Начало весны. Личунь.

Сегодня Фэн Хуэй никак не мог уснуть. Сколько бы ни пытался. Разрываемое множеством мыслей сознание не погружало хозяина хотя бы в кошмар. Фэн Хуэй не хотел ни о чём думать, но постоянно думал. Гложащее внутри бушевало беспощадными ветрами, громко ревя, оглушая, вызывая безысходность и невыносимый страх. Ему хотелось бежать, но он не мог не то, что убежать от других, но и от себя. Ему казалось, что он попал в самое сердце беснующейся, разрезающей пустоты, той самой, куда попадал раньше в надежде войти в духовное море. Вот только тогда его терзало скорее телесно, сейчас же ещё и морально. От коли в голове появилось желание размозжить череп, а боль в груди была такой до не позволения громкой, что даже хотелось кричать от ужаса. Каждый скребок будто был рыщущим судьёй, кой, таким образом, проникая в самую душу, вырывал на поверхность напоминание о всех чудовищных ошибках, непростимых проступках, неугодных мыслях, брошенных невзначай словах, зародившихся надеждах и отвратных из-за того, что их желал он, мечтах. Фэн Хуэй не хотел всё это испытывать, совсем не хотел, но буря и не думала отступать, нарастая, громыхая раскатами невыносимых воспоминаний. Возможно, из этого состояния мужчину вывело скулящее завывание «перекричавшее» это гудение, а быть может сильное удушье, позволившее попасть в темноту на мгновение, но пробывший в страданиях вечность резко и протяжно вдохнул, широко раскрыв глаза. — Эй, я тут… тут… Ха-Хаоюй. — сглотнув, вновь поцеловав в мокрый лоб. — Тут я, тут! Тут, со-сокровище! Тут! Подрагивая, Хэ Ши гладил по слипшимся от пота влажным каштановым волосам, то жмурясь, то часто моргая. Треск энергии походил на стрекот разошедшихся не на шутку цикад. — Хаоюй, слышишь меня? Давай ты услышишь меня? — с надеждой. — Умоляю-ю-ю, услышь меня!.. Ну услышь же… ус-слышь… Проморгавшись, Фэн Хуэй шмыгнул, и, разглядев валявшийся рядом кувшин, потянулся к нему, как к спасительной соломинке. — Хаоюй? — Где я? — кое-как отстранившись от груди. — Вы меня не помните? — Не помню как тут оказался. — окинув взглядом кроны почерневших, скрюченных деревьев. — Я проснулся, а в-ва-вас нет. — сдавленно, утеревшись. — Я… я… использовал туман. Это моя вина, я ус-уснул, из-извините… я больше никогда не буду сп-спать. Правда… никогда не буду спать! Сгорбившись, Фэн Хуэй осмотрел свои целые рукава, не заметив на тех крови, но чувствуя липкость под тканью. Он кивнул. — Ничего… не… помню. — заторможенно. — А я кто? — Ты? — Мгм. — опять стерев слёзы. — Да тебя я знаю. — предложив вина. — Губы сухие. Выпей. Послушавшись, Хэ Ши взял тот трясущимися руками. — Я не терял память, не переживай. — потрогав щёку, тут же одёрнув ладонь. Не увидев крови, мужчина мысленно похвалил себя за сдержанность. — Что-то не знаю что произошло. — растерев висок. — Не знаю. — потухше. — Блядство ка…какое-то… — начав перестукивать зубами и испытывать дикий озноб. — Давай ве-вернёмся… Сняв чёрный халат и укутав извалявшегося в грязи и золе лиса, осторожно обняв, Хэ Ши судорожно вдохнул. Расползшаяся мгла поглотила двоих как только обсидиановые омуты прикрылись. — Са-садитесь. — помогая устроиться на скамье у хижины. — Садитесь, до-дорогой. — Посмотри. — Что? — встревоженно. — Посмотри, У Лэй там? — хрипловато. — У Лэй тут. Фэн Хуэй не повернул головы́ на безликий голос сидевшего у переставшего гореть костра мужчину, как и не поднял своего неживого взгляда У Лэй. — Я… я сейчас… я быстро. Очень быстро. Подождите ме-меня! — в натянутой улыбке. — Подождите, пожалуйста, меня! Фэн Хуэй закрыл жгущие болью глаза, слабо кивнув. Несколько капель упали на дрожащие руки, остальное же скатилось по щеке к кровящим, потрескавшимся губам. Он сглотнул разрезающий от глотки к лёгким комок. По истечении нескольких секунд, тот почувствовал тепло от поставленного на него согревающего барьера. В груди стало ещё больнее. Стрекотание энергии то увеличивалось, то затухало. Из-за огненной ци, Фэн Хуэю даже показалось, что подул лёгкий, тёплый летний ветер. Через какое-то время ворот чёрных одежд сильно намок будто от горячей, вытекающей из ран на шее, крови. Его руки окунули в таз с водой. Веки со слипшимися белоснежными ресницами открылись. — Сколько… сколько нас не было? — Не больше пяти минут. — ответил устроившись на край скамьи. — Может четыре. Пока Хэ Ши отмывал бледную кожу, иногда и очищая одежду, проходясь по той ци, У Лэй смотрел на безмолвно проливающего слёзы, стараясь спрятать всю ту рвущуюся лавовыми потоками на поверхность боль в душе. — Что вы видели? — осипше, когда Хэ Ши растёр обсидиановые глаза. — Где были? — Ни-нигде. Ту-тут. Я его нашёл тут. — шумно дыша носом. Просидев примерно ещё пять минут, У Лэй поднялся. — Ты-ты куда? — испуганно ухватившись за запястье. — Принесу выпить. — О… при… принеси. — закивав и отпустив. — Принеси, родной! Принеси! Убрав таз, Хэ Ши принялся вытирать подолом своего халата мокрые, согревшиеся, но продолжающиеся трястись руки. Каждый из этих троих топ в боли, равно как и каждый винил себя во всех бедах, приключившихся с другими. Принёсший пиалу с белёсой жидкостью У Лэй, поднёс ту к посиневшим, изогнутым губам и Фэн Хуэй тут же выпил. — От-откуда? — спросил Хэ Ши. — Запасы. — На-настойка? — Мг. — подливая ещё. — Пей, Сяо Хуэй. — легонько стерев ручеёк. — Пей. До дна. Троица сидела у хижины наверное около часа. Двое лишь изредка обменивались фразами, бывая, вспоминая их пройденный, ставший уже далёким, путь. И всё это время, Фэн Хуэй, не переставая плакал, иногда высмаркиваясь в самодельный платок отданный У Лэем, когда к глотке подступал ещё и тошнотворный ком из-за стекающей по той слизи. — Сяо Хуэй, у меня больше нет. — после того, как на него с надеждой посмотрели. — То был последний кувшин. Может, пойдём приляжем? — подступаясь как к ребёнку. — Я постелил шкуру, будет помягче. — видя, что тот вроде бы пришёл в себя, положив руку поверх чужой. — Обещаю, как вернёмся, Сяо Хуэй будет спать на самых мягк… Но вопреки этому выводу, Фэн Хуэй сначала зажмурился, а потом, затрещав смыкающимися челюстями, захныкал, от чего вбитые самим собой раскалённые гвозди в сердце У Лэя продвинулись глубже. — Ну… ну хочешь, мы сходим на рынок? — голова закружилась. Мужчину затошнило. — То есть… Хэ Ши, давай перенесёмся туда, где можно ему… — Кажется, я её съел… — проскулив. Выпрямившийся Хэ Ши, уже собравшийся воспользоваться туманом, уточнил: — Кого? — Маму… маму Чжоу. Маму… тётю… маму… тётю-маму-Чжоу… — Накормили? — в ужасе округлив веки. Его зрачки сузились. Фэн Хуэй вдохнул, возведя ставшие уже просто полностью алыми из-за испещривших их прожилок, глаза к угольному небу. — Она говорила… она будет… будет приглядывать… — сипло. — …мама воробей… она… воробышек… — прыснув. — Я его съе-е-е-л… — уже не воя, а стоная. — Съел маму… съел… я её съел… она говорила… не переродится, будет приглядывать, а я… а я… её съел… — жадно втягивая воздух сквозь зубы, сминая ткань халата. — съел душу… я – монстр… поглотил душу, там, где вечные ветра, где пустота, где темнота… это она скреблась? Она хотела выбраться всегда, всегда, когда я погружался в духовное море, она хотела уйти из заточения, чтобы не видеть меня, но я… — Неправда!.. — тоже проскулив. — Съел её, не найти покоя… ей так плохо… её убили, защищала меня… её убили, а я съел душу… если… если я разорву это, она выберется-я-я-я? — мотыляясь из стороны в сторону. — Мама, как мне тебя выпусти-и-и-ить? Мама-а-а-а!.. Выбирайся! Выб-выбирайся… я тебя отпускаю… — Хаоюй, всё неправда. Люди не могут переселять свои души в птиц и животных. Не могут и в насекомых. Ни в кого и ни во что не могут. Если души и остаются, то только блуждать. Вы… Юй-Юй, ты чего такое выдумал, родной? — в ласковом прищуре, убрав часть влажных, порядком отросших волос тому за спину. — Ну ты чего, лисёночек? Желающий пробраться к сердцу Фэн Хуэй перестал раскутываться. — Люди так не умеют. — огладив щёку. — Не умеют, милый. Ни за что не умеют. — Вдруг… умеют? — настороженно замерев, в испуге смотря. — Разве душа такая глупая? Она освободится, как только телу, в котором пребывает, будет грозить опасность. Вы не могли съесть её душу. Вы не смогли бы запереть её в себе. Ни за что. Ни за что и никогда. — Но… — А даже, случись такое, какие ещё ветра и пустоты? Ваше духовное море – другое. Это святилище. Источник благодати. То, что вы видели, не являлось вашим духовным морем, это было лишь результатом неправильной медитации. Ну вы чего? В сознание не должно быть того, с какими мыслями вы медитировали. Да вы и медитировать-то не умели. Вот и всякий раз себя в свои сомнения и погружали. Ты что тут выдумываешь такое глупое и страшное, а, родной? Ну что ты делаешь с собой, милый мой? — заводя пряди за ухо. — Выдумываю? — глядя так, словно от этого ответа зависит жизнь всего живого и смерть мёртвого. — Самая ужасная выдумка. Cořôi ba tuĥaï. — утерев ему слезинку у нижнего, опухшего века. — Ну ты чего? Повторяй за мной, cořôi ba tuĥ… — Такой безжалостный… такой кровожадный… мерзкий… склизкий и жалкий… почему же слабый… Почему? Почему я такая тварь?.. — задрожав ещё чаще. — Ты не про… — Смерть придёт к каждому из-за меня, потому что я несу смерть всем... это правда! — сведя брови. — Ещё не родившись, всё утопло в крови, рождаясь, она умерла, потом мама Чжоу, воробей, лягушка и ты. Все умирают. Все кто мне нравится, умирают. Потому что рядом со мной одна смерть. Я не просто проклят, я и есть проклятие. Проклятие. — выстрадывая из глубины души свои мысли. — И смерть. Ну почему я такой? — Неправда. — аккуратно прижав к груди сьёжившегося, пожелавшего съехать со скамьи. — Неправда. — гладя по голове. — Неправда. Какая же неправда. Всё неправда. — хмурясь. — Нет никакой правды. В ваших словах одна ложь и выдумка. Ложь и выдумка, слышишь? Неправда. — Не родись я, всё было бы не так… ну зачем я такой нужен был? Ну зачем? Она умерла… умерла… из-за меня… она умерла. А я… жил и не знал, что она была. Проклинал всех, приведших меня сюда страдать от жизни. Они ничего не чувствуют, они ушли, а меня оставили тут, чтобы я страдал, я им не нужен там, никакому родителю я был не нужен, никакому… я так думал… я так знал… зна-а-а-л… — стеная. Согнувшись, уперев локти в колени, У Лэй просто прикрыл глаза ладонями. — Я вообще никому не нужен, ну зачем я такой живу? Ну зачем? Ну зачем я всем мешаю? Заче-е-е-е-м? — слабо ударяясь в рёбра лбом. — Зачем-зачем-заче-е-е-ем? — Отказывающийся от вас, отказывается от счастья. — почти нормальным голосом. — Всё это неправда. Все ваши мысли, всё это одна беспросветная ложь. Это из-за того, что вас укусил что ли? Эта зараза оттуда? Нельзя так думать… нель… — Нет, я такой потому что мне всё ещё на них плевать! Мне плева-а-а-ать! — Хаоюй, почему же вы себя ругаете, разве в вас кто-нибудь прививал любовь к ним? Разве вы их знали? Помнили? Вы ведь только совсем недавно узнали о своей принадлежности к роду Хувэй? Зачем очерняете себя? — сильно сгорбившись, вжимая в объятия ещё крепче, не давая тем самым двигаться. — Зачем же? Зачем? — Ничего не недавно… догадывался уже давно… Около девяти лет знаю, что точно не являлся ребёнком Фэн Наня! Я никогда не ненавидел Фэн Наня, зато стал их! Разве можно быть таким как я? Разве можно?! — заторможенно, но с присущими тянущимися нотками гнева в интонации. — Почему нельзя? И почему же нельзя? — болезненно рассмеявшись. — Почему, хороший мой? — Ты даже не знал своих родителей, а так сильно любишь! Ты любишь их просто потому, что они твои родители! Ты не ненавидишь их за то, что бросили тебя одного! Не ненавидишь! А я ужасно ненавижу! Я не могу понять откуда столько ненависти, но я её чувствую! Чувствую в своём безразличии! Мне плевать! Я не хочу за них мстить, не хочу! Увидь я их, никогда бы не подошёл! Никогда бы не заговорил! Возненавидел бы ещё больше! — Хаоюй, ну мы же в разных условиях росли, меня воспитывали, а кто воспитывал вас? Был ли у вас кто-то после мамы Чжоу, кто-то, кто смог бы донести где можно ходить, а где нельзя? В какую яму можно падать, а какую лучше обойти? Вы чего сравниваете нас? Любовь к родству у меня в крови, костях, потому что я вечность, вы же человек. Но даже так, это только я такой одержимый. Я такой ранимый. Не все вечности станут угрожать уничтожить империю из-за доставленной им боли. Посмотри на мою матушку, разве её боль и гнев обрушились на Цехуа? А мой отец? Разве утонуло ли Хао Цяньшао в крови? Насмотрелись на вечность, и страдаете, будто вы какой-то не такой, но вы ведь просто человек. Если я реагирую на что-то по-своему, это не значит, что так должен делать абсолютно каждый. И я вообще… с каждым пройденным днём чувствую себя всё более безумным, с каждым днём оглядываясь на свои мысли вчерашнего, задаюсь вопросом… — Но госпожа Шао ненавидит! Все испытывают ненависть к обидчикам, а я к тем, кого должен любить, почитать и уважать! Хэ Ши! Ты не прав! — Послушайте, что говорю. — на ухо. — Я не мерило всему, я такой же заблудший, как и ты, я тоже учусь жить, тоже совершаю ошиб… — Ты мерило всему-у! Ты сам так говори-и-и-ил! Ты даже выше божества! — Какое ещё мерило? Я самый обыкновенный дурак и чудак. Я вообще turai, ну, тупой… — поцеловав в макушку. — Божества какие-то… что за чепуха такая? — Не такой… — всхлипывая. — Ты не такой. Глупый, но не тупой… не такой… — Ну вот и вы не такой… совершенно не такой… совсем не такой… какой ещё такой? — опять чмокнув. — Ну что ты такой, а? — Ненавижу их. Ненавижу, но они страдали. Страдали, быть может больше чем я, может они до сих пор страдают от моей ненависти? Даже осознавая это, до сих пор ненавижу. И буду. Буду продолжать! Я буду продолжать… буду… буду! — последнее ненавистно выцедив. — Прямо безразлично? — сморгнув со слипшихся ресниц влагу. — Быть может, вы просто злитесь? Детская обида самая едкая, самая ядовитая, самая грубая и неотёсаная, быть может, просто злитесь? Ну не плевать вам, когда плевать, разве ненавидят? Наступила непродолжительная, но кажущаяся вечностью, тишина. Стрекот энергии стал гуще и ближе, сливаясь с тихим плачем белого лиса, рождая скорбную, страдающую по прошлому, песнь. — Разве можно так злиться? — промычав. — Когда искренне ненавидишь, хочется ведь доставить боли? Хочется вам доставить им боли или всего лишь того, чтобы они увидели и поняли, как было больно вам? Всхлипывающий Фэн Хуэй замолк, задумавшись, а потом, когда ему позволили медленно выпрямиться, заглянул в глубокие колодцы. — Просто злюсь? — осипше. — Мг. — кивнув, показав ямочки в вымученной улыбке. — Просто-просто злюсь? — с лёгким удивлением. — Мг. — ещё увереннее закивав. — Юй-Юй, так сильно обиделся, потому что… потому что ему больно! — Не ненавижу… а больно из-за детской обиды? — Да, родной. — улыбаясь ещё теплее. — А из-за чего ещё злятся? Из-за обиды. Взглянув на растирающего брови У Лэя и обратно, Фэн Хуэй, в конечном итоге, опустил глаза на землю. — Разве так можно? Разве… можно так сильно из-за… — Говорю же, всё, что вы о себе думаете, всё неправда. Вы хороший, вы очень хороший. Вы лучше, чем я. Вы самый лучший в мире человек, самый лучший сы-сын… уверен, они скорбят не меньше вашего, им так жаль, как же им жаль. Как же жаль, что не дали вам той любви, из-за которой вас и зачали… уверен всё именно так! Потому что не может быть по-другому! И знаете что? Они не обижаются на вас… разве можно обижаться на своего ребёнка? Вы же маленький… такой маленький и глупый… ничего не понимаете… потому что некому вам было хоть что-то объяснять, а теперь вините… ну чего вы… — замолчав, так как Фэн Хуэй захихикал. Впитав тёмно-карий, фальшиво веселящийся взгляд, как песок у берега впитывает воду, Хэ Ши вновь свёл брови. — У тебя нет столько побелки. — ткнув ему в грудь пальцем. — Не-е-е-ту-у-у… — Что? — Выбелить меня передо мной не получится, и перед собой тоже перестанешь. Ты уверен, что знаешь меня? — Думаете, не узнал? — в натянутом оскале. — Как ты можешь быть после всего со мной таким искренним? Как ты можешь меня принимать, когда впору удуши-и-ить? — Разве сделаю так когда-нибудь? Я хоть и наёмник, но человека, вхожего в мою семью, никогда не убью. Да и говорю же, ваше мнение о себе – неправильное. Фэн Хуэй усмехнулся, а потом с каким-то неживым блеском во взгляде прошипел: — Я хотел взять тебя силой. В обсидиановом взоре не промелькнуло ни удивления, ни злости, ни отвращения. Он остался таким же, как и мгновение назад. — От всего сердца хотел тебя изнасиловать. — обнажив щёлку. — И не сейчас. Ни тогда, когда узнал о вашем… об этом… а в самом начале, когда, ничего меня не злило в тебе. Я просто ревновал. Я просто хотел тебя. И я хотел этого… очень долго… Очень, очень долго. Обдумывал, когда и как будет лучше. Я не такой, каким выставляю себя? Я не такой, да? Только попробуй сказать, будто всё пустяк. Иметь такие мысли – полнейшая мерзость. Продумывать план – поступок выродка, а не человека. Такое нужно уничтожать. Хэ Ши потёр себе шею, глухо пробурчав, что обо всём знал. — Что ты, блять, там знал? — Ну… раз нельзя говорить, что пустяк, можно ведь сказать, что в нашем случае это не считалось бы изнасилованием? Фэн Хуэй опешил. — Что ты несёшь? — он указал на У Лэя. — Этот тебя насиловал, а я нет? Эй, я не тупой. Хватит мне лгать. Хватит, сказал же, побелки не хватит. Я всё такой же чёрный. — Я… воспринимал это как насилие потому что считал, что он пришёл ко мне после того, как переспал с женщиной… а во-вторых, он ведь меня даже не хотел. Я не возбудился, потому что… меня не хотели… ваше желание было бы другим. — Ты можешь отбросить свою предвзятость? Ты можешь взглянуть на мир без желания меня не обидеть? Без желания не признавать меня тварью? Пожалуйста? Хватит лгать. Это даже уже не смешно, Хэ Ши. Не смешно. Хватит лгать! — Думаю… это даже льстит. Ну… если рассуждать с моей точки зрения. Предназначенный мне человек впервые возжелал меня так сильно, что… даже… задумывался о таком… чтобы попробовать меня. Несмотря ни на что. Мне это и правда льстит. Это и правда нравится. — … В наполненных болью тёмно-карих глазах так и читалось «Ты ненормальный, блять, совсем?» — Разве я первый, кто тебя хотел? Ты мне сам говорил, как это мерзко. Дун Фэна изнасиловали и убили, а ты так просто относишься к людям, допускающим такое по отношению к тебе?! Да что с тобой не так?! — последнее громко рыкнув. Хэ Ши вздрогнул, как и от услышанного выпрямился У Лэй. — Не сравнивайте. — тоже жёстко. — Не сравнивай! — Госпожа Цуй подверглась этому! Хэ Ши!! Очнись! Очнись! Остановись же! Остановись! — Господин, разве людьми, сотворившими и с ними такое, был кто-то похожий на вас и меня? Это разные ситуации. Вы мне предназначены! Мне на роду написать принимать вас! На роду написано услаждать вас! Да я сам этого хочу! Я только и думаю об этом, как этого хочу! — Но одинаковое желание! Нами двигала похоть! — Разве в похоти есть что-то плохое, когда желания обоюдны? — изогнув уголок губы. — Прекращай. Молю тебя, прекращай. — выскулив. — Если всё неправда, зачем мне прекращать? — притянув к себе за лицо, целуя во вновь намокшие от слёз щеки. — Говорю же, никакой вы не мерзкий. Вы хороший, для меня очень хороший человек, и для У Лэя хороший. Для всех, кто вас любит, вы хороший человек. — Какой ты дурак, Хэ Ши. — отталкивая, но так, чтобы не причинить своими касаниями боль. — Прекрати всё это! Просто прекрати! — уворачиваясь. — Прекрати же ты! Сказал прекрати! — Как мне прекратить, если я не думаю о тебе так, как думаешь о себе ты? — перестав напирать, когда этот человек спрятался от него, на его же груди, уткнувшись в ту лбом, затрясшись от невыносимой, бьющей интенсивностью, боли. С прошедшим, тянущимся как патока, временем, Фэн Хуэй перестал что-либо говорить, как и перестал отвечать на вопросы, Хэ Ши же продолжал делиться всем, что о нём думает, рассказывая так долго хранимое в сердце, лаская нежностью, надеясь утешить и снять с этих подрагивающих плеч немного тяжести от возложенного их хозяевом на себя же груза, за всем этим не придав важности тому, что лис в какой-то момент сполз ниже, обхватив его за живот. Совсем не обращая внимания на то, как в место, которое когда-то распорол вонзившийся почерневший сук, утыкаются губами, продолжая эту хоть и искреннюю, но неслышимую тем, для кого она предназначается, исповедь. Хэ Ши понял, в каком состоянии тот пребывает далеко не сразу. Даже не понимал, когда с робостью целовали его пальцы там, где были содраны ногти, там, где рыскала чужая пасть, там, где сдавливала тугая ткань, его рот заткнулся только тогда, когда на него посмотрели взглядом, от которого порвалась бы самая прочная нить. Что и произошло. Мужчина не успел сглотнуть собравшуюся слюну, как в покрасневшие от укусов губы впились почти что разодранными. В этом поцелуе не было нежности, в нём абсолютно точно не было нежности, одна лишь жадность. Фэн Хуэй целовал Хэ Ши так же ненасытно, как и пил принесённую У Лэем настойку. До последней капли, с желанием ещё и ещё, как и отвечал ему Хэ Ши, вцепливаясь своими со звериным неистовством, целуя с отчаянной страстью и будто в последний раз. Сжигающее всё в сердцах этих троих пламя бушевало беспощадностью, а ветер разносил непрекращающийся огонь на много ли, рождая из доныне пышного хвойного леса чернеющее, лишённое жизни, существо, начинающее в полной мере осознавать свою жажду к тому, что так и не будет получено. За этим безжалостным выбором беспощадный к себе, к сожалению, совсем не видел этого своего бесчеловечия к другим. Пылкость чужих чувств, хоть и ненадолго, всё же смогла заглушить испытываемое им, разрывающее душу варварство, являющееся уничтожающей ненавистью к себе. Находившийся вблизи, старающийся не давать расплавляющему изнутри выбраться, дабы то не перекинулось с него на кого нельзя У Лэй и не подозревал, что какие-либо существующие стены разрушились уже давно. В шумном дыхании двоих совершенно не слышалось того, чего ему слушать никак нельзя. Если говорить начистоту, второй господин клана У перестал по-настоящему ревновать Хэ Ши как только эти трое очутились в прошлом. Ему не было обидно или завистливо, единственное, на что сейчас очень надеялся этот змей, что поутру ничего не забудется, хоть и знал – получится именно так. Ведь подобное случалось уже не раз. Так же, как и надеясь, что ничего не забудется, У Лэя молился чтобы в этот раз два лиса не стали впутывать его в свои дела. Желающий скрыть не только боль, но и слёзы тихо цыкнул, когда мольбы Белому змею были проигнорированы. — Сяо Хуэй, что ты вечно лезешь ко мне, когда только и занят тем, как бы получше донести до меня своё отвраще… Опустившийся на колени, крепко прижавшийся к его ногам Фэн Хуэй, огладил ему стопу, а потом попросил прощение за то, что верил тем слухам. За то, что насмехался над проблемой перегрева ядра и за то, что появился вообще на пути. Сгоревший в этот момент без остатка, сказал полное безысходности: — Что же ты делаешь, ублюдок? — осознав, что поцелую подверглась та нога, которая пострадала, когда он сражался с жадностью более двух лет назад. — Какой же ты… ты ещё хуже, чем он… ты определённо… а ну прекращай, пока я лично не прогнал по твоим меридианам ци, пьяница! Ты ещё хуже, чем я! Не смей ко мне приближаться, не смей! Мужчина бы свалился со скамьи, не поддержи его Хэ Ши. Покрасневший, переполненный мучениями, шафрановый взор встретился с обсидиановым. Надеявшийся найти в коршуне спасение понял, что облажался, ведь этот сочащийся даже каким-то безумием взгляд определённо не мог принадлежать человеку находящемуся на его стороне. — Мо Цзи, твой рот говорит гадости. — Эй… господин Хэ… — не став отстраняться, как и не став не отвечать на поцелуй. — Говорил не ругаться, а оберегать. Ты клялся мне. — коснувшись губами подбородка. — И что я наблюдаю? — Ему можно меня избивать, а мне даже нельзя поругать? — Ты старше. Будь терпимее к выходкам младших. — Сведёте меня с ума оба. — зажмурившись после поцелуя в уголок глаза. — Сяо Хуэй, прекращай, кто должен ползать перед тобой на коленях, так это я! Невыносимый ты ублюдок! Встал! Захихикавший Фэн Хуэй склонил попытавшуюся поднять его змею ниже, взяв за шею в кольцо рук, чудом не повалив на себя: — Ты такой возбуждающий, хоть и не в моём вкусе, будь ты милее, я бы тебя трахнул. — … И без того обескураженного У Лэя добило глухое шипение Хэ Ши: — Как по мне, этот змей довольно мил во всём, кроме внешности. — Хэ Ши… — не понимая, как ситуация могла развернуться в подобную сторону. — Не пугайся. Такую ценность будет расточительством съесть за один раз. — Хэ Ши, хватит шу… Вдоволь налюбовавшийся агрессивностью чужих черт Фэн Хуэй наконец напал на чужие губы, принявшись сразу проталкивать для более тесного знакомства в этот рот свой язык, как его схватили за волосы, те оттянув. Шикнув, Фэн Хуэй пожаловался: — Эй, у меня ведь так встанет! — А ну прекращай, сукин сын, ты же сгоришь со стыда! — Ты пиздец какой не милый, что я тебе сделал? — возмущаясь со всей искренней серьёзностью. — … — Иди спи. — … Выглядящий провинившимся сложил руки себе на колени, смотря на эту полыхающую негодованием змею исподлобья. — Тебе пить вообще нельзя. Ненормальный. Не имеющий аргументов в свою защиту согласно угукнул. У Лэй почувствовал себя ублюдком, вспомнив, что точно не тот, кто может злиться. Он цыкнул. — Если ты хотел пожалеть своего гэ, тебе не обязательно было меня целовать... Иди сюда, глупышка Сяо Хуэй… — усаживаясь рядом, притянув за плечи. — Можно обнять. — крепко сжав, хлопая по спине. — Просто обнять будет достаточно… мы же братья… — коснувшись макушки губами, после вновь вернувшись к объятиям. — Просто обнять… вот так… — А можно… — Тш… просто обнять… просто обнять… — успокаивая скорее себя. — Можно я поцелую туда где… ну… когда о лавочку тебя… Зажмурившись, У Лэй сжал зубы. — Тебе будет мерзко, но ты ведь можешь потерпеть, представь что это делает он… — водя вверх вниз по лопаткам. — Можно. — шмыгнув носом. — Можно. — выдохнув. — Тогда отпусти… Ты вцепился так, как будто я бревно, а ты в море. У Лэй покачал головой. — Почему? — промычав. — Не хочу. — Это ведь неприятно. — спустя несколько минут. — Терпи. Фэн Хуэй не стал говорить, что вообще-то имел в виду не себя. — Хэ Ши, и чего сидишь? — тихим шёпотом. — А… а что мне делать? — Иди к нам тоже. — Я ведь рядом. Т-тут. — Рядом, это когда я могу тебя обнять. Иди сюда. Иди к нам. *** Откинувшись на спинку глубокого кресла, Чжэн Ци вздохнул, прикрыв узкие веки, сильно хмурясь. Его желудок страшно болел из-за того, что тот часто пропускал приёмы пищи, поэтому мужчина находился не в самом лучшем расположении духа. Когда прошло достаточно времени, чтобы отвар настоялся, он встал. Когда-то в чёрных глазах этого человека играли живые огоньки, теперь уже давно нет. Наверное, взгляни на него сейчас он сам из прошлого, то и не узнал бы себя из-за этой ужасной, скрывающей резкость скул, густой, жёсткой бороды, доходящей до кадыка. Умыв в тазу измождённое лицо, Чжэн Ци собрался прилечь, как услышал голоса снаружи. Мужчина направился к выходу. Штора в шатёр поднялась из-за того, что в него влетел Фу Шу. Чжэн Ци забрал протянутую пожелтевшую бумагу. «Они подчиняют тотемы?» Чжэн Ци прошёлся по этому изорванному клочку сурово-придирчивым взглядом. — По моим подсчётам, уже завтра войско прибудет к ордену Чжаозэ. — Иди отдыхай. Кивнув и, поклонившись, Фу Шу так же стремительно удалился. Подождав какое-то время, Чжэн Ци вышел следом, решив заменить дозорного на посте, раз теперь всё равно не уснёт.