Начало весны. Личунь.

— То есть, человек, отрезавший голову родившей его женщине, ещё и до этого определённое время наблюдающий за процессом её умертвления, не мог найти в себе смелости и прийти к двоюродному брату, чтобы обсудить недомолвки? — с каким-то смирением. Под его веками залегли глубокие, тёмно-красные круги от бессонных ночей из-за обострения болей в колене. Кивнув и закончив разглядывать курильницу в виде паука, Сюй Чжэнсяо поставил ту в середину стола. — И человек, заставивший поверить в своё служение той, кого не надурил бы по мнению многих, даже демон, не мог рассказать тому, кого он тайно охранял, о планах? Мужчина опять кивнул, теперь щёлкнув по колокольчику на шее статуэтки гиены. От разнёсшегося дребезжащего звучания поморщились сразу оба. — Чаще всего «мнение многих» не стоит и половины мясной лепёшки. — Ты серьёзно не мог находить время и возможности встречаться с ним иногда? — Повсюду есть уши и глаза. Прежняя власть была погублена человеком, которому она доверяла. — В представленном тобой отчёте нет ни слова о человеке приближенному к Фэн Хуэю, кроме умершей ещё в его детстве Чжоу Мацюэ, воспоминаний о которой он лишился, поваре Чжан Ли, коего по итогу теперь нет во дворце и телохранителе из змеиного клана, пропавшего вместе с ним. Кто мог предать его и подставить тебя? Сюй Чжэнсяо почесал гладкий подбородок. — Жнецы. Ци Гуань посмотрел на него, как на того, с кем никогда бы по собственной воле не заговорил. — Какие жнецы? — даже сдержанно. — Те, кого мы не видим. Я зову их жнецами. — показав пальцем вверх. Веко Ци Гуаня задёргалось, как и желваки. Он откинулся на широкую спинку кресла. Сюй Чжэнсяо же, напротив, опёрся локтями о стол, двинувшись вперёд, разглядывая теперь малахитового цвета накидку из шкуры, по всей видимости, священного животного. — Знакомы с убеждением и верой? — Посчастливилось познакомиться с тем, кто будет наблюдать и допускать чужие страдания, но всё ещё считать, что он кого-то защищает. Мужчина поправил чёрную ленту на лбу, хмыкнув. От того, что его так открыто схватили за шкирку и ткнули носом, он совершенно не изменился в лице. — Я хранитель, и защищаю душу, а уже потом тело. — Многоуважаемый хранитель, если душа пребывает в мире живых, это не значит, что всё хорошо, а наоборот, говорит о неупокоенности. — без присущего ехидства, но с едкостью, которой пропитан насквозь. Карие глаза устремились к изумрудной подвеске на лбу Ци Гуаня. — Не думал, что поделившись с вами знаниями, меня вызовут и примутся отчитывать, как мальчишку. Меня даже жена не отчитывает, — установив зрительный контакт. — …хоть я и не очень хороший муж. — Мне интересно, эти ваши убеждения, как вам с ними живётся? Про мальчишку твоего я спрашивать уже не хочу, с ним всё более менее понятно было изначально, а вот с тобой что? — Чего советник имперского дома Хайянь, теперь уже прилюдно названный сыном Императора Огненного кольца, Цяо Сяодун, ученик бывшего главы Чэнян, Цижубая, и действующий нынешний добивается? — Сбор информации. — с усталостью. — Я не мог позволить роду Сюй исчезнуть до момента, пока не отомщу за семь кланов. — Как ты спишь? — Последний год полегче. До этого часто мучался бессонницей и перееданием. — ослабив немного ворот тëмно-алых одежд. — В твоём отчёте написано, три года назад, во время попытки сыном рода Хувэй свести счёты с жизнью, и твоей попытки прийти на помощь, ты напоролся на помощь извне. Опиши подробнее, как выглядел этот зверь. — Я описал всё подробно в отчёте. Белая шер… — А зверя поменьше с ним не было? — перебив. Он качнул головой. — Министр Сюй. — Мг? — Ещё раньше, уже с умышленного вашего позволения, за вас ваши обязанности выполнил другой человек. — Это был ваш ученик! — тыкнув пальцем теперь на Ци Гуаня, рассмеявшись так, словно они угадывают слова. — В третий тоже не заладилось, и ваш подопечный на поле «боя» просто исчез. — Его украла способность вашего ученика! — отстаивая свою честь, с ярко выраженной мимикой возмущения. — Это не способность моего ученика. — А ваш ученик тоже пропал! Не один я такой каким вы хотите выставить меня. — заулыбавшись во все зубы и пощëлкав языком по десне. Сюй Чжэнсяо подумал, что его сейчас просто зарежут, возможно даже дважды. — В любом случае, всё прошло как надо и с изъянами. — Знаешь, в чём наше отличие, хоть мы с тобой и чужие псы? — Во многом. — всё-таки взяв из чаши горсть манящих фиников. — Думаю, проще перечислить нашу схожесть. Я начн… — Что для тебя жизнь того, кого поклялся защищать? — вновь перебивая. — Святость и неприкосновенность. — пережëвывая. — Для меня воспитание и наставление. — Я видел мальчика, которого вы, с ваших слов, поклялись защищать, и говоря не увиливая, он не выглядел, будто его душа на месте, ну и в чём толк ваших обвинений, если пути вашей защиты, не достигают лучших результатов, чем пути моей? Если видно человеческую душу, когда этот человек жив, это прямое указание на пребывающего в страданиях. В любом проявлении, будь то искусство, поступки, или что-то ещё. — Я же говорю, интересно, как вы спите и как едите. — Давайте я дам адрес моего семейного лекаря? Вы совсем уж болезненно выглядите. — Не расстрачивайтесь полезными людьми, лучше приберегите их для своей беременной жены. — Министр Сюй из лучших побуждений… — Министр Сюй, всё, что вам известно, лишь потому что это позволили узнать мы. — Когда льётся слишком много крови, безликие обретают черты. Иногда они позволяют, иногда запрещают, ставя на весы поступки. — запив сладость водой из фляги. Ци Гуань слишком быстро устал от него. — Хайянь Маолянь не скажет, а я скажу, следующая кровь прольётся в Чжаозэ. — Безликие вновь обретут черты. — прищурившись. — Три луны. Мужчина перестал улыбаться. — Не вмешивайтесь. Можете отправляться к своей беременной жене, уверен, уже соскучилась. Сюй Чжэнсяо встал и поклонившись, направился к выходу, но не дойдя до конца, всё же обернулся: — А вы что, её знаете? Перекладывая на платок камни, Ци Гуань хмыкнул: — Откуда бы я знал цехуанку? — Говорите так с упрëком, вот и подумал, может ваша первая любовь. — Десятая. — одними губами. — Прошу прощения, теперь она моя. — как будто бы на полном серьëзе. На Сюй Чжэнсяо за эти десять минут уже в какой раз посмотрели так, как не смотрели за всю его жизнь. — Всего доброго, Ци Гуань с Зелёного острова. — кивнув на прощание и закрыв за собой дверь. Тяжело вздохнув, положив обсидиан обратно в шкатулку к сапфиру, гелиодору и коричневому опалу, Ци Гуань достал из под них тёмно-серый графит. Окно было распахнуто, поэтому хорошо слышалось и ощущалось, как колышутся зеленолистные ветви от прохладного ветра. Надавливая остроугольным остриём на подушечку пальца, спустя долгую вечность, всë же пришёл к решению и взял серебристую нить, вдев наконец в отверстие. — На цепь к своей ноге привязываешь, а по итогу обнаруживаешь сорванные кольца. Бестолковое и кровожадное животное, нимакхи сговорчивее будет, чем ты, Сянь Хэ. Через почти час кропотливой работы он убрал украшение в мешочек, а потом дверь приоткрылась. Увидев в середине прохода чëрную макушку и такие же чëрные глаза с опаской подглядывающего, подозвал к себе. Сэцуко тут же вошёл. — Собрался? Он согласно промычал. — Вечером отправляемся. Иди ко мне. Осмотрев вставшего подле кресла мальчишку, вытянувшегося уже до его груди, вздохнул. — Знаешь кто такие жнецы? «Знаю, отец». — ответив при помощи ядра. — А если не из сказаний? «Тогда нет». — Есть вечности, а есть жнецы. Люди не знают о вечностях, но знают о жнецах. В поступках вечностей люди винят жнецов, для людей жнецы это вечности, но для людей они существуют только в сказаниях, когда как вечности плетут их судьбы. «Разве вечностям взаправду есть дело до чужих судеб?» — Сянь Хэ есть дело только до своей судьбы и судьбы родных, дяде Бэю для многих, но он не плетёт чужие судьбы, как и не делает этого Сянь Хэ. «Вечности-жнецы?» — Я не знаю. Сянь Хэ судья, он не жнец. «Вы боитесь за дядю?» — Ты считаешь, я переживаю о нём, а не о тех, кого отдадут под суд? «Отец переживает о прошлом». Ци Гуань вскинул брови. «О настоящем». Мужчина открыл шкатулку. «О будущем». — Знаешь чего я хочу? — вложив в худощавую ладонь чёрный агат. «Спокойствия». — Знаешь для чего я тебя усыновил? На этот раз кивок сопроводила слабая закрытая улыбка. «Сэцуко легко догадался». — Это всё, что ты должен знать, как именно тебе следует жить. Ты можешь сомневаться десятки тысяч раз, но в этих десяти тысячах должна быть крупица, сохраняющая надежду на счастливое будущее. Моё имя Ци Гуань, я несу правосудие, твоё – счастливое будущее. Ты не только знаменуешь и предвещаешь счастье, но ещё его и даёшь. «Это приходит с взрослением?» — Что? «Надежда». — Она уходит с ним. «Я всегда буду якорем». Усмехнувшись, Ци Гуань без всякой неловкости и заминки погладил по коротким волосам, заплетённым в косичку. — На Севере холодно. «Сэцуко правильно собрался». — Кем ты хочешь стать, когда будешь таким же высоким, как и твой дядя? «Сэцуко хочет продолжать оставаться хорошим человеком». — Ты ведь понимаешь, что это задача не из лёгких? «Правильный пример рядом учит справляться и с трудностями». — Какие качества должен иметь хороший человек? «Хорошего человека определяют не качества, а поступки и взвешенность решений. Человек может быть справедливым, что относится к хорошим качествам, но справедливость идёт нога в ногу с жестокостью, и уже невозможно быть хорошим человеком для всех, всегда будет сторона, которую заденет справедливость, отсюда следует, как и хочет заметить для меня отец, – невозможно оставаться хорошим человеком для всех, но Сэцуко не желает жертвовать собой и своими убеждениями ради угоды другим, как и отец». — Если позволяет ситуация, придерживайся нейтралитета, но когда требуется вынести приговор, никогда не мешкай. Мальчик со всей серьёзностью кивнул. — Как пообедаете, скажи Аоки, пусть зайдёт. «А вы?» — Не голоден, и подай трость. *** Бродя несколько суток по Проклятому лесу, Хэ Ши так и не смог найти ни сгустка зародившихся после смерти эмоций, ни самой эмоции. Его разум пребывал в море страданий, как и тело, но больше всего досталось душе. Уже не в силах разглядеть хоть что-либо из-за как будто разъедающих сетчатку глаз, непрестанных, тягучих, кровавых слёз, мужчина без сил повалился со склона. Теперь всё, что он видел, была лишь чернота. Потерявшего сознание всего лишь на секунду тут же полоснуло новой волной боли. Захрипев, тот широко распахнул веки, начав давиться в хлещущей изо рта и носа крови и, не успей одна из тварей перевернуть того на бок, он бы просто захлебнулся. Теперь, следующие всё это время за ним по пятам, перестали боязливо скулить, принявшись откровенно завывать, да так истошно и громко, словно их или поедают заживо, или перемалывают в мясорубке. В ночь рождения нити болей тянулись к родителю, теперь же, в дни скорби и смерти, дети, чувствуя чужую агонию, испытывали её вместе с ним. Хэ Ши не был похож ни на жильца, ни на мертвеца, а на утратившую себя, но жаждущую чего-то, чего у неё больше никогда не может быть, душу, застрявшую в вечной муке. Десятки тысяч воплощений из глубин прибывали и прибывали, но ни в одной из них не было той, которую он искал. Все когда-либо жившие в нём надежды стремительно разлагались, отравляя сознание и погружая в глубокий котлован, в котором суждено захлёбываться, тонуть, и раз за разом, умирать. Если бы кто-то оказался на границе пересечения барьера, он бы однозначно услышал этой вой, являющийся олицетворением терзаний одного потерявшего смысл жизни существа. *** Набрав тёплой воды, Хэ Ши вновь плеснул ту в лицо. Глаза резануло и в них, подобно разошедшимся по земле трещинам, расползлись кровавые прожилки. С каждым пройденным днём ему становилось всё труднее верить в происходящее, так же, как и становилось труднее надеяться на то, что последние два года не порождение его больной фантазии. «Я бы хотел сказать, что в бреду не к чему испытывать боль, но не могу». «И ведь боль совсем не значит, что я в реальности». «Моя боль скорее будет указанием, что ничего не существует». «А подробностями чужих жизней я обманываю себя. Я умею хорошо выдумывать». «Про Лэй-эра я просто вспомнил. Тогда я был зациклен на страхе, а сейчас, он как будто отступил, и я с холодной головой понял, что…» — Бля, не сходится. — пробубнив под нос, вставая. Сидящий на лавочке Фэн Хуэй вскинул брови в какой раз удивляясь чужому поведению. У Лэй помог Хэ Ши промокнуть длинные волосы полотенцем. «Но… другое ведь… сходится? Но как же… если его не было среди эмоций, значит, значит ли это, что в нём не хватало сожалений или это значит, что он не умирал? А что я тогда… видел? Зачем я тогда это видел?..» — Что у тебя там не сходится? — М? Ты что, вправду читаешь мысли? — совсем поражённо. — Хэ Ши-гэ вслух сказал. — просушив тело потоками ци. Отвернувшись и дождавшись, пока мужчина сменит нижние одежды, У Лэй принялся помогать облачиться в пришедшие на замену чёрным, новые белоснежные, с алыми узорами извивающихся змеек вдоль всей длины рукавов. — Так что не сходится? — когда те закончили. Хэ Ши посмотрел на Фэн Хуэя. — Я уже забыл. — Опять надумываешь себе всякое? — Такое ощущение, будто и не переставал. Вот вы в самом деле читаете мои мысли? Тогда я точно сошёл с ума. — Всё на твоём лице написано. Насупившись и, накинув на плечи чёрную меховую накидку, заодно и капюшон, Хэ Ши пошёл к выходу из купальни. — Если ничего из того, что произошло, никогда не происходило, то почему я чувствовал такую боль… — Ну как почему… думаю ответить на этот вопрос легче, чем объяснить необъяснимое. — Хэ Ши-гэ хочет прогуляться. Поэтому идёт гулять. Ступая следом, Фэн Хуэй не успел спросить «где», ведь, стоило им оказаться на пороге, как в глазах потемнело. Ноги подкосились и ослабли, но прежде, чем его подхватили, мужчина учуял запах гари. Испытав ещё и безумный страх, даже не открывая глаз, Фэн Хуэй понял, что сейчас преподнесёт судьба с услышанными, уже знакомыми вонзившимися стрелами в уши завываниями. Рассеявшая мгла обнажила вереницы выкореженных, поломанных стволов. Оцепенение прошло быстрее, чем пришло осознание, У Лэй дёрнулся вперёд, но Хэ Ши схватил его за руку. Захоти кто-то посчитать, сколько тварей пыталось допрыгнуть или взобраться на верхушку самого высокого дерева, они бы так и не смогли, всё время сбиваясь со счёта. На выступающем суку из-за резких движений воплощений, пытавшихся помочь, слабо качался человек подвешенный на что-то короткое. Это всё, что Фэн Хуэй «поймал», прежде чем его вместе с У Лэем отвернули и прижали за голову к груди. Дикая, разорвавшая напополам боль в сердце замкнула все остальные чувства. Помимо воя, то тут, то там детский плач смешивался с более грубым и среди всех этих звуков также внезапно возобладал оглушающий рёв дракона. В наступившей тишине послышалось, как треснул сук, а потом с высоты на землю западали твари, как перезревшие яблоки. В обсидиановых омутах отразилась золотая вспышка, и то, как чужое духовное оружие, подобно рыболовной сети, обвилось вокруг падающего, из-за этого и не успевшего напороться на острый пень. И если раньше Хэ Ши не лишился слуха, то сейчас на мгновение в ушах остался лишь треск. Полоснувшая боль в и без того кровоточащей груди раскрыла итак незаживающую рану, а заражающее на поверхности с лёгкостью полилось по проложенной дороге внутрь, разъедая почву и создавая пустоты, которые впоследствии будут подвергаться одним разрушениям. На исцеление неустойчивости этого создания будет положено непозволительно долгое время длиною в долгую людскую жизнь. Обжигающе-разъедающая вязь скатилась по коже каждого, знаменуя мост слияния эмоций четверых. *** Прошедшая неделя не тянулась слишком долго, как и не проходила быстро, время шло своим ходом, несмотря на испытываемую этими людьми бурю. Через сутки плач тварей медленно сошёл на нет, а ещё через двое раненные обстоятельствами стали потихоньку, если так можно выразиться, приходить в себя. В хижине было тихо за счёт поставленного Хэ Ши барьера. Фэн Хуэй не знал, было ли связано его спокойствие с этим заслоном либо же с тем, что он просто в какой-то момент перестал что-либо испытывать. Их чувства не улеглись, а бушевали рьяно, походя на закручивающийся в воронку буран, но со стороны это выглядело так, будто их все разом поглотило что-то незримое. Лёжа на циновке и глядя в потолок, Фэн Хуэй поймал на себе взгляд сидящего рядом. Честно говоря, Фэн Хуэй побаивался столь «спокойного» состояния Хэ Ши, потому что тот вёл себя, как и всегда в подобных ситуациях, как и У Лэй, да и, собственно говоря, как и он. Ещё к их отношениям вернулась стена и теперь Хэ Ши не позволял себе «липнуть» даже к У Лэю, не говоря уже про него. За пройденное время Фэн Хуэй успел получить ответы на то, почему госпожа Шао допустила смерть сына, точнее получил только предположение: скорее всего на тот момент она не вернулась, либо, вернулась не полностью. И если Фэн Хуэй ещё совсем недавно тонул в терзающих его мыслях на предмет забвения, своего прошлого и будущего других, то теперь его грызло то же, что и раньше – почему он ничего не чувствует. Точнее, чувствует лишь намеренное спокойствие, когда к этому нет никаких предпосылок. Он посмотрел на У Лэя, думая, что тот, как и тогда, что-то с ним сделал, только в прошлый раз не было боли в теле, сейчас же, в сердце. Если быть ещё точнее, она была, и была довольно сильной и обширной, но ему казалось, что этого мало. Ему казалось, что он испытывает недостаточно. Ему хотелось испытать куда больше боли из-за того, что больно за других. Ещё Фэн Хуэю хотелось обнять Хэ Ши, но он не мог себе этого позволить хотя бы потому, что тот не позволял себе, а не позволял, скорее всего, из-за Хасэгавы Аоки. Во всяком случае, так думал он, а как оно являлось на самом деле, Фэн Хуэй не знал. Тем не менее, он был рад, что Хасэгава Аоки сейчас здесь. — Он нас видит. Хэ Ши вздрогнул от охрипшего голоса У Лэя. — Всегда видел. — с покаянием. Фэн Хуэй промолчал, как и не изменился в лице Хасэгава Аоки, то и дело заплетающий и расплетающий лежащему на его животе головой бездыханному телу, косички. — Это я ему сказал, что ты собираешься сделать, но я не знал, когда именно. Судьба решает всё за нас, он угадал день, а время подставило ему подножку. Извини, что вмешался. Ничего не ответив, Хэ Ши закрыл глаза, уткнувшись носом в колени. — Сяо Хуэй, извини меня. — Я всегда знал, что ты его прикрываешь. Только тупой не поймёт. — тихо пробубнив. — Решил сознаться, раз всё закончилось. — Закончилось? — не веря, что это конец, но очень надеясь, как и все в хижине. — Во всяком случае, мы достигли конечной точки, дальше нас следуя из наших с тобой размышлений возвращает в настоящее, либо по новой в прошлое, но это наш конец. — Тогда… мы правы? — Всё идёт своим чередом. — следя за чужими пальцами. — Получается, если мы пропустили отрезок с моей смертью, то нам не нужно было в нём ничего менять, ну или, что мы не могли, то же, что и не нужно. Значит, я не умирал. У Лэй вздохнул. — И для чего тогда это всё было… — Чтобы пройти путь Хэ Ши-гэ от начала и до конца. — Раньше ты пугал его другим. — Раньше вы были менее сговорчивы, а у меня не особо много опыта. — Что тебе ещё говорила госпожа Шао? У Лэй утёр моментально проступившие слёзы. — Ничего. Укрывшись шкурой, Фэн Хуэй поджал губы. В последнее время, между их разговорами наступали долгие паузы, которые никто не спешил нарушать. — Хэ Ши-гэ, может, увидимся с дядей? — решая разбавить сгустившуюся, добавившую неловкости, атмосферу. Тот слабо мотнул головой. Фэн Хуэй совсем поник, но смелости, чтобы что-то сказать, больше не набрал. С наступлением «ночи», Хэ Ши, дождавшись, пока все «уснут», вышел из хижины. Сначала он хотел спрятаться в подвале, но не увидев поблизости ни одной твари, сел на лавочку. Недолго посидев, мужчина приоткрыл дверь, и поставил лавочку так, чтобы его было видно тем, кто находится внутри. Устав рассматривать свои ногти, он выпустил сгусток энергии, смешанный с алой ци. Постепенно тот обрёл силуэт паука с его ладонь, который, спустившись по бёдрам к деревянным доскам, принялся ткать паутину. «Паук прядёт паутину, чтобы продлевать свою жизнь попавшими в неё, а ты, мой Сянь-Сянь, своим существованием прядёшь счастье нам». «Так будет всегда и для всех». Он сморгнул слезу. «Повстречав твоего второго отца, первое, что я подумала, не то, что этот мужчина никогда не примет в свою семью человека, а «какие же у него злые глаза». «Матушка так ему сказала?» — удивлённо. «Нет, ему я сказала, что они излучают добро». «Зачем матушка солгала?» «Матушка не солгала, потому что в глубине этих глаз я ещё увидела и свет». «О…» «Мне не было страшно рядом с ним, но его глаза – глаза порождённого смертью. Он ненавидел людей». «Я тоже их ненавижу!» «Сянь-Сянь, с того момента я перестала видеть в них злость. Не потому, что он мне поверил, а потому, что он перестал испытывать ненависть к моему человеку. И я тоже не любила людей, но твоя матушка решила испытать себя и пытаться жить среди них». «Матушка не жила, а пыталась. Я много где пыталась, единственное место, где мне стало не так страшно, это на Севере. Здесь всем было всё равно на меня. Люди на Севере отличаются, по крайней мере, это место было роднее хотя бы потому что рядом лес». «Сянь-Сяню иногда страшно из-за леса…» «Отец Чжичу тоже много путешествовал, но его дом это дом, где мы с тобой живём». «Сянь-Сяню не страшно дома!» «Потом на Север пришли заклинатели. Я увидела его на ярмарке». «Как-то он мне сказал, люди так не выглядят, а я возразила, ведь была одета, как и все вокруг». «А-Дао сказал в моих глазах было слишком много грусти, когда у людей такое, они не выглядят так по-светлому, как выглядела я». Хэ Ши часто заморгал. «Я слабая от рождения, но когда я увидела его, всё, что я хотела, это защитить А-Дао от всех и чтобы ему никогда не было больно и грустно, как иногда бывает мне. Матушке было очень одиноко пока она жила не зная их, а когда у нас появился ты…» Зажмурившись, мужчина упёрся локтями в бёдра, и, спрятав лицо в ладонях, задержал дыхание, не давая болезненным рыданиям просочиться наружу. «Так что если ты видишь в ком-то тьму, это совсем не значит, что она предназначена для тебя, или для тех, кто тебе дорог». «А если увижу в себе?» «По-настоящему находящийся во мгле незряч. Если ты понимаешь, где тёмное, а где светлое, ты не во тьме». «Но если я во тьме, как мне выбраться из неё, если я незряч?» «Сянь-Сянь не будет во мгле». — укутав в алую накидку. «Почему?» «Потому что рядом всегда будут те, кто его любит». «А когда это всегда настанет? Когда они уже вернутся?» — сдавленно. «Разве несколько десятков лет не мелочь, Сянь-Сянь, когда рядом моё дитя, разве это не миг?» — Когда рядом нет моей любимой матушки… несколько десятков лет не мелочь… это не миг… — шёпотом. Шмыгнув носом, и, услышав, что кто-то сел, Хэ Ши разогнулся, и уже открыл рот, чтобы сказать, что просто скучает по родным, но только увидев Хасэгаву Аоки, замер. Мужчина не стал задерживать свой взгляд, устремив тот себе под ноги: — Я уйду до того, как ты придёшь в себя. Хэ Ши почувствовал, как по горлу изнутри полоснули лезвием, а под ногти и в глаза воткнули иглы. Он закивал, хоть голова болела и кружилась. Двое сидели, боясь посмотреть на друг друга, как и боясь заговорить ещё. Хэ Ши не мог понять, сколько прошло времени, может быть полчаса, а может и меньше, но когда Хасэгава Аоки глубоко вздохнул, Хэ Ши опять шмыгнул носом, хныкнув, тут же закрыв рот рукой. Мужчина притянул сдерживающего плач к себе, аккуратно обняв. — Всё хорошо… — самым ласковым голосом. — Хорошо… — погладив по спине. — Хорошо… правда хорошо, милый. — шёпотом. Чуть ли не заскулив, Хэ Ши вжался, слушая слишком быстрое сердцебиение. — Хорошо… — коснувшись губами макушки. — Всегда… я всегда благодарю судьбу за то что позволила мне знать тебя. Всегда. — горячая слеза скатилась по щеке, затерявшись в волнистом, распущенном шёлке. — Всегда, Сянь-Сянь. Всегда. Так рад тебе. Как же я тебе рад… Я счастлив потому что знаю тебя. Счастлив, потому что ты знаешь меня. Сянь-Сянь, я так сильно желаю, чтобы ты был счастлив, но что-то… что-то пока не сбывается, Сянь-Сянь… — вымученно рассмеявшись, делясь сокровенным. — …я буду желать ещё усерднее… сделаю всё для того, чтобы ты был счастлив… сделаю для тебя всё. Всё. Понимаешь это? — вдохнув хвойный аромат. — Всё. Боюсь потерять тебя, Сянь-Сянь… боюсь остаться жить в мире хотя бы на мгновение, где больше никогда не будет тебя. Поэтому я понимаю тебя. И ни за что не виню. Хэ Ши попытался выбраться из захвата, но ему этого не позволили. — Всегда буду понимать тебя. Всегда. Твой старший брат всегда поймёт тебя. Всегда будет желать тебе счастья, всегда будет надеяться на твоё счастье. Ты… маленькая-маленькая снежинка, никогда не захочу, чтобы снега на Севере растаяли… никогда. Буду умирать от холода, но ни за что не пожелаю согреться. — крепко сжав. — Спасибо, что ты есть. — укутав дрожащего в сползшую меховую накидку. — А-Аоки… — Приму любое твоё решение, но только не исчезай. Пока я знаю, что малыш где-то там… даже если мне суждено свои века страдать, я буду жить назло боли, потому что… потому что живёшь ты. В следующей жизни, когда мы встретимся в следующей жизни, даже если ты будешь тем, кто жаждет причинять страдания, я покажу тебе цепь, на которую меня можно привязать… Я буду помнить тебя всегда. Я никогда не утрачу веру, потому что Ши Сянь Хэ моя вера, мой судья. — ослабив объятия. — Никогда тебя не забуду, родной. Я выжгу на своей коже твои имена, я никогда тебя не забуду… никогда. — сквозь зубы. — Чтобы если что, ты всегда смог найти дорогу домой. Хватка ослабла и Хэ Ши, отстранившись, заглянул в переполненные слезами глаза. Мужчина проморгался, а Хэ Ши утёр ему влагу, то же сделал и трясущейся рукой Хасэгава Аоки. — Я же здесь… останусь… как я попаду в твою следующую жизнь? — Старший брат рядом, Сянь-Сянь. — проигнорировав. — Ты всегда можешь прийти ко мне, если тебе плохо. — тепло улыбнувшись, почти ровным голосом. — Всегда. Потому что ты моя семья. У меня, кроме вас с Джуничи и Акиямой, никого нет. Я всегда тебе рад. Хэ Ши хотелось разодрать себе грудь из-за этой боли, но он не мог, ведь руки были закованы в три крепких цепи. Как и не мог плакать навзрыд, хоть и из его глаз беспрерывно лились обжигающие ручьи. — Если пожалуешься на кого-то, я возьмусь за его воспитание, потому что я, на правах старшего, ответственен за это… — чуть не взвыв из-за показавшейся улыбки и ямочек. — Постараешься, если тебе плохо, приходить ко мне? Убрав упавшую на глаза чёлку, Хэ Ши свёл брови. — Если ты счастлив, значит буду счастлив я. Ты такой ещё… молодой… ты должен быть счастлив, а не уходить из мира переполненный горем. Но если… если невозможно… мы встретимся вновь… обязательно… потому что я пойму тебя… если захочешь… пойму… и буду ждать… — Правда? — больше всего в жизни желая, чтобы по нитям, которые тянутся к нему от этих людей, никогда не исходило такой нестерпимой боли. — Мм. — У Лэй не негодяй. — опять утеревшись. — Знаю. — прыснув. — Он меня не трогал тогда. — качая головой. — Это всё я негодяй. Подлец… всё это тоже я… он са-самый хо-хороший. Его не надо ру-ругать… не надо воспитывать… — Не негодяй. И не подлец. Холодная, маленькая, хрупкая снежинка инея, которая тает, стоит ей почувствовать немного тепла… — Я… — Всё хорошо, старший брат рядом. — похлопав по плечу. — Я… тоже… т-тоже рядом… тоже здесь… — Вижу, дорогой. — Я рядом, Аоки. — утешающе. — Вижу. — Вы похудели… — Ты тоже. — И опять такой злой… — Акияма… скучает по тебе. — заведя намокшую прядь за ухо. — Скучает… родной… вижу в её глазах, как скучает… думает… а где малыш, который всегда меня ласкает и уделяет внимание, даже если занят? — Вы что… слышите мысли кошки… — Нет, Акияма умеет разговаривать, ты не знал? — … — Она скрывала от тебя, да? — Вы совсем там… да… один уже… с головой в раз-раздоре… *** Проследив за вышедшим, Фэн Хуэй всего лишь на мгновение взглянул на духовного зверя, сегодня не желающего просверлить в нём дыру, после чего сел, оперевшись о стену, точно так же, как и придерживающий себя за виски пальцами У Лэй. — Как ты? — шёпотом, переживая из-за проступающего на пшеничной коже серого оттенка болезненности. — Опять тошнит? Может ещё отвар? Мужчина отрицательно промычал, повернув голову. — Ты знаешь про забвение? — ещё тише, чем до этого. — Это не было предательством. — А? — Я тебя не предавал. — мученически. — Плевать, что это было. Что такое забвение? Потеря памяти? Что это? У Лэй помолчал, а потом так же тихо ответил: — Не знаю. — Ты ничего не знаешь о нём? — округлив в удивлении веки. У Лэй вернулся в прежнюю позу, развязав тесемки на чёрной рубашке, страдая от нехватки воздуха. — Никто мне ничего не говорил. — потухше. На лице Фэн Хуэя проступило расстройство. — Я думал, ты такой спокойный, потому что знаешь… — даже играючи захныкав. — Надеялся, расскажешь… — Потому что выпытывать у него так себе затея. Если он сам развязывает язык, значит, желает поделиться. — Так может можно помочь ему его узлы развязать? Ну Лэй-гэ, ты же не тупой… У Лэй пожал плечами. — Вроде ты меня всегда тупым называл. — стянув ленту с низкого хвоста, став наматывать ту себе на палец. — Когда это я умным стать успел? — Тебе плевать что ли? — не понимая, почему эта гадюка ведёт себя так, как будто обижена. — Сяо Хуэй, ответь на этот вопрос сам. — бестелесно. — И чего ты его ревнуешь-то? Разве не смирился? У Лэй опять повернулся. Шафрановый полупустой взгляд и тёмно-карий боязливый встретились. — Да ладно, твой младшенький пошутил. — испытывая сильную жалость и сострадание к этой грустной змее. — … — Потому что если у него что-то выпытывать, ещё не значит, что он расскажет всё так, как есть. Это первое, второе, он может сам не знать, как оно есть, третье, лучше о таком спрашивать у его родителей, они уж точно располагают большей информацией, четвёртое, я уже говорил, не ревнивый, и пятое, мне стыдно, я не ревную, не обижен, мне сты-дно. — Я тоже ничего не сделал, зачем ты стыдишься? — Перед тобой. — с натянутой усмешкой. Поняв, что тот имеет в виду, Фэн Хуэй цыкнул. — Так я же говорю, знал, что ты его прикрываешь. Кому надо стыдиться, так это мне. Хэ Ши… сделал это с собой… из-за меня… это я сгораю со стыда. Ты куда лезешь? Не твоя очередь. — Не знал. И прекрати, не твоя вина. Даже не думай и не смей что-то такое чувствовать. Всё это вина обстоятельств, кого-угодно, но только не тебя. — Знал, У Лэй. — слегка постукивая затылком о стену. — Тогда почему, когда я говорил противоположное, в твоих глазах всегда читалось облегчение? — А что в них должно было читаться, по-твоему? — Что я ублюдок. — Ничего из этого не имеет важности. Это был его выбор, который ты поддержал, ну и по всей видимости я, потому что будь у меня другие планы или мнение, я бы изводил этого муд… человека ещё сильнее. Никто не обязан был передо мной раскрываться, особенно, когда я вёл себя так отвратно. — Я бы так и молчал, до последнего, если бы Ши-гэ не винил себя. — Почему ты всегда так не вовремя обижаешься? — Сяо Хуэй, мы всё так же братья? Фэн Хуэй просто смиренно кивнул. — Я думал, скажешь: «Когда это мы братьями стать успели?» Ты такой милашка… с каждым днём ты всё милее и милее. — Могу сказать. — пропуская остальное мимо ушей. Возведя покрасневшие глаза к потолку, У Лэй тяжело вздохнул. Вторив чужому вздоху своим глубоким, Фэн Хуэй покосился на дверь. — А ты? — М? — Что чувствуешь ты? — Ничего. — невыразительно, с задержкой. — Ревнуешь? Не успев никак словесно отреагировать, сильно нахмурившийся Фэн Хуэй получил следующий вопрос: — Он же твой предназначенный. Чувствуешь ли ты сейчас то, что зовут ревностью? У Лэй глядел так, будто в самом деле ожидал ответа, поэтому Фэн Хуэй через пару минут не выдержал. — Не он мой предназначенный, а я его. — поджав губы. — Твой гэ это к тому, что даже животные могут ревновать хозяев. — Я же говорил, чего мне хочется. — Хэ Ши? — усмехнувшись. Испытав более обширный стыд, схвативший изнутри крюками, разглядывающий отросшие ногти Фэн Хуэй посмотрел на него со сложно поддающимся объяснению выражением. — Я не хочу его страданий. Если существуют узы, это ни о чём не говорит. Они не дают мне никакого права ревновать, потому что этот человек мне не принадлежит. Нас что-то связывает, но это не то, что дало бы мне право приравнивать его ко мне. Если ему что-то от меня требуется, я отдам. У меня нет цели препятствовать. И никогда не могло быть. — он хотел сказать «Мы чужие» но вовремя осёкся. — Нам нужно поговорить, и всё. Нам всегда нужно было поговорить, но ни у кого не хватало духу начать разговор, у меня тоже, хоть я и пытался. Поэтому и обратился к тебе, чтобы ты его успокоил, но ты этого как следует делать не стал. Я отдался ожиданию, что было неправильно, потому что ожидание приносит страдание. — Я про другое. — выслушав, уже более спокойно, хоть и его всё так же давило виной. — Про какое другое? — Про то, что ты чувствуешь. — Сказал же уже, ничего. — с угасанием, как в тоне, так и в глазах. Фэн Хуэй в самом деле хотел бы ничего не чувствовать именно в этом плане, но его привычно поедала совесть и ненависть к себе. — Просто Хэ Ши это кто-то, кто отличается ото всех. Его поведение отличается от людского, хоть я и встречал не так много людей, но представление имею. Слабое, но имею. Я понимаю истоки, понимаю, что у меня есть эмоции, всё это я понимаю, понимаю, что испытывают бездомные животные, когда к ним проявляешь внимание, Хэ Ши человек с большой, повёрнутой к миру, душой, для меня он выглядит именно так, иногда люди обманываются, иногда, как он сказал, люди думают что-то… что-то, о чём им думать нельзя, люди не умеют контролировать мысли, иногда они не могут контролировать и себя. Я не тот, кто станет препятствовать его счастью из-за какой-то связи. Да и я не про то, что имел на него право, а про то, что всё это несуразно и глупо. Я скверный, местами отвратный человек, но я бы не стал запирать это упавшее на землю солнце где-то, чтобы пользоваться и наслаждаться редкими тёплыми лучами, только потому, что он мне, или я ему, предназначен. Не понимаю я вас, вы глупые какие-то, раз с самого начала так себя вели. Да и чтобы ревновать, нужно что-то чувствовать. «А я, кроме похоти, ничего не чувствую». — Наверное, я тебя перехвалил. — М? — Несёшь какую-то херню. Не умеешь ты понимать свои чувства, когда задаёшь тебе вопросы в лоб. У тебя второе имя ревность, а вешаешь мне… Фэн Хуэй не посмотрел на вошедшего Хэ Ши, специально начав перекутываться в шкуру, лишь бы не пересекаться взором, но когда он услышал глухой голос, по его сердцу полоснули лезвием, срезав тонкий слой, а кожу, которую до этого поддели крюки, мгновенно вывернуло. — Я… п-приготовлю… — указав на кухню. — Приготовлю к-кашу. Кто-нибудь х-хочет кашу? Т-там… т-там ещё и… груша… е-есть… — глядя в пол. — Вы… вы… в-вы го-голодные? Я-я… при-приготовлю… приготовлю… кашу… Хочет кто-нибудь?.. Я могу вам приготовить… если… если кто-нибудь хочет…