты хотел убить, ну и, сначала моего телохранителя пришлось, а потом меня. Это так, всего лишь… — Зачем вы пришли? — Чтобы посмотреть. — надеясь, что ему поверят. — Я любознательный. — Ты глупый? Растерянный мужчина переглянулся с У Лэем, кивнув. — Видимо да, а что насчёт тебя? — А я тупой. Не имея сил и уверенности для того, чтобы поддерживать зрительный контакт с человеком, чья аура стала в разы гуще и тяжелее, Фэн Хуэй случайно заметил, как тот успел спрятать окровавленные пальцы под ткань рукава. Он помрачнел, тут же схватившись за запястье. Обомлев, не понимая, когда это создание успело содрать пластину сразу с двух пальцев, Фэн Хуэй мысленно взвыл. — А если Лэй-гэ будет так делать, тебе понравится? — со всей серьёзностью и кропотливостью залечивая и очищая всё ци. — Хэ Ши, ну больно же… — цыкнув. — Тебе боли мало? Зачем ты на стороне ещё ищешь? Блять, и что вот с таким тобой нам делать? Фэн Хуэй занялся нравоучениями, полностью игнорируя вперившегося в него, зная, что, если он сейчас посмотрит в обсидиановые глаза, то дракон поймёт всё. — У тебя даже кровь на браслеты попала. Ты смотри… — подняв руку и показав У Лэю. С неба падал снег. В воздухе стоял аромат пожираемых пламенем дров, вдалеке даже гакали гуси и кукарекал петух, округа полнилась жизнью, чего нельзя сказать о неподвижном взгляде, которым Хэ Ши смотрел на Фэн Хуэя, а У Лэй на Хэ Ши. Трое так и стояли на крыльце дома. Растрёпанные после сна чёрные волосы изредка развевались от ветра. Спустя вечность закончив хлопотать и бурчать «ругательства», Фэн Хуэй, перевязав пока что голые пальцы оторванной от полотенца оставленного им на крыльце тканью, выдохнул, покачав головой. — И чего вы молчите оба… — нервно фыркнув. — Я просто любовался вами. — охрипше. — Вы хорошо смотритесь вместе. Фэн Хуэй на него как-то странно посмотрел. — Твои волосы отрасли. — Почему ты его не ругаешь? Почему молчишь? Если ты промолчишь, он будет думать, что так можно делать. — говоря так, как будто его не слышат. — Сяо Хуэй уже поругал. — приблизившись. — Холодно ведь, может зайдём? Почему духовные звери не сказали, что ты проснулся? Хэ Ши наконец перевёл взгляд. — Я не спал. — Вообще не спал? — с обеспокоенностью. — Я проснулся, как вы ушли. — Лэй-гэ захотел слепить статую коршуна, а я думал научиться у него и сделать дракона, чтобы утром ты… порадовался. — сообразив. — О. — Мы не успели начать. Хэ Ши кивнул. — А я… подумал… вы или скрываете что-то или вам противно быть со мной уже. — невыразительно. — Думал, надоел. — наблюдая за тем, как уже сбежавший от него подальше Фэн Хуэй пытается собрать снежок. У Лэй обнял мужчину со спины за пояс. — Мы же договорились, будем охранять твой сон от кошмаров, забыл? — О. — растерянно. — Как думаете… я могу представить то, как вы выглядели в детстве? — В плане? — Выдумать. Потому что вы приснились мне. И… Ч-Чжоу Мацюэ… я выдумал вас? — Скорее всего выдумал, что снилось? Хэ Ши утёр кончик глаза. — Женщина и ребёнок, похожий на вас. — Наверное ты просто распереживался. — начав испытывать сильную боль в висках после упоминания этого имени. — Думаете? — Мг… — быстро соорудив маленького снеговика и вскинув голову. — Смотри! — радостно улыбаясь. — Красиво. — Прекращай давай. — Что? — Говорить эти слова. Сколько тебе повторять, что ты не мерзкий? — Мы так много времени проводим вместе… неужели я вам не надоел? — Ты нам надоешь, когда мы надоедим тебе. — прошипел У Лэй, окутывая барьером из ци. — Никогда? — заглянув в шафрановые глаза. — Ни-ко-гда. — вдохнув хвойный аромат от волос. — Никогда. Никогда-никогда-никогда. *** Темноту вечернего неба осветила разошедшаяся несколькими разрядами вспышка молнии. Дыхание участилось и сбавив бег только когда увидела сидящего у лавочки, женщина закрыла уши. Ребёнок тут же последовал совету. Она взяла его на руки с ударившим раскатом грома. — Лисёнок, ты что здесь делаешь? — не успев прижать к груди, как на щёку обрушился поцелуй. Её крепко обняли за шею. Сердце закололо от боли, она втянула воздуха. — Нельзя убегать. Нельзя. Понял меня? Никогда не убегай от мамы Чжоу, никогда. Он закивал. — Почему так поступил, ничего не сказав? Он указал на небо. — Кра-си-во! — Красиво оно красиво, но мама за эти долгие минуты чуть не умерла от беспокойства. Послушай, как бьётся моё сердце. — приложив маленькую ладошку к груди. «Вслушиваясь» он получил в голову поучающий клевок. Она ещё раз его чмокнула. — Ты что, взрослеешь? Почему ушёл, ничего не сказав? — Мы же дома. Не выходил за ворота, как мама Чжоу и говорила. — Всё равно рассказывай о своих планах. Я испугалась. У тебя ведь есть язык и разговаривать уже научился… не уходи больше. Если мама Чжоу тебя любит, оно не значит, что эти люди, которые приносят нам еду, тоже будут. Если ты милый, оно не значит, что эти люди будут тебя любить. — Поэтому у тебя нет мужа? — … На её лице отразилось даже не удивление, а что-то плохо поддающееся объяснению. — Потому что я ворчунья. — щёлкнув ему по носу и направившись быстрым шагом во дворец, сбегая от усиливающегося накрапывания. — Когда я вырасту, найду тебе мужа, он будет тебя любить, даже если ты ворчунья. — Маме Чжоу не нужен муж. — А кто ей нужен? — Ты. Спустя пару минут двери были задвинуты и закрыты. — Откуда я появился если у тебя не было мужа? — открыв рот только на втором этаже. — Из яйца. — без выражения. — Лисята не вылупляются из яйца. Ты не моя мама. — Я тебя сейчас отшлёпаю! Откуда ты такой умный взялся? — Из яйца. — Я больше не буду читать тебе книги. — как будто бы на полном серьёзе. — Будешь. — … — Тебе через полмесяца исполняется пять, а ты уже мне указываешь? Кто из тебя вырастет? — усадив на кровать. — Лиса? — … Она вздохнула и вытащив шпильку из чёрных волос, плюхнулась рядом. — А когда я вырасту, я буду носить украшения в виде лапок или хвостов? — В виде уточек. — от усталости буркнув. — Ты мама утка? — Папа воробей. — недовольно. — Ты и папа и мама? — Маленький Юй, тебе нравится надо мной шутить? — Мне непонятно, как у птицы мог родиться лис. — У котов родился, а у птицы нет? — Так ты меня украла? — после того, как его уложили. — Я думала никогда не догадаешься. — закрыв глаза и прижав к себе. — Спи, маленький Юй. — И что тебе нужно взамен? — А? — От котов. — Мне нужен был милый и красивый ребёнок, поэтому я тебя и украла. Ха-ха-ха, я злодейка. — ещё более безэмоционально. — О. — понимающе. — Спи. — Не отдавай меня никому. — Не отдам. — обняв покрепче. — Я не хочу к котам, потому что люблю маму Чжоу. — Не отдам. — Мама Чжоу, ты сказала, другие не любят чужих детей, даже если они милые, как так получается… — Ты будешь спать? — Почитай. — Я уже всё перечитала. Нужно купить новые. — Ты лжёшь. — … — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — Ворчуна? — Догадливый маленький Юй. — Мама Чжоу, ты любишь дождь? — Не люблю, мои пёрышки мокнут. — А я люблю. — Ты всё любишь. — Только маму Чжоу, вкусную еду и дождь. — Что это за разделение, вкусная еда? Когда это ты ел невкусную? — Мне не нравятся пресные каши и овощи, которые ты готовишь. Мне нравится, когда мама Чжоу пару раз в месяц приносит вкусную еду вместе с книгами. — Я больше не буду тебе готовить. — Будешь. — … ——————————— ¹. Фэнъе – город Алого клёна.