Начало весны. Личунь.

— Не убить! Их не убить! Это конец, конец человечеству! Конец нам! Поэтому!.. Спешившийся с лошади мужчина окинул ожидающих его прибытия. — Не сей смуту. — Генерал, в моих словах только истина! — Не сей смуту. Верьте только своим глазам. — проходя мимо солдат. — Генерал, взгляни на небо! — весь трясясь гневом и раздражением. — По-твоему я сею смуту? Грядёт конец! — Не сей смуту. — чуть твёрже. — А кто это допустил? Вы допустили эти смерти! Именно вы! Своим бездействием и трусостью! Ваша нога хоть раз ступала по Запретным Землям? Вы!.. — Что не понятного в выражении «Не сей смуту?» — остановившись рядом и глядя сверху вниз. — Генерал, я тоже могу хмурить брови. — ехидно улыбнувшись. — Чем ты помогаешь сея смуту? — Высиживая здесь, вы оставляете их на смерть. — Если поведу, они выживут? — словно на полном серьёзе спрашивая, кивнув на хлопающих глазами, будто брошенных хозяевами щенят. — … — Если я их поведу за тобой, все эти сыны выживут? — С тварями прекрасно справляются священные животные! Об этом известно даже ребёнку! Орден прислал меня сюда! — когда его схватили. — А я отправляю обратно. — отпустив тяжеловесную ткань, передумав заходить в шатёр. — Три уничтоженных поселения, Генерал! Три! Пока они доберутся до столицы, уничтожат двадцать три! Мы должны идти в обход! Если разрушился проклятый барьер, значит, можно и священный! — Вот и занимайтесь этим в ордене, а не сейте смуту. — Вы должны отправить своих людей к ордену Чжаозэ! — Я, Чжэн Ци, командую армией защищающей дорогу к столице, а не к ордену Чжаозэ. — Вы пожалеете! — с ненавистью. — Нам нужно объединиться! Люди и заклинатели, мы должны объединиться! Мы братья! Многие в лагере услышавшие эти слова прекратили любое своё занятие, оглянувшись на того, кто их и выкрикнул при помощи внутренней силы. Заклинателя отпустили, а Чжэн Ци перестал хмуриться. — Серьёзно? — Серьёзно! — опять не сдержав ехидства в интонации. — Орденовцы всегда считали обычных людей отбросами, а теперь мы вдруг стали братьями? — даже рассмеявшись. — Теперь, когда Вестник ведёт своё сметающее любого на пути войско именно дорогой к ордену, мы должны объединиться? Чем вам помогут обычные смертные? Всё, что у нас есть, это навыки и наши тела. Эй, мои люди не живой щит. Если нам суждено умереть, мы умрём в бою защищая нашу родину, а не тех, кто считает наших предков и нас отбросами. — Я никогда так не думал! — с возмущением. — Мы одной крови! — Ты даже сейчас смотришь на меня свысока. Даже сейчас делишь, ставя себя выше, но благородно спускаясь кричишь о «мы братья». Ты пришёл требовать помощи всему ордену, но ты смотришь на своего предполагаемого благодетеля как на собаку, которую ежедневно избивал и не давал обглоданной кости, когда сам обжирался до отвала. Теперь когда к тебе пришли воры, ты смотришь на эту собаку и даёшь ей команду «защищать!», а она не двигается, потому что собака станет защищать только своего хозяина, своих щенков и детей, а не зажравшуюся, ежедневно избивающую её разжиревшую мразь. Побледневший мужчина опешил. — Генерал, мы что, встречались раньше? — Я сторожу дорогу к столице, не к ордену. — Вы же сдохните итак! Нашли время показывать обиды прошлого! В мирные времена полагались на нас, в мирные времена мы защищали вас от нечисти, а вы не можете отплатить добром на добро? Что вы за люди? — Один мой солдат сказал однажды, даже будь у него развитое ядро, он никогда бы не стал заклинателем, потому что заклинатели мошенническая мразь. У мальчишки не хватало золота на лекарство для матери, а заклинатели ещё и пришли требовать плату за уничтожение нечисти, которой обычные люди, живущие в этом поселении, и в помине не видели. Мальчишку избили и забрали золото, а мать умерла. Вот это блядски сострадательная душа у высших мира сего, а? Сейчас я должен предать его, унизить, обесценив боль, и помочь? Мои люди должны помогать ордену после такого? — Из-за одного случая ополчаться на каждого? Ты как до этого места добрался? Я буду жаловаться империи! — Мои люди не щит для заклинателей. — Вы всё равно станете щитом империи! Мы не должны разобщаться, мы должны объединиться! Чтобы зараза не проникла дальше, её нужно остановить! — Ещё мой дед говорил, Запретные Земли на то и Запретные, моя нога не ступала, а ваши видимо протоптали себе дорогу, раз по ней идёт Вестник? — Отсидеться не получится, тварь дойдёт и до вас. — проклинающим тоном. — Мы никогда не стремились к бессмертию, поэтому примем смерть достойно. Если напасть не остановить, зачем тратить силы? Мы умрём отдохнувшими. Ты зря пришёл сюда. Собрался убегать, беги дальше, а не стели себе сено, на случай если всё обойдётся. Не ищи оправданий и не выдумывай заслуг. Сбежал из-за страха смерти, так беги, а не бойся остаться в живых и прослыть трусом. — Что ты… — по его телу пробежали мурашки от остекленевшего, наполненного жаждой убивать, мало напоминающего человеческий, взгляда. — Беги. Пока можешь, бе-ги. *** Плеснув в лицо ледяной воды, растирая кожу и смывая невидимую грязь, Хасэгава Аоки, страдая от боли в ушах, оглянулся. Увидев остановившегося в проходе Фэн Хуэя, безэмоционально вернулся к умыванию. — Что такое забвение? — когда тот разогнулся, промокнув влагу тёмно-серым рукавом. Хасэгава Аоки принялся оттирать со штанины кровь. Спустя пять минут Фэн Хуэй открыл рот, дабы повторить вопрос, как раздалось тихое «Слияние с лесом». В этой пещере было зябко и сыро, но даже так Фэн Хуэю стало тяжело дышать. Может быть из-за того, что он говорил с этим человеком, а может потому что предполагал, – дальнейшая правда будет ещё удушающей. — Отдать энергию в теле в лес. Прерывание цикла вечности, уход. Забвение. — Вечности не бессмертны? — сведя брови. — Бессмертны. — Объясни. — подойдя ближе, спрятав затрясшиеся руки за спину. Хасэгава Аоки вздохнул. — Если жизнь приносит лишь одни страдания, прерывание её цикла. Уход в никуда. Забвение. Ничего не понимая, пытаясь осознать, побледневший Фэн Хуэй смотрел на Хасэгаву Аоки, теперь немного зная, какой он на самом деле, как и зная, что таит в себе чужое обыденное спокойствие. Этот человек излучал ауру безмятежного поля где колосья мягко шелестят от тёплого ветра. Чаще всего смотрящий будет заворожен именно умиротворением шелеста пожелтевшей травы, его чувством «родного», игнорируя нависшие над этим полем, предрекающие смерч чёрные тучи не ощущающиеся чем-то опасным и гнетущим, тем, от чего хочется убежать, ведь те находятся за горизонтом. Да, где-то вдали намечалась непогода, но она была там, не здесь, где, хоть и из туч, но всё ещё выглядывают просветы согревающих лучей. Эта обманчивость была олицетворением выражения «обойдёт стороной». — Хэ Ши не бессмертен? — Бессмертен. К забвению приходят из-за безысходности или желания, и то и другое выбор вечности. — После забвения можно вернуться? Мужчина покачал головой. — Тогда вечности не бессмертны? — Бессмертны. — Это не бессмертие. Хасэгава Аоки просто направился к выходу из пещеры. — Это тебе он рассказал? — Джуничи. — Если кто-то может умереть, он не бессмертен. — идя следом. — Слияние с лесом значит, что их души застревают в путях рождения? Поэтому утверждаешь о бессмертии? Но разве от забвения наступит облегчение, если их души будут продолжать страдать? — Не будут. Если вечность выбрала забвение, она исчезнет навсегда. Энергия остаётся в лесу. Души нет. Души освобождаются от страданий. Остаётся энергия этой вечности. У человека в этом мире остаются эмоции, а у вечностей энергия. — Если рассуждать так, как рассуждаешь ты, значит и люди бессмертны? Что за херня? — Люди смертны. — Значит и вечности тоже. — Вечность бессмертна и приходит к забвению и спустя тысячу, и сто лет. У них всегда есть выбор жить или нет, а у людей? — Почему тогда говорил, что бессмертен… почему говорил, что не может умереть… Остановившись, Хасэгава Аоки развернулся, когда шаги идущего за ним затихли. — Он не может. На него стали глядеть с такой надеждой, с какой оголодавший бездомный пёс смотрит на вдруг возжелавшего поделиться с ним едой, мимо проходящего ребёнка. — Он не уйдёт. Не сможет. — Правители не могут? — с натянутой улыбкой. — Все могут, а он нет. — Можешь объяснять по-людски? — Какой человек Ши Синь Хэ? — Хороший? — не беря время на раздумья, только и мог сказать из-за колящей боли в висках. — Ши Сянь Хэ всегда жертвует собой. Когда дело касается благополучия близких, если он что-то вбил в голову, его не переубедить. Господин и слуга. Если уходит господин, слуга следует за ним. У его слуги чувства к человеку. Первая причина почему он так не сделает, его слуга. Он не станет рушить их жизни. Не станет рушить их крепкую связь. Он не уйдёт в забвение. Он не сможет уйти в него, даже если потеряет тебя. У него не будет возможности лишить себя страданий. — А разрушение мира? Разве, разрушив мир, он не разрушит их связь? Хасэгава Аоки сощурился. — В таком случае он сошёл с ума. — Он сходит с ума. — шёпотом, поразившись с того, что так просто поделился беспокоящим. — Живи. Он сходит с ума из-за боли. Ему станет лучше рядом с семьёй. — Вдруг не станет? Твои доводы работают неправильно. Разве он не сможет уйти в забвение, если сойдёт с ума? — Удержи его собой до момента пока рядом не появится семья. Не бросай его. Ты боишься его исчезновения, тогда не бросай. Всё просто. — Это нихуя не просто, Аоки. — Я ухожу. Позаботься о Ши Сянь Хэ. — мягко. — Эй! Хасэгава Аоки ускорился, поднимаясь по ступенькам. — Аоки! — Пожалуйста, позаботься о нём! — сквозь зубы, когда схватили за плечо. — Позаботься о нём! Почувствовав как того трусит, Фэн Хуэй отступил на шаг, подняв руку на уровень груди. Мужчина вновь воочию убедился, насколько же обманчив этот человек. К сожалению, эта дрожь не была дрожью испытывающего злость. Хасэгава Аоки сузил наполненные влагой глаза, чуть жёстче повторив: — Пожалуйста... Умоляю... Фэн Хуэй, я умоляю тебя. Умоляю. Тебя. *** Обсидиановый взор медленно скользнул снизу вверх. Не готовый к этой встрече ссутулившийся Фэн Хуэй выпрямил спину. По его коже пробежали мурашки. Пребывавший весь вечер в грёзах неловко кашлянул, решив, что, видимо, слишком засмотрелся. Хэ Ши поправил высокий ворот белоснежного с гроздьями алых цветов на рукавах халата, скрыв тем самым половину острого подбородка. — Что при каких обстоятельствах? — …м? — Вы… так сказали. — сначала охрипше, а потом нормально. — Я молчал. — в замешательстве. Укутавшийся поплотнее в плед Шао Мэй Хэ Ши затих. В надежде сбежать от изнуряющего чувства полного отвращения к себе Фэн Хуэй взглянул на уснувшую у чужих ног гадюку. Наверное, не последней причиной невозможности напялить на себя бесстыдство было всегда вспоминаемое им чужое, даже ревностное «Как же ты его любишь!» и своё полное невообразимого омерзения и ненависти «Какая же ты лживая шлюха!» Всегда, когда их взгляды встречались, он вспоминал именно это. Всегда. — Прошу… прощения. Выглядящий загнанным в угол, беспомощный Фэн Хуэй весь нахохлился, опять случайно скрестив бегающий взор. — Это правда лишнее. Впутывать вас сюда. Да и вообще. Такое не должно быть на виду. Так как у него не было права разговаривать на эту тему, Фэн Хуэй поспешил её сменить возобновившейся мучимой. — Забвение это ведь потеря памяти? Хэ Ши на какое-то время замер, и, как Фэн Хуэю показалось, даже перестал дышать. — Почему вы всё ещё об этом думаете, когда я уже всё рассказал? — пожалев что открыл рот. — Ничего не рассказывал. Когда рассказывал? — Я сказал, для меня это непозволительно и никогда так не сделаю. Мне нельзя. Не стану. Я так говорил. — Из-за Джуничи? Взгляд Хэ Ши стал вязче и глубже. — Кхм… ну… Дун Фэна. — Почему вы знаете всё… почему до всего догадываетесь? — расстроенно. — Ну… слуга… господин… просто ведь… — Зачем тогда спрашиваете если уже всё знаете? — Ты… Хэ Ши, не исчезнешь ведь? — шёпотом, с мольбой. — … — Всем будет грустно… Если ты вдруг исчезнешь… всем будет больно и грустно... — не замечая в своей интонации муки. — … — Очень-очень… непозволительно… бесконечно грустно и неимоверно больно… всем будет от этого… это… так единолично… думать о чувствах других, бояться за тебя, заковывая тебя в эту боль ещё и ответственностью за других, но… не исчезай... Ты же… ты… ты жить должен. — Всегда возвращаюсь. — прокашлявшись из-за першения в горле. — Я же вечность. Мы бессмертны. — Вечная жизнь, особенно, если она приносит одни лишь страдания это наказание, Хэ Ши, прости, что наказываю тебя ей. Не охота, чтобы ты умирал. Я… так… привык… свыкся… что ты всегда будешь… что… тебя ничто не унич… не убьёт… поэтому, теперь, это слишком тяжело… — Я же сказал, не стану… вы чего? Какое ещё теперь? — Сам факт возможности твоего полного исчезновения слишком невыносим. Я столько тебе наговорил… а ты такой… такой… «…глупый. Такой… наивный…» Хэ Ши глядел на него так, будто сейчас скажет «Какое тебе дело до исчезновения незнакомца?» но к счастью тот не стал перерезать ему глотку столь жестокими словами. — Что вы… выдумали вообще… какое исчезновение? — Ты говоришь хочешь в лес… — Хватит выдумывать всякую чушь. Я страж леса, куда мне ещё хотеть? Чувствуя себя чересчур жалко для продолжения, Фэн Хуэй замолчал. Он и правда стал бояться Хэ Ши. Точнее, стал ещё больше бояться того, что после всего о нём думают. Без возможности исцелить и загладить вину, ему оставалось терпеть это укоренившееся «унижение» получаемое от себя из-за себя. — Хэ Ши… Уложивший подбородок на притянутое колено Хэ Ши поднял глаза. — Я предупреждал что хуёвый человек. Ожидаемо, но в этот раз ему не возразили и не сказали «Не говорите так», а лишь продолжили смотреть. — На самом деле я хотел бы чтобы это предупреждение никогда не пригодилось. Ну, я говорил, просто… особо не вникая в смысл. Это было как табличка «здесь живёт злая собака, поэтому вини себя, если ты решил зайти даже без предупреждения», но когда… когда мы стали быть вместе… я думал… не укушу… точно не укушу… — слабо рассмеявшись. — Я верил, не укушу, но, видимо, иногда нужно больше полагаться на себя из прошлого. Может я и хотел бы быть нормальным для тебя, но так получилось, что оказался хуёвым… и так получилось, что табличка не просто на мне висела. Не просто так на ней это корябал… — Сказали и сказали. Я не обращаю на такое внимания. Фэн Хуэй мысленно заскулил. — Мне всё равно. — безэмоционально. — Снова врёшь, Хэ Ши… снова… снова врёшь… — жалостливо. — Я так веду себя не потому что вы назвали меня недостойной любви шлюхой, а потому что боюсь быть здесь. Только и всего. — без прежней для таких ситуаций обиды в тоне. Вместо надреза глотки Фэн Хуэю безжалостно вонзили заиндевелые копья в сердце, от которых он заледенел. — Я не могу плакать из-за страха, не потому что вы сказали что я плачу взывая к жалости, а не потому что мне больно. Ваши слова никак не отразились на мне. — … — Я бываю и тяжелым. Я не всегда такой мягкий и лёгкий, как перо. — с полуулыбкой. Кивнув, Фэн Хуэй полностью ощутил участь, которую ему из-за его поведения когда-то и предрекал У Лэй. — Ваши слова ничего для меня не значили. Прекратите думать об этом, прекратите себя винить. Вы последний человек, который должен это делать. Я виноват, но никак не вы. — Опять бодаетесь рогами? Фэн Хуэй вздрогнул от голоса вернувшегося с охоты Чжичу Сы, раздавшегося во «дворе». — Мы не бодались! — со сдержанностью. — Как тогда назвать то, что вы трётесь лбами? — Мы целовались! — после захохотав. — Я и hasar, опять бодаетесь рогами. Выпутавшись из пледа, Хэ Ши встал, поспешив вернуть его на место. — Оставь себе. — Это подарили матушке. Если я что-нибудь заберу, она расстроится. Я не хочу, чтобы она расстраивалась. Я не хочу, чтобы они расстраивались. — Давай… давай заключим сделку? Хмурый Хэ Ши вернулся к У Лэю. — Хочешь избить меня, чтобы выпустить пар? — Идите сюда, что вы там сидите? Хоть и с заминкой, но мужчина повиновался, осев перед ним на колени. — Я хочу чтобы всё закончилось… а оно не заканчивается. Это единственное, чего я хочу. — Хэ Ши, твоя матушка не стала бы показывать что сделает тебе больно. Нас сюда забросило не из-за этого, не бойся. — А для чего? — Помириться? — ожидая, что его привычно заткнут. В обсидиановых глазах наконец плеснулось сомнение, сердце Фэн Хуэя же, треща раскалываясь, забилось чаще. — Это правда. Я так думаю. Мы помиримся и нас вернёт в настоящее. К твоим родителям. Они ведь вернулись. — изогнув веки. — И что нам нужно сделать? — А? — Вы считаете мы не помирились, что для этого нужно сделать? Поплакать? Сказать, как мне больно? Сказать как тут болит? — тронув свою грудь. Смотря на этого человека, у Фэн Хуэя появилось желание разодрать себе кожу от бьющей фонтаном исходящей насмешливости. — Но тут не болит. — Болит. — Не болит. — так же резко. — Не болит! Darai! — Я буду спорить, потому что ты весь болишь! Тебя нельзя назвать человеком, только болью! Ты сама боль! Ты то что заключено в слове боль! Ты вся её суть! Прекращай, блять! — рыча всё жёстче. — Избей меня уже! Вымести злость! Вымести обиду! Выплачь свою боль, Хэ Ши!! Я не могу уже находиться в этом подвешенном состоянии, давай уже удуши! Бля, да лучше удуши! Словно пропустивший всё мимо ушей Хэ Ши перевёл взор на проснувшегося У Лэя, а потом вновь на Фэн Хуэя. — Или использовать моё тело? — Чего? — не сразу поняв, что тот имел в виду. — Ну, помириться, это потрахаться? — его оскал стал ещё шире. — Ну давай. На лице шумно дышащего прежде Фэн Хуэя не осталось ни одной кровинки. — Хэ Ши-гэ. Смотря на Фэн Хуэя, Хэ Ши больше не улыбался. — Ночью ты делишься со мной тем, как страдаешь из-за невозможности позаботиться о Сяо Хуэе, а днём вместо ласки вдруг решаешь, что оттолкнуть и надавить на загноившуюся рану будет становлением на верный путь? Дай-ка напомню, эта рана внутри. Хэ Ши перестал выглядеть так будто вцепится любому в глотку. — Ночью просишь научить тебя, как правильно высечь на дереве воробышка, а днём думаешь, что очернить себя будет верным решением? — Что ты го-говоришь… — повернувшись. — Просишь меня написать его няню, а… — Что ты говоришь, У Лэй? — ошеломлённо. Склонивший голову Фэн Хуэй сморгнул вроде как скатившуюся со лба капельку пота. — И что я говорю? — Ты о чём вообще? — заскулив. — Когда такое было? Что ты… — Если я лгу, тогда что это? — достав за сундуком дощечку. Хэ Ши с неверием бросил быстрый взгляд, после опустив брови. — Ты сам это сделал, сам сделал, чтобы о-обмануть меня! — сдавленно. — Нет. — спокойно. — Я ничего не просил! — замотав. — Это не я! У меня нет никакого права! Я ничего не просил! Я могу использовать своё тело, потому что у меня нет души! У меня нет сердца! — охрипло. — Оно не может болеть! Оно не может чувствовать вину! Оно не может! Я могу только продавать своё тело, ведь оно хотя бы для этого годно! Я могу быть только хорошей шлюхой, ведь хотя бы в этом я должен быть хо-хорош! Разве, поселись я в цветочном доме, я не стану самой элитной, пользующейся спросом, красивой, диковиной шлюхой?! У Лэй закрыл заслезившиеся глаза. — У меня нет сердца! Я не мог тебя об этом просить! — когда его притянули к себе. — Нет сердца! Нет. Сердца. У меня нет сердца! Да с чего мне должно быть больно?! Что вы привязали-и-и-ись? Я просто использую вас! Всегда использовал! С самого начала! Я ненавижу людей! Презираю людей! И вас тоже! — Нет у тебя сердца. Я понял. — поцеловав во вспотевший висок. — Ты бездушный. Бессердечный. И ты используешь нас. Ненавидишь и презираешь. И никогда не любил. — Да… это про меня… — болезненно рассмеявшись, уткнувшись в горячую грудь. — Про меня, про меня, про меня… я всегда давлю на жалость, всегда хочу, чтобы по-пожалели, всегда хочу быть в-в центре внимания, всегда… всегда хочу… я во-вообще думаю об одном разврате… в-всегда… во мне больше похоти чем в пришедшем в бордель, всегда издевающимся над продающими своё тело, покупателе, думающем, что ему дозволено всё, раз он пла-платит! Я настоящая, ис-использующая людей ради выгоды тва-тварь… грязная ш-шлюха… и мразь! Трухлявая г-гниль! — Про тебя. — без сил, взяв ещё и собравшегося уйти Фэн Хуэя за трясущуюся, едва тёплую руку. — Всё про тебя. На почти неразличимое «отпусти» мужчина лишь крепче сжал, а когда Фэн Хуэй вдавил в него ногти, он просто дёрнул находящегося на грани, прижимая обоих к себе. — Миряться так, если вы не знали. — шёпотом прошипев, поцеловав каждого в волосы. — Просто замолчите оба. Помолчите рядом. Помолчите друг с другом. Надоели изводить себя, невыносимо уже всё это. — говоря из последних сил. — Невыносимо видеть как вы страдаете из-за друг друга. Стыдно, больно, страшно? Да плевать мне, сидите так до скончания веков, пока вся боль не пройдёт. Пока не уйдёт, пока не вытечет из ран, которые вы тут друг другу на…носите… у вас ведь и ножей нет, а вы друг друга режете… какие же вы глупые. Это место ненадолго погрузилось в трещащую тишину следом за которой зашумели хлынувшие как из треснувшего ледника, сдерживаемые многовековьем, полившиеся шумным ручьём эмоции. Даже если бы кто-то имеющий возможность видеть вторженцев находился сейчас в хижине, он бы всё равно не разобрал, кто из этих троих на протяжении получаса шмыгал носом, кто хныкал, а кто сотрясался от безмолвных рыданий. Рвущей каждого изнутри боли было суждено обнажиться, как и было суждено лису, змею, коршуну и дракону быть повстречавшимися друг с другом. *** Завороженно наблюдая, как королева слилась в танце с королём, Чжичу Сы продолжал тихонько напевать тянущийся мотив, даже не подозревая, что эти люди заворожены мелодией его голоса, звучание которого ощущалось так, будто это звучание льётся из недр ожившего тысячелетнего леса, не меньше, чем он ими. В обсидиановых глазах от порыва ветра, исходившего от развевающегося подола бордового платья, отразился вздымившийся, выбросивший сноп искр алеющий огонь. Повидавший немало празднеств Чжичу Сы никогда не встречал, чтобы чьи-то движения напоминали что-то даже приближённое к танцам Шао Мэй. Эта любимая им женщина двигалась по другому, даже если поставить рядом кого-нибудь смогшего идеально перенять её технику, она бы всё равно чувствовалась не так. Возможно, всё дело в том, что та никогда не улыбалась и не отводила горящего взгляда от того на кого посмотрела в самом начале танца. В первый раз Шао Мэй взглянула на него и от момента как тот играл на барабане, «прибивала», то мягко то грозно, землю, иногда порхая рукавами крыльями, ни на мгновенье не отнимая своего внимания от того кого вплела в сеть. Во второй, как и сейчас, смотрела только на Ли Дао. Даже когда ей приходилось кружиться, она всё равно не устремляла украдкой на него. Может быть дело было именно в этом её таинстве контакта с глазами и строгости, а может в его любви к ней, Чжичу Сы точно не разобрался, почему огонь в сердце начинает полыхать ещё яростнее в такие моменты, но одно он знал точно, эта женщина была рождена для того, чтобы окунуть в счастье его. — Родной, ты быстро научился… я так не умею, я fednar. — произнёс после последнего завершающего кружения и хлопка. Шао Мэй весело рассмеялась, когда её расцеловали. — Зато ты хорошо поёшь… Так подходит… — усаживаясь рядом. — Даже не hasar что я не так плох как отзываюсь о себе. Успевшая засунуть в рот несколько больших виноградинок вскинула чёрные, острые брови. — И не предложила научить. «Может я научу?» — Родной, только согласись с моей неуклюжестью, и этот Чжичу попросит тебя. — На что это ты напрашиваешься? — прожевав наконец. — Напрашиваюсь узнать секрет. — склонившись на один уровень. — Какой секрет? — взяв за щёки. — Я тоже хочу околдовывать тебя так, как это fehaŕ со мной ты. Взгляд Шао Мэй наполнился эмоцией, которую не смог понять и Ли Дао. — Колдуешь, Haža-a-ar! Ах как колдуешь! Колдовница! — О чём ты, жизнь моя? «Мы восхищаемся твоим мастерством и не можем понять, почему оно настолько величественно, хоть и движения просты». — Всё дело в глазах, Hažar? Счастливо улыбнувшись, Шао Мэй быстро чмокнула его в губы. «Или во всём этом скрыт какой-то ритуал?» — когда так же поцеловали и его. — Я просто танцую. — от усталости привалившись головой к Ли Дао. — Ах ты врушка. Открытые плечи Шао Мэй задрожали, она снова рассмеялась. — Тебя научила госпожа Шуцэй? — Матушка никогда не учила меня танцевать. Я смотрела как танцует она. — Никогда? Она отрицательно хмыкнула. — Признавайся, Hažar. — Не в чем. Я просто танцую. — Ты не танцуешь, ты вызываешь душу. Боль и желания сливаются, Hažar, поймай ты в свой капкан какого-нибудь демона в пылу битвы за существование мира, он был бы околдован тобой и взял тебя в жёны, предложив к ногам всё, ведь ты возвратила, разыскав в пустыне Отчаяния его вечно страдающую душу. Он снова стал бы сердечным. «Брат, правильно сказано, боль с желанием смешивается». — Я так и сделала. — М? — Ты демон. Настала очередь отрицательно хмыкнуть Чжичу Сы. — Да! — ткнув его в грудь. — Я страж. — Моя матушка говорила, мой недовольный взгляд может выдержать только демон. Поэтому ты демон. — А довольный не могу… — А про довольный она не говорила… — расхохотавшись. — Мой брат может выдержать довольный. — задержавшись на откупоривающем кувшин вина. — Да, Дао-чи? «С трудом». — Hažar, завтра мы покажем тебе наш дом. — поднеся виноградинку. — Я дома. — перестав улыбаться. — Hažar… — Мне тут хорошо. Я дома. — выпрямившись. — Hažar… люди на Севере другие... Это обитель стражей… не бойся, родная… тебе ведь нравятся северяне… — Я дома. — напряжённо. — Hažar, переживаешь за Дао-чи, тогда давай отправимся к Огненному кольцу? — Там ближе родина. Не хочу. Я не хочу никуда, я дома. Печально вздохнув, Чжичу Сы съел ягоду от которой отказались. — Родная, в Цехуа мы можем жить как люди, не пря… — прервашись, тут же зажмурившись от возгласа. — Не говори таких слов! Не говори! Чжичу Сы прикусил себе язык. — Ты видишь рядом госпожу Шуцэй или господина Цэ? Видишь рядом моего маленького брата? — Родная, прости, но нельзя убегать постоянно. Те люди уже мертвы. Ведь я их harte. Цехуа, Хуохуань, Север. Родная, где мы будем жить? — Ты живёшь в Хао Цяньшао? — резко поднявшись, быстро пойдя в хижину. — … — Ты живёшь на той земле где убили твоего дядю? Живёшь там, где убивали твою семью? Когда дверь захлопнулась, всё, что осталось сделать Чжичу Сы, так это с грустью взглянуть на Ли Дао. «Она раньше спокойно относилась, ведь думала у нас не получится договориться со стражами». — Нельзя бежать вечно, родной, нельзя. Пусть от нас бегут, мы не должны бежать. Сколько можно жить так? Сколько можно baweh? Нашему marhe тоже нужно будет прятаться от людей? Разве мы хотим ему такую участь? Дверь распахнулась. — Утихомирь свою ненависть к людям и тогда буду жить рядом с ними. Это ты рассказываешь? Это ты нам говоришь? Чжичу Сы которого я знаю, и Чжичу Сы который появляется когда рядом маячит человек, совершенно разные люди! Ты на любого смотришь так будто распотрошишь, независимо от того, ребёнок это или взрослый! — Дорогая, я понимаю тебя. Понимаю искренне и от всего rate. Понимаю твоё недоверие и страх, как никто другой, afar сам пережил предательство, мы рядом, мы поможем друг другу пережить эту боль. Моя Hažar… я… но… Hažar… уверена, что не преувеличивает? Я не убивал детей… — даже как-то неловко. — Что вы там сидите? Заходите в дом. Tera! Я хочу спать! Некоторое время разглядывая, как языки затухающего пламени ласкающе согревают бледную кожу, отражаясь на лице тенями, Фэн Хуэй поинтересовался: — Твоя мама цехуанка? — шёпотом. Не открывая глаз, обнимающий колени Хэ Ши кивнул. — Ты знал? — ещё более поражённо. — Только что узнал. — буркнув, легонько раскачиваясь из стороны в сторону. — … — Как и матушка только что узнала об отмщении за её семью. — вздохнув, потянувшись к вину. — А не слишком ли часто убивают вечностей? — произнёс заплетающий ему косу У Лэй. — Видимо это написано нам на роду, быть убитыми и преданными людьми. Наверное в мире не существует ни одной вечности, которой бы не нанесли рану люди. — Мне кажется тебе не надо это пить. — Почему? — расстроенно. — Он один. — Я только глотну. Никто не заметит. — Давай лучше сходим на рынок и купим побольше? — У меня ноги не ходят, куда я пойду? Фэн Хуэй сдался без боя. — Ну… тогда пей. — Давайте каждый сделает глоток? — Мне этот глоток не поможет. — Потому что ты пьяница. — Тск, Сяо Хуэй… я просто отдаю свой глоток Хэ Ши. Невесело рассмеявшийся Хэ Ши возвёл глаза к небу. — Значит не всё что выходит из моего рта – ложь. Фэн Хуэй отпихнул от своих волос пожелавшую заплести и его гадюку. — Как-то я думал припугнуть одних ублюдков, выдумав, что являюсь цехуанцем, как оказалось, я бы не солгал. Я просто слышал, что они боятся цехуанцев… — Ты не чистокровный. — собирая себе высокий пучок. — … — Ты наполовину цехуанец, а на другую хаоцяньшанец. — Хочу быть хуохуаньцем. — Почему? — На той земле не проливалась кровь моих близких. — Значит будешь хуохуаньцем, я отдаю это от себя тебе. — Забирай мой глоток тоже, мне будет мало, как и Лэй-гэ. — Я всё выпью. Ничего не оставлю. Я соврал тогда. — О. Ладно. — Я знаю где запасы đùi de šherda, и вам покажу. — Хэ Ши-гэ, мне тоже следует кое в чём признаться. — с небольшой торжественностью. Хэ Ши с опаской посмотрел на уложившего свои руки по его бокам. — Я не человек. — А кто? — тоже со всей серьёзностью. Прочистив горло и, оскалившись, У Лэй притянул к себе опять погрязшего в думах Фэн Хуэя: — Змей, а этот дружок, мой братец лис. Мужчина сощурился. — Вечностям написано что-нибудь на роду со змеями и лисами? — … — Так что не надо нас бояться, господин Дракон. Показывай где выпивка. Хочешь отнесу тебя на руках? — На спине можно. — закивав, с облегчением и благодарностью. — О, хорошо. — Чувствую я скоро совсем не смогу ходить. Наконец вернувшись в реальность, Фэн Хуэй встал: — Чем ты болеешь? — Ленью. Мне не охота ходить. — Правда? — Как ты можешь поднимать такие тяжести… — Неправда, Хэ Ши-гэ пушинка. — Тотем убери, èrheŵa. — Я ещё не использовал. — говоря правду. — Ты правда стал легче. Правда пушинка. — Значит всё-таки был тяжёлым? — Для Сяо Хуэя да. — А что глаза отводишь… — Потому что упаду если буду всё время смотреть на тебя. — Да ты еле стоишь, шаг сделаем и ты меня уронишь. Поставь на место. — Никогда не уроню. — И вообще-то я северянин, а не… — Хэ Ши-гэ, правда лень? Не могу перестать волноваться. У Лэй оглянулся на Фэн Хуэя. — …хаоцяньшанец… — В его теле нет яда, не переживай. Он просто устал. — Верно, Ши Сянь Хэ уморила жизнь... Чего стоите, Хаоюй? Пойдёмте… Нам нужно выпить вина… А я ещё ломал голову почему всегда знал что veleda… это с языка Цехуа правитель… думал… для чего матушка так называла… думал… может совпадение… а оно вот как? *** Хасэгава Аоки быстро подбежал к склонившемуся над бочкой мужчине, взяв в кольцо своих рук, ещё и шумно вдохнув чужой запах. Ойкнув, Хэ Ши обернулся. Размазанная от воды белая киноварь на его лице смешалась с чёрной под глазами. — Очаровательный шаман, готов отдать тебе судно. — … — Ты вызывал мою душу распутника? — Чего? Вы напились что ли? — принюхиваясь. Прыснув, Хасэгава Аоки уткнулся лбом ему грудь, на что Хэ Ши недовольно буркнул, поспешив снять с одежды дребезжащие украшения. — Они же острые, куда вы… — Малыш, ты такой невероятный... всегда буду восхищаться тобой… я навсегда восхищён тобой… — Что вы так липните… — подобрев ещё до того, как поцеловали в косичку. — Я вас вообще даже не пытался соблазнять… — То есть, ты не вызывал мою душу распутника? Я что-то напутал? Обсидиановые, воссиявшие глубоко запрятанным чувством глаза сощурились, на щеках показались ямочки. — Тск, не вызывал. Это был ритуал призыва дождя, я ведь Ŗäiĥe. — Так ты не просто решил потанцевать, составив компанию запьяневшему господину Ляо? — Будь оно так, вырядился бы я таким образом? — Так это он тебя заставил. — … — Тск. Я просто развлекал детей. Дядя Бэй сказал на праздник огня все танцуют, это традиция. Чтобы не было засухи, взывая к сезонам дождей. Один вы не танцевали. Скоро вы станете бедным, потому что на остров придёт засуха. — Ты за меня станцевал. Малыш… в моей душе всегда будет храниться сокровище, поэтому я никогда не буду бедным. — Господин, вы правда не пили? — огладив на кимоно в области живота силуэт дракона. — Я не пью. — А что тогда? Правда так пленил? Я ведь уже танцевал вам. — когда ему принялись помогать умыться. — Малыш должен знать, он такой восхищающий… запомнишь это, а? — Вот когда вас не соблазняешь вы соблазняетесь. Я вас раскрыл. Теперь буду пользоваться. — Я не под соблазном. — А под чем? — Под твоим проникшим в мою душу, обласкавшем живущего там монстра взглядом. Он скулит, как последний зверь, желая тебя охранять. Желая лежать у твоих ног и подставляться под поглаживания. — У вас в душе живу я? — склонившись ниже. Хасэгава Аоки слегка отстранился. — Тск… да не собирался я вас целовать. Вам высоко тянуться, вы же маленький. Прямо таки малыш. Ха-ха… — Да. — М? — Да. — Чего да? Вы сегодня странный. — Ты там живёшь. В моей душе. — Разве могу я ласкать сам себя? Хасэгава Аоки опустил полотенце в воду. — Там не я. Я не могу обласкать себя своим же взглядом. Меня ласкает только ваш взгляд. — Малыш, ты перепутал. В моей душе живёт монстр и ты. От того, что монстра от тебя отделяет стена, он страдает, а сегодня он смог увидеть того, кого желает. — Желаешь меня, Аоки? — прошептав на ухо. — Желаю тебе счастья. — А какие желания у вашего монстра? — Охранять тебя. — не спеша смывать черноту с нижних век. — Может он хочет другого? Аоки, хочешь скажу о чём мечтает мой монстр? Мужчина не сводил с него взор. — Хочу, чтобы вы взяли меня. Хочу быть под вами. Скулить, как и этот зверь скулит обо мне. Я хочу быть в вашей власти. — сказав на языке Цехуа. Во взгляде интуитивно понявшего смысл Хасэгавы Аоки не проявилось ничего, кроме тяжести. — Я же говорил Джуничи, чтобы он передал вам ко мне не подходить сегодня. Я сегодня снова веду себя ужасно, я не хочу быть для вас ужасным. — Никогда не будешь. — Сегодня я злой, Аоки. — Имеешь право. — Я перестану злиться, если вы расскажете... Не говорю ничего делать, просто рассказать, как хотели бы меня вы. Хэ Ши долго ждал, стоя в тишине, но единственное, что он услышал от этого человека, так это виноватое «Прости». — Как я танцевал? — из-за боли в сердце перестав напирать. — Как упивающийся смертями врагов. Заражая восторгом и трепетом. Созывая души падших на послесмертный пир, дабы наградить их званиями и почестями. Как великий воин, Судьба и Правитель. Ты танцевал как Ши Сянь Хэ. — Журчал как ручеёк? — ласково. — Призванный тобой дождь падал с неба, желая слиться с твоими водами и наполнить тебя собой так, лишь бы ты никогда не испытывал засухи. Он падал так яростно, пока твои воды неслись к обрыву уходящему в водопад. Обсидиановый взгляд разжёгся с невообразимой скоростью. — Неистово, как в последний раз. С жаждой. Капли дождя жадно желали утонуть в тебе. Именно так ты двигался. — Вы такой развратный, Аоки. — таким тоном, словно делясь тайной мироздания. — … — Прям как я люблю. — процедив, склонившись ещё ниже, схватив за бок, после нежно чмокнув в щёку, а потом захохотав с обескураженности. — Ладно-ладно, сделаем вид, что этого разговора не было. — подмигнув. — А вы точно не мой предназначенный? — … — Не смотрите так, я иногда боюсь вашего взгляда. Кажется будто ещё немного, и меня поглотит буря. — Вообще-то я говорил о танце. — почесав над запульсировавшим болью невидящим глазом. — Кто вам теперь поверит? Уж точно не я. — Тебе идёт. — Что? — улыбаясь. — Не верить вам? Или соблазнять вас? Хэ Ши немного завис, когда тёплые пальцы провели около его век. — Это. — Нравятся разрисованные мужчины, но не нравятся красиво красящиеся женщины? — … — Правда о танце? — с нескрываемым расстройством, уложив голову на плечо. — … — Вот увидели бы вы как танцуют цехуанки, может, и захотели бы женщину. Они до умопомрачения невероятно красивы, и прекрасно владеют телом. — поглаживая поясницу. — Глаз не оторвать. Хочется смотреть и смотреть. — Ты захотел? — … — Это что? — Где? — Аоки, это что, ревность? — Нет. — У вас такое обиженное лицо, вы точно приревновали меня. — со всем довольством, выпрямившись. — … — Такой милый, Ао-ки. — с грустью огладив шрам. — Такой… милый. — сощурившись. — Это малыш милый. — снова уткнувшись в грудь. — Я? — Ты милый. — Правда? — Правда. — Даже когда мой рот говорит вызывающее стыд? — Мг. — Даже когда убиваю? — Мг. — Вы у меня научились лгать? — Люблю как бьётся твоё сердце. — Дам вам послушать его стук подольше, если расскажете ещё как я танцевал…

***

Сидя перед костром, долго сверля куриное бёдрышко, мужчина наконец решился то откусить. — Генерал Чжэн так много разговаривал сегодня. — Мгм, обычно ему лень говорить. Этот заклинатель его разозлил. — осматривая в подзорной трубе заснеженные просторы. — Генерал Чжэн даже не стал сегодня ужинать. — не имея сил жевать чужую еду. — Это всё из-за этого заклинателя. — Даже лошадь генерала Чжэна сегодня никого не лягнула. Она чувствует настроение своего хозяина. — К ней никто не подходил, вот и не лягалась. Чего выдумывать начал? — Ну что, Вестника не видно? — Ты сразу почуешь, если он повернёт своё войско к нашему лагерю. Даже за тысячу ли это почуешь. — Не особо верится в информацию, что его интересуют только заклинатели. — Не знаю, но генерал сказал правду. — Что у него нет аппетита? Мужчина выдохнул дым, переместив сигару с одного уголка рта на другой. — Что у тебя нет мозгов. Ешь молча. — Когда это он такое говорил? — от всей души пнув по колену. — Да твою задницу, не мешай! — Следи за языком, я хоть и болван, но силы во мне дохрена! — Да я лучше буду следить за твоей задницей! Его ещё раз безжалостно пнули. — Чё весь облягался?! — За языком следи, паскуда! Все наши разговоры сводятся к моей заднице! — Да не хочу я с тобой говорить! — Вот и смотри в свою трубу! — Вот и буду! — Вот и смотри! — Доешь эту блядскую курицу! — Вот и сам жри своё хрючево! У генерала не аппетит пропал, он просто не может жрать твоё хрючево! — Паскуда, ты станешь врагом всего Севера, если назовёшь еду северянина хрючевом ещё раз! Меня наставлял сам глава Чжао! Ах ты, паскуда, наконец показал себя? — К тебе с душой, а ты всегда поворачиваешься ко мне задницей! — Умру с мыслью, что всю жизнь готовил хрючево, это будет на твоей совести, а я любил готовить! — Следом подохну, срать мне на эти терзания! — Ты прекратишь лягаться или в тебя конь вселился?! — С тобой по-человечески хочешь, а ты как всегда! Нахера ты за мной увязался, раз готовить любишь?! Остался бы на Севере! — Да потому что ты сдохнешь без меня! — Я и с тобой сдохну! — Вот и сдохнем вме!.. — прервавшись, потому что штора шатра Чжэн Ци распахнулась. Забрав себе несколько куриных бёдрышек, Чжэн Ци, ничего не говоря, ушёл. — Будишь хороших людей своими воплями. — когда тот скрылся за палатками. — Он сегодня в дозоре, поэтому итак не спал! — пнув наконец в ответ. — Паскудистая дрянь!