Начало весны. Личунь.

Подошедший Сунь Чжэ почесал затылок, и, вздохнув, наклонился. — Это немыслимо, испортить еду на сотню человек. Оттирающий котелок от гари золой Цзэ Ван совершенно не выглядел виноватым или оскорблённым от услышанного, но только внешне. — Мало тебе было оставить солдат без завтрака, так ещё уснул на посту? — качая головой. — Что за дела? А вдруг пожар? Вдруг, Вестник, а ты спишь? Расшатываешь дисциплину? Ты подаёшь плохой пример сослуживцам, Цзэ Ван! Ты позоришь себя! — тоном, будто заделался генералом. — Позоришь меня, своего отца, свою мать, ты по!... — Сунь Чжэ, твою задницу, с тобой невыносимо!.. — …зоришь главу Севера! — …спать! Ты храпишь! У меня чуткий сон, я не высыпаюсь! Ты не даёшь мне своим храпом спать! Не только мне, но и тем десяти беднягам, спавшим вместе с нами! Всё дело в тебе, а смеешь меня обвинять?! — взорвавшись из-за промелькнувшей на мгновение самодовольной улыбки на этом щетинистом лице. Собравшийся уже в открытую оскалиться Сунь Чжэ тут же нахохлился. — Что за бред? — даже неловко. — Так вот кто слухи разносит? На каком ещё посту я был? Я просто занимался своим делом! — со всей обидчивой злобой. — Цзэ Ван повар здесь, в первую очередь, во вторую уже воин! Какого заклинателя ты плетёшь в любой мой проёб ещё и Вестника?! Кто его и проебёт, так это ты! Потому что тебя хуй разбудишь! Он зайдёт в твою палатку, чтобы сразиться с монстром издающим нечеловеческие звуки, и охуеет от того, что это ты там так спишь! На этом война и закончится! Потому что так встречать Кошмар ещё не научились ни в каких мирах! Весь его гнев и всё что им движет собьёт опешенье от такого ёбаного человека, как ты! Если бы Сунь Чжэ был раскалившимся от огня, закипевшим чайником, он бы однозначно засвистел от негодования. Сейчас же, ограничился вздувшимися у висков и на шее синеватыми венами. — Цзэ Сучий Ван! Мы жили в одном доме и ни разу я не слышал, чтобы Цзэ Сучий Ван жаловался на мой храп! — Так мы спали в разных комнатах! — Стены тонкие! Какая разница, разные комнаты или нет, храп есть храп! — Мой сон тогда не был таким чутким! Это из-за тебя произошло, а совести хватает предъявлять? Промолчи ты, я бы и не жаловался! А тебе всё побоку! Лишь бы поиздеваться! Это всё твоя натура, блядская, лживая и лицемерная! Выглядишь таким покладистым, когда что-то надо, хвостиком машешь, а на деле одно лишь высокомерие! Тебе нельзя открываться людям, потому что порядочность, которую ты испускаешь, всего лишь результат заторможенной тупости! Ты тормозишь, как лошадь, почуявшая зверя, а если что не по твоему, срываешься, как эта же самая лошадь, увидевшая его и тогда у тебя уже тормозов нет! Начинаешь лягаться, как лошадь генерала Чжэна! Ты!... Сунь Чжэ больше не мог молча слушать, заорав: — У тебя каждый раз новые оправдания и обвинения, то сон чуткий, то разговаривать не хочешь, то из-за меня ты вытащился с Севера, вечером что будешь говорить?! Бля, да походу окажется, что я, Сунь Чжэ, страдаю от предъяв своего друга из-за того, что когда-то мне улыбнулась женщина понравившаяся тебе?! Может я тебе и не друг вовсе, раз ты постоянно мной недоволен?! — Что ты делаешь! — взревев, покрасневший от злости увернулся от удара ногой. — Сам ты кобыла! Падлюка несносная! Он собрался уже швырнуть котелок в эту обнаглевшую скотину, как остановился, заметив, что тот передумав его избивать, стал всматриваться вдаль. Повернувшись, Цзэ Ван нахмурился. Так и не добежавший до лагеря мужчина внезапно рухнул, как и упало зашедшееся теперь в тревоге сердце Сунь Чжэ. Завывающий ветер принёс с собой запах стремительно растекающейся по снегу лужи крови, да такой обширной, словно этот человек был распорот от живота до горла как минимум трижды. Когда раздался тянущийся звук горна, ещё минуту назад собравшиеся устроить бой, одновременно вцепились за рукава друг друга. Даже добравшаяся до этих земель утром нинцзинская буря была не такой леденящей, как осознание неожиданно приблизившегося, но нет-нет, да ожидаемого конца. ***

Смотря на довольную физиономию этой змеи, Фэн Хуэй, раздумывающий о том, что его злость и обида на У Лэя пропала чересчур быстро, даже на мгновение взбесился, но лишь на мгновение. Тёмно-карий взгляд пригвоздился к кувшину и тогда Фэн Хуэй понял, что всё сейчас испытываемое – его вина, и, скорее всего, вся внутренняя, хоть и оставшаяся фоном злость, обязательно вернётся, как только он протрезвеет. Удовлетворённый подходящим умозаключением мужчина поднёс горлышко к лиловым губам, но не успел сделать глоток, замерев. Жгучая теплота в ноющей груди от выпитого ранее вновь растеклась с льющимся, обласкавшим своим звучанием, глуховатым смехом Хэ Ши. — Ай-яй! Не делай так! Пха-ха-ха! Ещё утром думая, что вряд ли сможет когда-нибудь увидеть, как обсидиановые глаза лучатся радостью, Фэн Хуэй уже вечером лицезрел в них неподдельное плещущееся счастье. Снова. Это правда было счастьем. После всего пережитого, он всё равно смог увидеть это счастье. — Лэй-эр аккуратен. — массируя бедро, но теперь нежнее. — Хэ Ши-гэ так не привык, А-Лэй, давай… пониже… — Здесь? — спустившись к икрам. — Они не так чувствительны, тут хорошо. — закивав. — А вот когда Сяо Хуэй делал, ты не жаловался… тск, видимо мои пальцы и впрямь плохи… — Не говори так, я просто не привык. Ты начал слишком резко, но сейчас продолжай. — Не больно? — Нет, всё хорошо, А-Лэй. — обнимая полупустой кувшин так, будто обнимает соскучившегося по ласке пса. «Не чувствовать жрущее меня болью, глядя на тебя, непозволительно, возвращаясь в прошлое, я хотел бы быть трухлявым деревом у которого нет сердца. Которое было бы просто обычным наблюдателем. Которое бы не трогали чужие смерти, беды, несчастья». «Имею ли я право желать себе бесчувствия, когда принёс столько боли другим?» «Едва ли». «Едва. Ли». — тяжко вздохнув. Испытываемое Фэн Хуэем было схоже с тем, что могла бы чувствовать обнаружившая своё гниение, доныне уверенная в своей абсолютной чистой исключительности душа. На самом деле мужчина не мог разобрать, является ли он основоположником этого разлагающего чувства, ведь поймал себя на подобных сравнениях совсем недавно, но даже, будь эти чувства не лично его, он с распростёртыми объятиями вполне готов примерить их, как чужие понравившиеся одежды, а потом в них врасти, никогда не снимая из-за ревности. Ревностью в этом случае выступало несогласие Фэн Хуэя в таких вот недопустимых терзаниях Хэ Ши. — Вы чего ногти грызёте? Его дёсны заболели от вонзённых в них ногтей, как и голова. Он проморгался, когда тёплая ладонь сжала пальцы. — Не грусти. — с видимой печалью. — И не грызи себя. Чего такое делаешь? — Не грущу. — охрипше. — Совсем не грущу. Правда. А это… — нахмурившись. — …случайно… вышло. — ко всему прочему стыду испытав свежую порцию. — Хотите? — протянув кувшин. — Я поделюсь. Мне не жалко для вас. Оно покрепче. Фэн Хуэй замотал, ещё и оттолкнув пожелавшую притянуть его к себе гадюку. — Отвали, мудак. У Лэй обидчиво цыкнул. — Тут болит… — огладив лоб и виски, спустившись ниже по выделяющимся скулам. — Да у него жар, глаза вон какие красные. Опять заболел. — растирая ударенное плечо. — Какой ты хиленький, такой же хилый, как и милый. Хэ Ши снял меховую накидку и уже хотел укутать лиса, как получил ещё один отрицательный кивок. — Тут холодно. Чего нет? Не упрямься. — всё равно сделав по-своему. — Как может быть холодно, когда барьер Лэй-гэ… — замолчав, потому что Хэ Ши устроил голову к нему на колени, запустив его руку себе в распущенные волосы. — Вам двоим пора отдыхать, залазьте Лэй-гэ на спину, я отнесу вас наверх. — гладя Хэ Ши от лопаток к пояснице. — Ты меня чуть не уронил, куда тебе двое? — глухо бурча. — Тут было слишком темно и скользко. — теперь поглаживая поверх руки Фэн Хуэя, в полуулыбке. — Хэ Ши-гэ просто воспользуется туманом, чтобы перенести нас… как думаете, мои любимые родители ведь не заметят, что пропало десять кувшинов?.. Я вот… уверен… точно не заметят… — прикрыв веки. — Не должны. Наклонившись, У Лэй прошептал: — Их всего десять было. — А-Лэй, скажи не заметят. — проводя подушечками пальцев по длинным и острым миндалевидным ногтям. — Точно не заметят. Они не любители выпить. Да, Сяо Хуэй? Фэн Хуэй кивнул: — Может… Услышав отдающееся эхом чужое приближение, Фэн Хуэй резко замолчал, как и выпрямился Хэ Ши. Затолкнув, в прямом смысле этого слова Ли Дао за стену, увешанную слоями паутины, Чжичу Сы оглянулся, задержав дыхание. Закончив вслушиваться, мужчина выдохнул. Каждому в этом месте стало до невыносимого не по себе. К громкому потоку, шумящего своими бурными водами подземного источника, добавилось отбивающее барабанную дробь биение сердец. — Всё помнишь? Родной, пять лет и я вернусь. Лицо Ли Дао было слишком бледным для живого человека. «Брат, неужели мы не можем подождать пока дитя не окрепнет?» — Мы не можем. — твёрдо. — …Ytŝa lùķ! Hažar боится твоей смерти, боится ты śĩũ умереть, боится тебя у нас заберут… Дао-чи, нам это нужно. — сильно хмурясь. Фэн Хуэй встал следом за Хэ Ши. — Отдаю свою энергию брату, а через пять лет вернусь к вам, и мы вместе разделим вечность. — изогнув уголки глаз в решительной улыбке. «Как ты можешь, господин Чжичу, бросать своего ребёнка тогда, когда он особенно нуждается в отце, а жену, когда она особенно нуждается в муже?» Фэн Хуэю не нужно было хорошо знать этого человека, как и слышать речь, чтобы понимать, что в его покорности всё же ощущается крупица неверящего несогласия. — Śĩũ, потому что Дао-чи будет любить их за меня. — огладив щёку, стирая слезу. — Разве бросаю их? Нет же, оставляю на тебя. Потому что ты мой vatĥa. «А меня… когда я… особенно нуждаюсь в брате… Она убьёт меня, когда узнает что ты сделал». — Hažar убила бы меня, случись что с тобой. Тебя не тронет. — утешающе. — Её гнев не достигнет тебя. На тебя наша женщина не гневается. «Чжису Сы, ты подлец. Ты подставляешь меня, своего брата. Ты бросаешь меня. Ты оставляешь меня этой злой, любимой и беременной женщине». — Этот Чжичу fařga это, потому что raţha. «Я не знал ещё подлецов таких, как Чжичу Сы. Не знал». Мужчина рассмеялся, но в этом смехе не было ничего лёгкого, наоборот, всех в пещере будто придавило плитами. Чжичу Сы снял с одной из своих прядей алую нить, вложив в покрывшуюся холодным потом ладонь. — Родной, это больно. — морщась. «Глупец, разве смерть больнее разлуки?» — Дао-чи, сначала энергия убьёт тебя, а потом возродит. Больнее не смерть, больнее настолько стремительное возрождение… любое возрождение мучительно. Выносимо, конечно, rėĩ… мучения есть мучения. Вытерпишь. Тем более, мы используем яд, и для тебя используем, так будет быстрее. «Сы-Сы-чи…» — гнусаво. — Ты справишься с нашей Hažar. Справишься с её злостью, справишься с болью, а мы не справимся с утратой тебя. Зачем нам жить, если не будет тебя? Ты нужен нашему raţha дитя. Ты нужен нам. Не к чему ждать, не к чему опираться на время, больше eşaja ждать. Uthà. Мы должны избавить Hažar от ŝàta страха. Почти каждую ночь Hažar jàdâ, как ты умираешь… Hažar jàdâ, как ты горишь в огне вместе с госпожой Шуцэй, вместе с господином Цэ, Hažar jàdâ, как твоя кожа пузырится в волдырях, jàdâ, как с тебя сдирают эту кожу… родной, в этой тревоге она может спутать jàdâ и видение, Hažar нельзя путать. Ей нельзя волноваться, нельзя переживать. В лоне Hažar наше дитя, ей нельзя… как она боится… так же сильно, как и любит. Это невыносимо испытывать. «Глупый Чжичу Сы, ты себя совсем не ценишь? Ты не берёшь в толк, что Hažar не выдержит твоего ухода?» — Выдержит. — удивлённо. — Придётся! Она raihe. Моя… наша Hažar сильная, а я вернусь. Ты же – никогда. — закончив вплетать алую нить в косу с сиреневой. — Как только уговорю Hažar поселиться в нашем доме, поделюсь с тобой своей вечностью. Потом выпью яд, а Hažar позаботится о тебе. Sĥèîţa, родной? Фэн Хуэй слушал этот холодный, но любящий голос вещающий о запретном, давно одеревенев. Ли Дао с задержкой кивнул и Чжичу Сы поцеловал того в лоб, после обняв так же крепко, как и обняли его. — Родной, люби их за меня, пока этот страж не вернётся. Rãihe uţta madai. Raĩihe mabeĥä… Rãihe… родной. «Подлец Чжичу Сы…» — втянув воздуха. «Какой же ты подлец, Чжичу Сы». «Что ты с нами делаешь…» — Не будь этот Чжичу подлецом, тогда он был бы уже не Чжичу Сы. — утешающе. «Тебя надо было назвать Фэнци… Цветок Подлеца… а не Паучий шёлк…» — Фэнци-и-и-и… — мечтательно. — Зови меня Фэнци… красиво. — легонько раскачиваясь в стороны. — Это честь, получить имя от тебя. «Не буду. Потому что ты подлец». — Увидев господина заклинателя, этот Чжичу хотел истерзать его всего своими клешнями, так был зол, а ты так ненавистен. Обстоятельства посмеялись надо мной… и теперь, я отдаю этому заклинателю свою вечность. И теперь… смотря на него… — заглянув в глаза. — …говорю себе всякий раз: так сильно люблю. Ставший улыбаться ещё болезненнее Чжичу Сы слегка выпрямился. «Это действительно любовь ко мне, а не к Шао Мэй?» — Мне нечего стыдиться и нечего скрывать. Полюбил тебя из-за неё. Ли Дао кивнул. — Заплетись паутина так, как думаешь об этом ты, Ли Дао стал бы первым человеком, к которому Чжичу Сы проявил свою доброту, уважение, и, человечность… окунись мы в другие обстоятельства, ты бы стал мне не врагом, а первым другом. Вижу только так, ни в одной линии, я бы не убил тебя, как и ты меня. Да, наша первая встреча никогда бы не была такой, как у тебя и Hažar, но… любой мой гнев ты разрежешь своим острым лезвием, как и паучий шёлк. «В порядке, если думаю так?» — В порядке когда Дао-чи думает, что моя любовь к ней ограничена тобой, что Чжичу Сы переступает себя, но не в порядке, когда ты думаешь о своей недостойности. «Перестану. Научусь». — Чжичу Сы не переступает. Давно нет. Переступил однажды, но только, чтобы перешагнуть себя прошлого, ведь я должен был встать на наш путь. Путь к нашей вечности и нашей любви. Нашему счастью. Победам. Вечности. Нашему смыслу. «Я теряюсь перед тобой». — Hažar hasar, я слишком настойчив и прямолинеен с Дао-чи, а я hasar, не таков ли он с тобой? Дао-чи теряется, только потому что всё ещё ставит себя на ступень ниже Сы-Сы-чи, когда как я ставлю его выше своего роста. Знаешь как? Я тебя приподнимаю. «Для меня не было странностью когда мужчины любят друг друга, но для меня странно что мужчина любит меня». — хмуро сведя аккуратные коричневые брови. — Странно слышать такое от тебя. — усмехнувшись. «Красив, знаю. Поэтому, увидев её, понял, у меня есть все шансы». — подмигнув и уверенно сощурившись. — Не надо меня стесняться. Мы ведь семья. «Подлецов всегда стесняются». — От вас, господин Ли, подлец звучит как комплимент. «Мы… мы… будем скучать». — Не надо, а то я буду ещё сильнее. «Непреодолимая тоска одолеет нас». — Нельзя-нельзя. — зацокав языком. «Как это, нельзя?» — Когда рвёт изнутри, лучше вспомните, как сильно меня любите. Не думайте, что тоскуете. Там я буду чувствовать вашу любовь, радуясь, иначе буду страдать от вашей сильной тоски. «Нету разницы». — Ваша любовь сравнима с тоской по мне? «И так и так будет больно». — Глупыш, тебе надо было сделать вид, что поверил и просто кивнуть. — потерев тому пальцы. «Сами вы, господин, глупый». — Пообещай через пять лет перестать теряться передо мной. «Моей благодарности к тебе хватит на сотню жизней». — На вечность? — поднеся тыльную сторону ладони сначала ко лбу, а потом к губам. «На целую вечность». — сморгнув слезу. *** Тяжесть на ногах и плечах вновь напомнила о том, что у него нет права на выбор действий. Более того, Фэн Хуэй понимал, даже разорви он эти цепи, ему придётся вытаскивать гвозди, которыми прибил себя к Хэ Ши. Долгое время глядя на поглаживающего по волосам спящей Шао Мэй задумчивого Чжичу Сы, мужчина скосил взор на лежащего на коленях Хэ Ши в точно такой же позе, как и эта вряд ли знающая о планах своего мужа женщина, думая, что гадюке знакомо это доверие, которое испытывает Чжичу Сы к Ли Дао. «Ты бы поступил так же?» «Наверняка. Потому что ты никогда не думаешь о себе». «Никогда не думаешь о себе и выдумываешь несусветную хуйню о других». «Тебе вообще нельзя было такое видеть, потому что наверняка на тебя подобное будет действовать так же, как и болезнь. Заражающе. Это плохой пример. Особенно для тебя». — Если захочешь передать свою вечность, тебе придётся… у… уйти? — шёпотом. В хижине стояла тишина какое-то время, нарушаемая лишь треском краснеющих дров в сегодня затопленной печи. — Я Правитель. Сев, У Лэй с вопросительным видом ожидал продолжения. — У меня много энергии… — вздохнув. — …поэтому мне не придётся уходить. Не придётся возвращаться, потому что не придётся умирать. — монотонно. — Правда? — У меня… много энергии. — с толикой горечи. Шафрановый и тёмно-карий взгляд встретились. Фэн Хуэй отвёл свой. — А то Сяо Хуэй переживает. Хэ Ши почесал веки. — В этом случае мир пошёл на уступки? Перестав сверлить не спящего, но лежащего с закрытыми глазами Ли Дао, Хэ Ши посмотрел на У Лэя: — Ты о чём? — Было бы несправедливо… окажись так, что для вечностей рождаются предназначенные люди, самые долгожители из которых от силы живут сто пятьдесят-двести лет. Хэ Ши ничего не ответил, поправив ему сползшую с плеча чёрную рубашку, ещё и завязав потуже тесемки. — Поэтому… спросил. Если так, кажется он не такой жестокий? — Почему ты разговариваешь о цехуанском боге, а не о Белом змее? — подумав, что грудь этого человека стала казаться меньше. — Потому что Шэ Байшэ хоть и требователен, но не кровожаден. О Шэ Байшэ можно говорить во время войны, ведь он хранитель Огненного Кольца. — А я думал им можно только маленьких детей пугать. — в ласковом прищуре. — … Слабая улыбка Хэ Ши немного разбавила душащую двоих атмосферу. Фэн Хуэй даже выдохнул. — Что тебе матушка сказала? — Ты о чём? — сделав глоток из фляги. — Что она говорила про него? — Ничего, чего бы я уже не рассказывал. — Ты думаешь всё дело в цехуанском боге? — Не совсем понимаю что Хэ Ши-гэ имеет в виду. — опёршись о стену. — Цехуанцы так любят перестраховываться, что теперь и не узнаешь настоящую правду об их богах. Ложь и правда перемешались сотни тысяч раз. Теперь, даже сказав, что кто-то чёрный, не будет означать его белизны. Фэн Хуэй не понимал о чём они разговаривают, больше раздумывая над тем, как безболезненнее для одного коршуна вытащить его крепкие гвозди. — Дедушка говорил, если цехуанец сказал тебе «выбери между чёрным и белым» без зазрения совести пиши красным. Не зная, что на это ответить, Хэ Ши просто принялся кусать губы. По правде говоря, он, как и все в хижине, тоже не особо понимал смысла этого разговора, заведя тот лишь для того, чтобы уйти от неугодной темы. — Цехуанец заказывал у тебя картину? — через минуту решив не давать молчанию затянуться. — Нет. — А что ты писал для них красным? — Это поговорка гласящая о переменчивом нраве цехуанцев. — Не знаю такой, как и не знаю об их переменчивом нраве. Знаю лишь, что по жилам цехуанцев течёт изуверская кровь, знаю, что есть и сказания, будто цехуанцы потомки демонов. Знаю, что они ближе к жестокости, чем все остальные люди. — Это всё сказки. — Ничего не сказки, человек чаще впитывает то что лилось и льётся по земле на которой он родился. — продолжая бурчать. — Слушай, матушка Шао и правда удивительная, невероятно сильная и смелая женщина. Я восхищаюсь ей. Неудивительно, что у такой женщины родился такой восхищающий и прекрасный сын. Хэ Ши взглянул на Шао Мэй: — Я бы вряд ли смог наставлять своё дитя на путь любви к людям после всего что они со мной сделали. Она не хотела чтобы я следовал ненависти, хоть эта ненависть не была слепой. Она не отказалась от своей ненависти, не преодолела страх к ним, а глубоко запрятала его, так глубоко, что я ничего не видел. Не видел из-за своей тупости или незрелости, чёрт его знает. — В любом человеке могут плескаться ядовитые моря, но не каждый может прятать это. Матушка Шао очень тёплая и мягкая. Она прекрасна. Невероятная женщина. Как и её сын. — Какое будущее она может видеть? — встрял Фэн Хуэй. — Мне мало что об этом известно, но, думаю, видь матушка слишком много, ни у кого из нас не было бы той судьбы, которую мы имеем. Любимая матушка говорила иногда видит временные ответвления, которые чаще просто растворяются, должно быть то, что она увидела после возвращения не рассеялось, поэтому произошло то, что сейчас происходит. — Как это, растворяются? — Мне мало что об этом известно. — уклончиво. — Это слова матушки, я тогда не задумывался. Мы так похожи… — опустив голову, спрятав лицо в ладонях. — я… я тоже отказался от дяди из-за глупой обиды, как и она отказалась от своего происхождения из-за кучки мусора. Ни словом не обмолвилась… такая вот моя матушка… всю боль скрывает в себе… и зачем? — Зато сейчас сказала. — М? — выпрямившись, когда его утешающе похлопали по спине. — Когда ты стал взрослее, она сказала об этом, отправив нас сюда. — Думаешь так? У Лэй кивнул. — Я их убью. Тех заклинателей, убивших первого дядю и вторую тётушку. Я их убью. Убью так же жестоко, как и убил Жоу Чжи. — без эмоций во взгляде и голосе. У Лэй сначала посмотрел на Фэн Хуэя, а потом опять кивнул. — Я воздаю за грехи. — Это твоё право. — Всех убью, всех кто причинил им боль, ясно? — Пре-дель-но. — Если вам надо кого-то убить, скажите мне. Я наёмник. Я убиваю людей. От вас я даже не потребую платы. У меня много золота. — Понял. В наше время хорошо иметь такие связи. Хэ Ши улыбнулся У Лэю, следом аккуратно пристроившись на плече. — Убью. — огладив щёку испытывающего неловкость. — Отомстим. — быстро коснувшись виска губами. — Вместе. — … — Ты разве убийца, Мо Цзи? — Бывший никудышный телохранитель, нынешний верный друг и старший брат. Хэ Ши расстроенно опустил брови, переменившись в настроении так же быстро, как и минуту назад: — Прекрасный, талантливейший художник, любящий своего отца и мать, достойный сын, ответственный и чуткий младший и старший брат, заботливый дядя, самый лучший внук… — загибая тому пальцы. — Великолепный, сильный мужчина с огненной ци, чья внешность такая… такая пугающая… такая… горячая. Человек, греющий душу, боящийся пауков, но не убийца и мститель. Вот кто ты. Это ты, У Лэй. Это ты, У Мо Цзи. — … У Лэй даже перестал улыбаться. — Он не только пауков боится, у него от любого упавшего на него насекомого кожа сереет и мурашками покрывается. — Боящийся быстро перебирающих лапками, ползущих живностей. — шмыгнув носом, утеревшись рукавом. — Эй, за тебя и твою веру, твою правду и твою боль, я могу и убить. — с крупицей обиды, но не на Хэ Ши. — Любой человек может впасть в неистовство, но ты, гадюка, и правда не кажешься таким. Не могу представить, чтобы ты убивал. — Вы ненормальные что ли оба? А кусок дерьма? Кто отрубил ему голову? Мой двойник? — Это же не человек… А-Лэй, дядюшка не считается. — Не понимаю вас. — ласково сжав руку Хэ Ши. — Просто у Лэй-гэ защитный тотем. — Верно, У Мо Цзи защитник. — … — Защищая своё, люди способны убить. — Для этого есть я. — показав ямочки. — Уверен, будь у меня тотем, он имел бы атакующую природу. Я хищник. — А вот я уверен, что у тебя было бы смешение. — ткнув ему в щёку. — Такого не бывает. — А у тебя будет. И вообще, что ты только про меня наговорил? Расскажи, какой Сяо Хуэй. — Красивый. — немного смущённо, потирая скулы. — И всё? — изумлённо. — Нежный, хрупкий, и заботливый. — ещё более смущённо. — …очень… — … Разглядывающий свой браслет Фэн Хуэй взглянул на наблюдающего за его реакций Хэ Ши. — Озаряющий светом темноту и делящийся своей теплотой идущей из глубины души, даже если сам продрог до основания. Даже если сам незрячь. Фэн Хуэй на мгновение решил, что у Хэ Ши провалы в памяти. У Лэй прыснул, но стойко сдержал смех, согласно закивав. — Сяо Хуэй настоящий красавчик. — поддерживая. — Я бы взял его себе в ученики. — приглядываясь так, будто и впрямь оценивает. — Чего? — Он был бы хорошим убийцей. — Господин Хэ! — возмущённо. — А как же я? Хэ Ши заливисто рассмеялся, к сожалению, никто не поддержал его фальшивого веселья и тогда мужчина сел в подобающую, насколько это можно считать для него, позу, обняв себя за колени. В груди больно расползалась давящая тяжесть, не дающая спокойно дышать, он прикрыл глаза. — Мы рядом. Знай об этом. И твоя семья рядом. Они вернулись, Хэ Ши. Хэ Ши слабо кивнул. — Я слышал, Мэн Цили очень щадящий… — догадавшись о чужих терзаниях. — Вы же знаете, дело не в яде. — чувствуя будто в его лёгкие вбивают колья. Фэн Хуэй сел поближе и тогда ещё недавно распаляющий самоуверенную ауру взглянул теперь украдкой. — Я убийца. — Знаю. — И буду убивать, пока боль не уйдёт. Пока не утолю это. — Помнишь, что рассказывал мне про кастрированное дерьмо? — Мм. — теперь ещё и страдая от сильного, распирающего сдавливания в глотке. — Даже если мне неведомо облегчение, это не спасёт их от моей жестокости. Никого не спасёт. Да как они смеют? — Всех убьём тогда. Всех когда-либо причинивших боль, да? — Мг. — опять закивав. — Да. — очень уверенно. — Да! — искренне обрадовавшись. — Тогда договоримся, что убивать будем, когда ты полностью восстановишься? Когда твои ноги смогут как следует ходить. Когда все планы будут оговорены не менее ста раз. — … — Да? — поморщившись от отголоска боли в десне, ушедшей в барабанную перепонку. — Мм. — И когда будем уверены, что вернёшься живым. — Мы ведь поглотим империю Хао? — Что? — с натянутой улыбкой, видя явное несоответствие в поведении и словах. — За няню Чжоу, за род вашего отца и матери. За прежнюю погубленную власть, за лишённое теплоты детство, за одиночество и пустоту, за безжалостность и лицемерие, за запятнанность чистоты, за-за вас. Тёмно-карие глаза устремились на У Лэя, он тяжело выдохнул, заметив у того сухость губ и синюшность кожных покровов. — Как ты назовёшь это чувство? — смотря в вязкие омуты. — М? — Чувство, приносящее тебе сейчас такую разрушительную боль, это жажда справедливости? — Какую ещё боль… — У Лэй тоже чувствует. — Нет… — Чувствует. — Нет, это не м-мстительность, это с-страх. Я б-боюсь б-будущего… я-я… боюсь… будущего прошлого. Боюсь… — последнее проскулив. — Мне больно за них… больно за вас… невыносимо больно… — У Лэй рядом. — осторожно огладив по голове, позволив себе обрадоваться с искренности. — … — Держись его, а ещё можешь отдать свою боль мне, и свой страх тоже. Хэ Ши отрицательно замотал. — Ну чуть-чуть? Маленькую капельку? Поделись, а? Не жадничай. — Вам итак из-за меня больно обоим. Ни-ничего не отдам. — Значит, всё-таки можешь. — Ничего я не могу. — Запомни меня. — не веря, что произнёс эти слова. — Запомни, я тот, кто может забрать у тебя что-то приносящее тебе боль. Помни об этом. Не забывай. Ну или, может кое-что отдать. Да? Запомни. Теперь без обмана. — С ума сошли? Никогда так не сделаю. — Ты такой упёртый потому что самый старший? — Потому что я баран. — Не-а, Лэй-гэ уступчивый, и при чём здесь вообще он? Мы о тебе говорим. У Лэй слегка ударил его по плечу, но Фэн Хуэй не обиделся, как и не обиделась гадюка. — Не держи это в себе. Не закрывайся. Если хочешь болтать, болтай, хочешь плакать, плачь, кричать – кричи, но не подавляй себя. Будь собой. Будь Ши Сянь Хэ. — понимая, что эти высказывания никогда не перекроют другие. — Хэ Ши куда более зрел и вдумчив, более уступчив и рассудителен, зачем вы просите меня быть тем, кто противоположен этим качествам? Ши Сянь Хэ настоящий, твердолобый дикарь. Да он ненормальный. — Нет, будь Властителем Судеб, а не тем милым мальчишкой, которого я знаю. Хэ Ши откинул нависающие на лицо длинные пряди за спину, изогнув уголки век. — Всё равно не понимаю. Вы не хотите крови, но надеваете мне на голову корону. Человек в короне чаще несёт смерть, чем человек без неё. — Я хочу, чтобы тут не болело. — кивнув ему на грудь. — Здесь... — легонько коснувшись виска. — Если вы имеете в виду что не хотите чтобы мне было больно, тогда вам надо меня всего потрогать. — Это не поможет. — с печалью. — Я не всемогущий целитель. — Но вы хотя бы обозначите чего вы именно хотите. Со всей точностью. — Начнём с сердца и головы. — мягко. — Осталось недолго, скоро вернёмся. Потерпи ещё немного, Хэ Ши. — Сяо Хуэй, у тебя проклят язык, не забывай. Лучше скажи, что мы никогда не вернёмся. — Иди ты. — А-Лэй, так нельзя. — Я вам говорю, неведомые силы словно специально всё наоборот делают, а ну скажи, что мы никогда не вернёмся и навечно застрянем в прошлом. — шёпотом. — Пора переходить к кардинальным решениям. Хэ Ши-гэ невыносимо тоскует по родным. Пора уже. Пора. Нам всем пора. — Ты иногда такой дурак. Играючи покусывающий плечо коршуна змей беззвучно рассмеялся. — Невыносимый. — притянув к себе в объятия. — Ду-рак. Что… что ты мне одежду слю-слюнявишь? Мы разговариваем, а ты такое делаешь. — В моем рту и горле слишком сухо, в нём нет слюней. Я хочу пить. — Я разве вода? Что ты… — А нет? — Ты пьяница… — Даже будь ты водой, никогда бы не выпил. — Глупец, помрёшь от жажды. — Я снег растоплю. Под нами есть источник, на худой конец на рынок схожу. — … У Лэй прыснул. — Что ты меня ду-дураком выставляешь? — Ничего подобного, лишь указываю, что иногда выход из казалось бы безвыходных ситуаций настолько прост, что все прежние останавливающие от «конца всему» размышления будут действительно глупыми. — … — Ты кусаешься. Ай-яй-яй, кусаешься, молодой господин. — Неправда, просто грызу. Тлеющее в груди болью отобразилось во взгляде Фэн Хуэя печалью. Он подтянул колени, уложив на те подбородок, принявшись привычно наблюдать. «Говоришь сначала отнимаются ноги потому что истратил слишком много энергии, а потом заявляешь, что у тебя её полно». «И что из этого ложь, Хэ Ши?» — Не кусайся, лучше продолжай что делал до этого. — О? Правда? — Да, только вот тут. — потрогав спину. — Кости ноют и мышцы болят, как будто кожу содрали. Когда трогаешь не так бо... Что? Взглянувший на Фэн Хуэя и обратно У Лэй сузил веки. — Да нет, ничего. — на его лицо вернулась тёплая улыбка. — Я тебя отравил своим ядом только что. Поэтому господин Хэ обречён на веки вечные подчиняться мне. Противоядия у меня нет. Оно только у Сяо Хуэя. Так что имей в виду. — Я должен кивнуть, сделав вид, что поверил? — Нет, Хэ Ши-гэ должен был сделать так, чтобы в твою покорность поверил я. — Тебе приготовить кролика? — ластясь головой под руку. — Сяо Хуэю всегда говоришь, что мог бы стать его цепным псом, а моим чего не хочешь? — Разве птицы не должны летать? Зачем забираешь у неё право выбора? — Да вот, кажется я понял, зачем такую птицу, как ты, посадили в клетку. — Я красный дракон. Где взять такую большую клетку? — Дракона можно посадить и на цепь. Так что никуда от меня. Понял, господин Хэ? — Господин Змей так вжился в роль, я даже поверил в твой яд. — А я про него и не врал. — Ну да, ты же выдумывал. — … — Сначала говоришь нельзя мне себя в клетку сажать, а потом «я понимаю». У Лэй показал ему язык. — Тск. — Больно? — остановившись. — Давай тогда Сяо Хуэй? — А ты всё отвертеться хочешь, если не нравится мои кости трогать, что тогда лезешь и лезешь ко мне? У Лэй уткнулся лбом ему в спину, сжав в кольце рук: — Что это у вас за выражения такие, господин Хэ? — Обычные. Как всегда. — вздохнув. — Просто выражение ведь. — Эх вы… господин Хэ. — Господин Ши же. — Эх ты… Ши Сянь Хэ-гэ… — тем же расстроенным тоном. — Я больше не буду так говорить. Господин У, ты перестанешь грустить? — Разве я не молодой господин? — А ты что же, не женился? — … — Не шутить? — У меня двое детей. — Правда? — округлив глаза. — Ага. Белый и Серый лис. — Как от змеи родились лисы? — Наверное потому жена лиса. — … — Я стану им дядей? — … Хэ Ши сощурился в улыбке. — У меня уже есть племянник, могу попросить его, чтобы он написал для тебя рекомендательное письмо для меня. Не сомневайся, иметь со мной такие связи точно будет на руку не только им и в будущем, но и тебе. — Хэ Ши… — Эй, у меня есть… — Хэ Ши, я про тебя и Сяо Хуэя говорил. Вы меня изводите, как дети. — Где это такое видано, чтобы дети изводили? — Спроси у Циньшэнь Синьцзе, она расскажет. — Но мне эти малышки казались милыми. — Потому что ты не их родитель. — … — Я не буду тебя изводить. — Не будешь. Верю. — И Сяо Хуэй не будет. Правда? Фэн Хуэй кивнул. — Хочешь, не делай мне массаж. Там уже не болит. — А если хочу, Ши Сянь-гэ? — Тогда буду очень благодарен тебе. Хмыкнув, У Лэй желал никогда в жизни его не отпускать. — Я правда твой ребёнок? Но у меня трое отцов. Господин Ли, Чжичу, и Чжао. Про четвёртого не знаю. Ну, наставник больше дядя, не отец. — Я тебя сейчас проглочу. — А… есть ещё отец У… У меня четверо отцов… хочешь быть пятым? *** И если со звуком горна Цзэ Ван и Сунь Чжэ уже собрались приветствовать предков, то когда лежащий резко встал и опять побежал, да так прытко и целеустремлённо, те почти что заблаговременно отдали душу Вестнику. Короткий отрывистый клич разошедшийся ударом хлыста по местности резануло свистом пронёсшейся предупредительной стрелы, и только тогда, пришедшие в себя осознали, что всё произошедшее ранее не было знаменованием, а лишь обычным действием стоявшего на посту. — Следующая вонзится тебе ровно в череп! Было приказано остановиться! Выполнять! — строгим голосом. — Не стреляй! Не! Стре! Ляй! — подняв руки. — Не стреляй! — охрипше, теперь виляя. — Не стреляй, друг, не стреляй! Пробежав ещё полчжана, мужчина снова свалился, только уже набок, продолжая кричать, что он безоружный простой человек желающий жить. — Ну и блядский же пиздец здесь творился только что. — облегчённо, с полуулыбкой заметил Цзэ Ван. Сунь Чжэ кашлянул, на самом деле очень желая избить правильно выполнившего свои обязанности, лишь оповестившего всех в лагере о намерении чужака вторгнуться. — Полный. Ха-ха. — Иди проверь человек ли он. — … — Ладно, эти слова действительно обесценили все прежние. Неудачная шутка. Повторюсь, шутка. — … — Может, отпустишь? — … — Кхм. — Пф. — Было неожиданно просто. — прочистив горло. — Ну, то есть, твоё «умрём вместе» это и значило? — В плане? — Я имею в виду, это не значило умру за тебя в бою, а значило просто умрём вместе от страха, не сражаясь? — Пошёл ты. Падла. Я вообще такого не говорил. — Ха-ха. Как же. Пронёсшийся на лошади Фу Шу резко ту повернул, выкрикнув, что они болваны, раз всё ещё просто стоят. — Сам придурок! Я тебе эту трубу в следующий раз в задницу засуну! Дозорный вновь оглянулся, фыркнув вместе с лошадью, оскалившись так, будто услышанное было тем, о чём он мечтал всю свою жизнь. — Совсем без женщин тяжко? — Цзэ, Сучий, Ван, продолжай начищать котелок. — Уже и на мужиков засматриваешься, да? А я думал я твой единственный. Раздавшийся звук натянутого лука заставил Сунь Чжэ повернуть голову к Фу Шу. Мгновение и сорвавшаяся стрела вонзилась в намеченную цель. Испуганный крик потонул в карканье взлетевшего с дерева ворона. — ... *** Сидевшие на бревне перед костром двое с претензией сверлили человека напротив, обгладывающего последнюю лапку пожаренного кролика. Как выяснилось после, оказалось, что явившийся к лагерю не был ранен, а кровь, что они увидели, была кровью пойманного им, бедного, обезглавленного животного. — Лунь Ло, ты вообще говорить собираешься, или только жрать сюда пришёл? — кивнув на устроившегося в раскладном стуле генерала. — Тут занятые люди вообще-то. Поднёсший ко рту ложку риса Чжэн Ци не поднял глаза от тарелки. — Давай уже, что там дальше было? — Что, что, устав до смерти, лёг спать, а проснувшись, увидел – привязанная лошадь сбежала! Я бежал два дня и думал помру уже, но потом поймал кролика, а уже потом, увидел дым и палатки! Что ещё говорить-то? — Ты ведь бежал от Вестника и его войска? Это правда, что он не трогает людей без ци? — Ве… кто? — Вестник. — Ты про Бессмертие? — Видимо. — нерешительно. — Его по всякому зовут. И все имена его. Глаза Лунь Ло напились кровью, он наклонился чуть ниже, шёпотом произнеся: — Я слышал… — Лунь Ло, дальше будешь говорить только правду или я тебя пристрелю. Если скрыв свою ци, думаешь, что у нас нет способа об этом узнать, передумай. Сунь Чжэ и Цзэ Ван переглянулись, когда заговорил Чжэн Ци. — Я не скрывал! Она всегда в таком состоянии! — искренне. — Поэтому я и сбежал! Поэтому и утверждал до этого, что твари жрут ци, а не мясо, вы же сами так сказали, почему я лгу?! — со слезами, сдавленно. — Я не сделал ничего плохого, почему я должен умирать?! Почему я трус и предатель, раз сбежал от людей, кинувших меня ему в пасть?! Меня воспитывала сестра, сестра вышла замуж за заклинателя, и взяла меня с собой, я вырос в ордене, и только поэтому должен умереть?! Или я должен умереть только потому, что моё ядро развилось? Я видел собственными глазами, как существу похожему на собаку, оторвало голову духовным оружием, а потом, из тела этой собаки выбросилась что-то… чёрное… голова вновь приросла! И так несколько раз! Всех, кого ранили или убили, возвращало то, что ведёт армию! Почему я вообще должен пытаться Этому противостоять? Кто я такой, чтобы… — Цель? — …чтобы… мне откуда знать?! Ци нападавших и ранящих поедали, а жнец добивал тех, кому удавалось «убивать!» Я только знаю, что войско движется к ордену Чжаозэ! — Вас послал ваш орден? — Нет! — возмущённо. — Ордену Цуфай велено задержать войско, потому что в Чжаозэ нашли способ победить Бессмертие! — Шествие только началось, а они, не встречаясь, уже нашли способ. — усмехнувшись. — Полагаю, животными из Священного леса? — Вы всё сами знаете, чего меня пытаете? Дайте мне лошадь и золото, я хочу бежать дальше! Мне жизнь дорога! — Может тебе ещё и корабль отписать? — опять заговорил Цзэ Ван. — Я сяду на него сам! Только нужно золото! Они же дерут теперь как! — Найдёшь ли ты спасения у берегов Огненного Кольца? — Я заклинатель! Хочу жить – надо бежать! Это охота! Возмездие! Что-то произошло, и кара возвращается, как и волны у берега Ледяного моря! Эти твари разумные, это войско – один разум, это сосуд бессмертия, сама вечность, кара небесная, это Конец! Прежней жизни больше нет! Я бы хотел сказать, что демоны пришли в этот мир, но нет, это не демоны, а те, кто жил на этих землях всегда! Их заточили в лесу, как зверушек в цирке! Их заточили в Запретных Землях, когда они хозяева всего! Они жизнь, а не звери! Они разум! Мы пришли на их земли, не мы здесь всегда жили! Точно не мы! Потому что происходящее можно объяснить только так и никак по-иному! Никак! Увидев его, вы сами поймёте! Увидев, что там творится, вы сами поймёте! Вы… — Да не плачь ты так… Генерал не собирался в самом деле тебя убивать. — Я не лгал! — шмыгая носом. — Я никогда не лгу! Никогда! Никогда-никогда-никогда! — Таких бугаев до смерти перепугал, а сам плачешь тут… — неловко. — Моя сестра умерла! Вот и плачу! — Её убил жнец? — … Юноша вскинул светло-русую голову. — Лунь Цеце убил её муж! А я убил его! Он заслужил смерть! Я должен был убить его ещё раньше, тогда бы она не умерла! — весь показавшийся на мгновение в выражении и тёмном взгляде гнев смыло скорбью от осознания его ошибки и трусости, унёсшей дорогую жизнь. — … Поднявшись, Чжэн Ци направился к палаткам. — Держись, парень. Мы дадим тебе лошадь. — И на корабль до Лингвы посадим. — кашлянув, дополнил Сунь Чжэ. — Я не лгал… никогда не лгу… правда. — его плечи задрожали. — Она… хотела… чтобы я жил, я буду жить. Это её последнее желание, я обязан его выполнить. Обязан. Иначе никогда не обрету покоя. Никогда. — роняя обжигающую влагу, почувствовав сильную тошноту от съеденного, больше совсем не хотя есть. — Никогда… Лунь Цеце… старшая сестра… моя Лунь Цеце… — моляще скуля. — Почему же Бессмертие не пришло раньше? Почему не убило тебя раньше?