Начало весны. Личунь.

«Одаривший выбором мир…» — усмехнувшись. — «Теперь я и не уверен, что Мир выразил этим действием снисхождение». Почти догоревшая свеча на подоконнике потрескивала. Сегодня энергия трещала ещё утешающе, больше походя на мягко шуршащий по траве дождь. «Выбор… а был ли он у тебя, этот выбор? Может… у тебя его вообще не было, Ши-гэ? Может… может… он был тогда… когда ты ещё не знал нас? Может быть тогда этот выбор ещё существовал?» «Существовал ведь?» С осторожной, но беспредельной нежностью огладив голову лежащего на его ногах, У Лэй согнулся, робко поцеловав спящего в щёку. «У тебя вообще был хоть когда-нибудь этот грёбаный выбор?» Сокрушаясь на свою тупость и на какую-то иллюзорную самоуверенность, взявшуюся по нынешним ощущениям не пойми откуда, У Лэй, сам того не поняв, нырнул на дно сознания, осев там, и не выныривая, только вот не ясно было, служило ли виной собственное решение или же не желавшая отпускать его из своих удушающих объятий давящая глубина. Фэн Хуэй лежал рядом, уткнувшись в живот Хэ Ши, сжимая того так крепко, как сжимал очень давно. «Разве был у тебя этот выбор?» «Может я неправильно понял намерения госпожи?» «Может не так понял Ляо Сяо?» «Дун Фэна?» «Брата?» «Не так понял тебя?» «А что мне делать без тебя, Хэ Ши?» «Как я буду?..» «Как же я… без тебя буду?» Имейся у него возможность, У Лэй обязательно бы кинул что-нибудь в дверь от злости на судьбу. «Был ли у нас вообще когда-нибудь выбор?» Шафрановые глаза покраснели. Уперевшись затылком в стену, мужчина задержал дыхание. «У тебя… вообще… что ли не было права на счастье?» «Или это мы его забрали?» «Или этот мир специально послал нас сюда, чтобы у тебя не было счастья?» «Да не было его у тебя нихрена… этого ёбаного выбора… не было». «Что, блять, не так с этими цехуанцами? Что не так с этой судьбой? Начавшаяся с горя жизнь… что было этим горем? Наделение выбором или утрата семьи? Что вы имели в виду, госпожа? Госпожа Шао, вы что, просили меня его отпустить, а не принять?» Зажмурившись, У Лэй зашипел. «Блять… какой же я тупой…» — ударившись головой. — Какой… же… я… — стуча на каждое слово. — Ту…пой!» — Ты чего? — испуганно. Он вздрогнул, а потом растёр веки, попутно ложась на своё место, укладывая привставшего себе на грудь. — Спи, благодетельный господин, ещё рано. Доброй ночи. — с теплотой. «Ублюдок, ещё и людям мешаю. Какой же я ублюдок». — Это потому что я тебя обижаю? — наморщившись из-за увеличившейся интенсивности в резкой коли. Такт сердцебиения У Лэя мог посоревноваться со скоростью хищника гнавшегося за жертвой. — Чего? — Тебе так плохо, потому что я всегда тебя обижаю? — шёпотом. — Всегда забываю о тебе и никогда не ставлю на первое место? Тебя из-за этого так терзает? — пристально вглядываясь. Нахмурившись, У Лэй избил себя мысленно несколько раз за несдержанность. — Не плохо мне. Спи. — тоже тихо. — Мне не может быть плохо, когда ты ря…дом. — сведя широкие чёрные брови пуще прежнего. — Спи, благодетельный господин. Спи. Поглаживая эту жаровню от рёбер к низу живота Хэ Ши сощурился из-за жжения в глазах. — А-Лэй, вы одинаковые, ты же знаешь. — М… — хмыкнув. — …знаю. Набрав воздуха, Хэ Ши начал: — Мои чувства… — Хэ Ши-гэ, почему не слушаешься? Сяо Хуэй сегодня меня чуть с ума не свёл своими выходками, мне нужно как-то восстановиться, а он ещё и всё выпил… чем мне себя лечить? Хэ Ши не удалось выпутаться из объятий полностью, но мужчина хотя бы смог сесть, хоть и уложив голову лиса на ноги. — Прости, что разбудил, но я случайно. Просто ты такой очаровательный, вот и захотелось поцеловать. Спи. Я больше не… — Что мне сделать, чтобы ты не обижался на меня? — с мольбой проскулив. — Скажи мне, я сделаю для тебя всё. Всё. — взяв за руку и склонившись. — Ты меня слышишь? Всё. Я сделаю для тебя всё. — поцеловав в костяшки. — Всё, мой Король. Для тебя – всё. Ты же мой Король, А-Лэй… Двое поддерживали зрительный контакт около минуты, не справившись, У Лэй вернулся в прежнюю позу: — Ты чувствуешь… мою обиду? — безучастно, внутренне же давно тысячу раз умерев. — О чём ты думаешь, Мо Цзи? — прислонив горячую ладонь к своей кровоточащей груди. Слушая, как бьётся дорогое ему сердце, У Лэй покачал головой. — Мо Цзи не хочет со мной разговаривать? — ещё сломленнее чем до этого. — Мо Цзи меня не любит больше? Мо Цзи, я буду ползать перед тобой на коленях ради того, чтобы ты просто посмотрел на меня. Ради того, чтобы любил… Мо Цз… — Хэ… Двое только и делали, что перебивали друг друга. — Мо Цзи, это потому что я тебя постоянно обижаю? Потому что считаю слишком сильным? Потому что думаю, что он-то меня поймёт? — Хэ Ши… — Что этот великий, мудрый змей меня поймёт? Поймёт все мои мысли и все мои пути? Поймёт и примет, ты на это обижаешься? Обижаешься на моё доверие? — Хэ Ши-гэ… — Но ты старше… — ловя сбегающие от него взгляды. — …поэтому я тебя ругаю… поэтому… кусаю… поэтому… — Хэ Ши-гэ, знаешь… я и правда прицепился к тебе, верно? — Что ты такое говоришь вообще… что ты говоришь? — И что тебе делать теперь, Хэ Ши? — А что мне делать… — непонимающе, пытаясь напроситься в объятия, приникая к груди. — А-Лэй, если я вёл себя плохо, укажи, укажи или поругай, расскажи и я исправлюсь… постараюсь исправиться… напоминай мне… я ведь могу быть совсем как прирученный зверь, мой родной, расска… — Ты можешь не выбирать меня. Ты можешь не забирать меня. — говоря так тихо как будто надеявшись, что его не услышат, рассматривая половицы. — Ты… — Чего? — в этот раз не шёпотом. — В свою вечность… возьми Сяо Хуэя или Аоки… наверное, Аоки? — искренне улыбнувшись. — Сяо Хуэя я с собой заберу… мы… будем жить с моим дедом… а то ему… одиноко одному в таком… а мы… Его взяли за подбородок, направив к себе, поэтому мужчина зажмурился, сцепив челюсти. Расходящаяся волнами боль прорезала леску, на кой когда-то прыгало нечто незримое, но осязаемое. У Лэй чудом не взвыл. — Чтобы ты… был… счастлив… я хочу этого… поэтому… будь, пожалуйста… — хныча. — ...счастлив… Хэ Ши, будь счастлив, умоляю, прошу… я… Хэ Ши сначала стёр горячие слёзы тёплыми пальцами, а потом и вовсе поцеловал в нижнее веко содрогающегося от боли, следом спустившись к щекам, после и к уголку губ. — Если… если выберешь Сяо Хуэя, я могу… могу попробовать стать хорошим другом для А-Аоки… да мы… мы уже друзья… мы хорошие… дру-друзья… кого бы ты не… я останусь с… кто останется… — сглотнув. — …я всё приму, но только при условии, что ты будешь счастлив. Я был… был эгоистом, желая счастья себе, поэтому отдам тебе. Наверное, наблюдай Фэн Хуэй за ними, он бы сразу заметил, что это «спокойствие» Хэ Ши было не спокойствием, а ничем иным, как страхом. Этот человек даже трясся, чего погрязший в своей боли и вине У Лэй совершенно не замечал. — Прекрати, А-Лэй… — заскулив. — Что ты говоришь вообще? Это твои слова? Такого…. Ты не можешь говорить мне такое… это не ты, кто ты? Ты не мой У Лэй. Движения Хэ Ши были не напористыми, но в то же время он касался опаляющей кожи губами так же отчаянно, как и потерявший что-то дорогое навсегда, приникает в безуспешных попытках к давно окоченевшему телу, пытаясь расслышать что теперь уже и никогда не забьётся. — У тебя же… энергия… ты… так что… забери Аоки в вечность… — растирая ещё усиленнее глаза ладонью. — Забирай, вы заслужили это… вы заслужили счастье, заслужили друг друга… ваши чувства… их нельзя просто оставить… нельзя… — Ты дурак? — желая слиться с сочащимися по нитям страданиями, лишь бы впитать все. — Я тебя сейчас… не знаю, что с тобой сделаю, если продолжишь быть дураком… — не своим голосом, пропищав. — Что ты вообще несёшь? — Мир поставил тебя перед выбором… да и госпожа Шао говорила… Хэ Ши, я всё решил… я всё уже решил… Гонимые ветром тучи над обсидиановым морем перестали сгущаться только когда всю округу заволокла чернеющая мгла, и теперь, на прибрежные поселения собрался обрушиться уничтожающий шторм. — Глупый змей. — сквозь зубы. — Ты можешь меня бросить, я разрешаю. Разрешаю тебе всё, но если это повлечёт за собой твоё счастье. — в полуулыбке. — Несчастье не принимаю. Если собираешься быть несчастлив, ни за что не отстану. — Глупый, глупый змей! Ударю тебя сейчас. Если не замолчишь, я тебя ударю! — опять взяв за подбородок, видя в шафране лишь мучения и сожаления, осознавая, что сам он и впрямь достоин самого нечеловечного воздаяния за все собственные совершённые и совершимые в будущем грехи. — Можешь и убить. — С чего решил, что во мне энергии на одного? — еле говоря. — Ты что… совсем глупый? Я же рассказывал, у меня её полно. Да у меня столько э-энергии… Ты глупый-глупый… — сглотнув. — …красивый змей, как смеешь доводить себя до этой боли, когда выдуманная тобой чушь даже не правда? — ущипнув. — Я тебя всего съем… я тебя… я тебя… — даже ударив по бедру. — Я расскажу всё папе У! И деду т-твоему! Да что ты делаешь вообще? Что говоришь? Ты же знаешь меня-я! — Как неправда, Хэ Ши? Ну как неправда? — тоже проскулив и взяв за щёки. — Ну как же неправда? — Тебе это он сказал? Кто подал тебе эту гадкую идею? Взглянувший на Фэн Хуэя У Лэй снова покачал головой. Нарастающий трещащий шум в ушах постепенно заменило писком. — Ему пить нельзя, а тебе думать. Ты понял? Запрещаю думать, если толк в твоих думах – это… — Но Хэ Ши… — Как смеешь не смотреть мне в глаза? Как смеешь испытывать эту боль, когда я тебя даже не бросал? Как смеешь вот так поступать со мной? Как смеешь сомневаться? Как смеешь нарекать меня тем, кем нарёк? — стирая ему слёзы. — Как смеешь… — Но Хэ Ши… у тебя же… — А-Лэй, что за херню ты несёшь! — злобно прошипев. — Послушай себя! Послушай что мне говоришь! Как смеешь говорить это мне?! Если вы мой предназначенный, господин, это не указывает, не говорит, что тебе можно всё! Ты прошёл весь этот путь, чтобы потом унизить? Понимаю, заслуживаю гораздо больше унижений и мучений, больше несчастий за свою суть и принесённую от меня боль, но А-Лэй… — Хэ Ши… — прохныкав. — Молчи! — сквозь зубы. — Хэ Ши, вот именно! Я знаю тебя! Ты не злишься на меня! Это не твои чувства! — Я тебя убью, У Лэй! Я тебя убью! Ты подлая змея! Как смеешь издеваться надо мной?! — Ты специально ругаешься, специально, чтобы я поверил в твою искренность! — всё ещё плача. — Ты всё делаешь специально! Ты хочешь меня провести! Хэ Ши!! Я же знаю тебя!! — хрипло выкрикнув. — Я! Знаю! Тебя! Ты такой родной для меня, я знаю тебя всего! — глядя не только с болью, но и с безумной нежностью и любовью, которую никогда невозможно было скрыть. — Даже если ты не говоришь, я почувствую! И я чувствую! И не потому, что мы предназначены друг другу, а потому что я уже знаю тебя! Тебя настоящего! Среди нас троих, я знаю тебя лучше всех! Даже лучше тебя! Даже лучше себя! От рассекающего звука пощёчины вздрогнул тот, кто сам её и нанёс. Опустив брови, Хэ Ши тут же усыпал поцелуями место удара. — Какую же чушь ты несёшь… Увидел что-то и сразу выдумывать, а поговорить со мной? А попросить объяснить? Что вы вечно всё хотите мне отдать?! Да ничего я у вас не возьму! Вы бедняки! У вас и взять нечего! Зачем мне забирать что-то у б-бедных? У меня у самого полно! Да я сам вам всё отдам! Пошли вы к чёрту! Придурки! Я вас убью! Вы не представляете как меня уже дос-достали! Идиоты! — … — Идиот! Ты самый настоящий идиот! О чём ты подумал?! Быстро признавайся! Быстро скажи, иначе я тебя изобью! — крупно дрожа. — Я правда могу тебя избить! У Мо Цзи! Наконец, испытав во всём этом море чувств отрезвившую каплю стыда, У Лэй виновато пробубнил, опустив глаза: — Что… что госпожа Шао… послала нас сюда, чтобы… чтобы мы, проявили милосердие и… от…от…пустили тебя… Хэ Ши опять несильно ударил его, только уже по плечу, на что У Лэй тихо, даже с какой-то обидой айкнул. — Идиот!! Я ей всё про тебя расскажу!! Всё расскажу!! Расс!Ка!Жу! И отцам расскажу! И твоему тоже! Ты придурок! Да я всем вообще расскажу! И Дун Фэну особенно! Да весь мир узнает, какой ты идиот! — Но Хэ Ши-гэ… — Что, Хэ Ши-гэ? Заткни свою пасть! Замолчи! — натянув теперь багряную прядь на себя. — Закрой свой рот! — Ай-яй-яй! Хэ Ши-гэ! Больно же! Ты мне их так выдернешь! — Да я тебя ими!.. Потому что заслужил! — плечи окончательно затряслись из-за невозможности больше сдерживаться. Полившиеся ручьем слёзы знаменовали раскаяние. — Сказал же, полно у меня энергии, ублюдок! Я даже не умру! Идиот! Зачем я тебя соблазнял?! — другой рукой щипая везде, где только можно ущипнуть. — Зачем приносил тебе еду поздно ночью?! Чтобы ты потом сказал, что отпускаешь меня?! А зачем я тогда подходил?! Где твой разум, У Лэй? Где твоё!.. — Ш-ш… я всё понял! — переняв пост, проглотив следующее слово поцелуем в губы, после принявшись целовать в щёки. — Где отвага и!.. — Да понял я, понял! Я всё понял! — с таким же отчаянием, с каким и просил быть счастливым. — Я понял тебя, Хэ Ши! Всё понял, мой Великий Господин! Моё счастье и награда! Ты моя жизнь, Хэ Ши! Ха-ха-ха! Да ты моя жизнь! — Что ты скалишься, подонок! На этот раз, пребывающий в своём уме У Лэй увернулся от второй пощёчины, третью же поймав и зацеловав в ладонь. — Да я рад! Лэй-эр просто рад! Мне не придётся тебя бросать! Не придётся проживать эту боль, не придётся испытывать расставание, не придётся заживо умирать! Не придётся не дарить тебе свою нежность и любовь! Не придётся не заботиться! Не придётся не видеть твою улыбку! Не придётся страдать от воспоминаний… ну… только от других… Мне не придётся испытывать эту муку! Жизнь без тебя сулит одни мучения, жизнь без тебя это не жизнь! Жизнь без тебя пустота, пожирающая бездна… Без тебя я не смогу! — всего зацеловывая. — Я не глупый, но ты тот без кого я не смогу! И Сяо Хуэй тоже… я имею в виду, без него не смогу… и Аоки! Я люблю этого дракона, помнишь? Я нашёл союзника… Не смогу… судьба это, предназначение или что ещё, но моя душа любящая твою, влюбленная в твою, без твоей – не сможет! Это мои чувства! Они не могут быть другими! Как только осознал их, я уже тогда это знал! Да пусть я слабак и тряпка… пусть мою любовь к тебе называют как хотят, но я без тебя не смогу! И это так! И это моя любовь! Потому что ты важен для меня! Потому что ты моё всё! Потому что ты тот, кого я хочу любить всегда! Хэ Ши, уверяю тебя, у нас всё получится! Даже если тебе кажется, что выхода нет, то я его покажу! Я всегда буду указывать тебе выход! Всегда покажу дорогу! Знаешь почему, Хэ Ши? Потому что ты – мой свет! Ты мой свет, а я твой проводник! Какое-то время Хэ Ши ещё пытался ударить эту заплакавшую теперь от счастья змею, что ему пару раз удалось, но надолго его не хватило. К сожалению, радость У Лэя сошла на нет, когда прекративший злиться коршун перестал его и ругать, бессильно свернувшись клубком на полу. Скорбящий не только по чужим судьбам, но и по своей, Хэ Ши, продолжал оплакивать свою участь и с пробуждением Фэн Хуэя, не реагируя ни на попытки успокоить, ни на ласку, разговоры, хозяев хижины, не реагируя и на ругань лиса и змеи. Всё вокруг словно стало дня него невидимым. Этот человек провёл в своём горе до вечера, замолчав только, когда потерял сознание, а придя в себя ещё через сутки, лишь спросил, почему они смотрят также опасливо и с безысходностью, как смотрели после ночи рождения. Следующие, ставшие последними, часы в прошлом, троица посвятила проклятию не только других, но и себя. *** Для северян, привыкших к безжалостным, проникающим под кожу и корябающим где-то по костям морозам, наступление середины весны, с хоть и не отступающими ветрами, снегами и холодом, всегда ассоциировалось с радостью, ведь, даже если и настоящего тепла им было не видать, как и укрытых покрывалами зелени полей, всё же, смена года награждала их оттепелью и уходом вьюговых бурь. К сожалению, пришедший на Северные земли траур забрал истинную радость от ожидания празднества по случаю приветствия весны, но тем не менее, в этом году, как и во всех предыдущих, в Нинцзине так же можно было наблюдать неделю гуляний, правда не таких грандиозных и пышных, как при главе Шуане. Наконец, определившись, стоявший у лавочки со шкурами Ли Дао указал на белошёрстную с алыми узорами на спине, и, молодой парень, с улыбкой поспешил упаковать тому ещё одну покупку для младенца, к недавно выбранным трём для взрослых. В эту неделю рынок Нинцзина, как и весь Нинцзин с обителью стражей, был украшен фонарями, излучающими мерцающий изумрудный свет и днём, и ночью. — Спасибо, родной! — пожав тому руку от радости. — Приходи ещё! Я всегда здесь торгую пять дней в неделю со светлоты до темноты, но только помимо праздников! В праздничные дни, с утра и до обеда! Но сегодня я что-то задержался, да не зря! Ведь такой хороший человек попался! Даже больше заплатил! Такого давно не видывал! Господин, а знаете!.. Подоспевший к Ли Дао Чжичу Сы хлопнул того по плечу. Недолго думая, глядя на тяжеловесные сумки, забрал их себе, на возмущённое выражение только шикнув. — Спасибо что приглядели за моим братцем! — подмигнув, улыбаясь так, как будто вот-вот вцепится в глотку. — Ха-ха! Обернувшийся Ли Дао с благодарностью поклонился забывшему как говорить торговцу. Когда те ушли за пределы рынка, продолжающий чувствовать чужое недовольство оглянулся, с какой-то грустью произнеся: — Дай мне сегодня позаботиться о вас. «Даю». — задержав взгляд на мимо пройденных качелях. — «Но разве бывали дни, когда ты не заботился?» — Знаешь, думаю, я больше не буду прятаться от неё. — накидывая на свои плечи чёрную кучерявую шкуру. — Прячусь, как мальчишка… лучше бы… лучше бы эти часы побыл с Королевой. «Брат, это нормально, бояться». Чжичу Сы нарядил в точно такую же, как и у него, накидку, Ли Дао, со словами «нам ещё долго идти, так что не бубни, вечности тоже болеют». «Как только минуем людные места, я призову Карая. Сы-Сы-чи, я не целитель, но отдай тягость со своей души мне. Этим днём я буду защищать тебя от всего. От гнева, от печали, от…» — Только не целуй её сегодня. «Я помню». — вскинув брови. — Прости… — взяв за горячую руку своей ледяной. — Господин заклинатель, этот Чжичу вспомнил, как ты любишь при ссорах этим пользоваться. Вот и напоминаю. — глухо, ускоряя шаг, всё сильнее чувствуя усталость, как и горение в меридианах и море, лишённом экстремального количества энергии. — Этот Чжичу не решается на такое… а ты всегда так ловко… совсем Hažar не боишься. Мне бы твоё бесстрашие. «Мы не будем ссориться, всё больше мне кажется, она не будет ругать тебя, как и кричать». После услышанного изречения к бледной коже даже прилил румянец, но ненадолго. — Что ты такое говоришь? Gananai убьёт меня! И яд принимать не надо было, она пронзит мне сердце своей яростью! Миром клянусь! Да хоть чем! Моя Hažar прикончит меня! «…» «Сы-Сы-чи, над нами повисли тучи и вот-вот грянет гром, мы неправильно считали всё это время, она будет плакать, а не крушить. Она ничего не скажет, а будет плакать. Она только кажется такой, на самом деле её вспыльчивое поведение… это… Владычица набросила на себя шкуру убитого вожака, чтобы другие думали будто именно она его и убила, на деле она просто не смогла его вылечить». — Дао-чи-и-и-и… — протяжно. — Вот ведь говорят, сначала думай, а потом делай! Потому что только сделав, только оказавшись в ситуации серьёзно, а не в размышлениях, начинают работать мозги! Gananai обидится так šĥarĥať, что у меня духу не хватит вернуться через пять лет! У меня уже сердце разрывается, я не смогу взглянуть ей в глаза! Родной, неужели я поступил как hibaja, не предупредив, не подготовив как следует? — сильно хмурясь. — Я точно поступил как… как… — вспомнив, как ругался один из пьяниц на рынке. — Как мудак! Точно, я полный мудак! «Ты заботился…» — Кто так о беременной женщине заботится? — перебивая. — Она такая чувствительная, а теперь мы придём и скажем, что два её мужа утром не проснутся, один из которых вернётся только спустя пять лет, а за другим бездыханным телом которого ей придётся наблюдать пару дней? И это не всё! Когда ты возродишься, будешь около суток в агонии! Она обозлится так šĥarĥať, что наш Шисянь даже не будет знать, что у него два отца! Она не будет про меня рассказывать, потому что я предал её! «Сы-Сы-чи, ты говоришь не про нашу Hažar, Hažar не такая…» — Говорю именно про нашу Hažar! Она именно такая! — с изумлением. — Сегодня она будет горевать так šĥarĥať… завтра будет горевать так šĥarĥať… через неделю, месяц, два или три, но потом, как родится наше дитя, она точно возненавидит меня! Это с тобой она мягка, со мной всегда строга! Потому что я старше тебя! На мне больше ответственности! Она меня тогда избила, а теперь точно убьёт! Подумав немного, Ли Дао всё-таки кивнул, согласившись с некоторыми умозаключениями. «Не переживай, твой брат будет рассказывать о тебе. Сянь-Сянь будет знать о своём втором отце от первого». — с натянутой, но неперестающей быть тёплой улыбкой. — Ýrta, я думаю только о себе! Брат, прости! Прости, что бросаю! Ты же сгораешь со стыда, а я ещё больше открываю тебе свою душу, показывая, как она мечется! «Ты не бросаешь нас. И это я попросил Сы-Сы-чи обнажить мне свою тягость… в этом не только твоя вина, я был так озабочен своими чувствами, что только сейчас понял: мне не следовало идти у тебя на поводу и всё так скрывать, я возьму вину на себя. Не стыдись я тебя, не… — почесав руку. — …в какой-то мере, боясь, ставь себя на одну ступень с тобой, я бы мог убедить Сы-Сы-чи, что скрывать такое нельзя. Теперь буду расплачиваться за свою глупость, я уже не стыжусь, а…» — По глазам вижу, как тебе стыдно, ты всё-таки яд выпил, а не эликсир самоуверенности. Ты даже говоришь не как обычно. «А я-то думал…» — теперь обнажив зубы. — Лэй-гэ, ты как, не устал? — наблюдая, как Ли Дао отвоёвывает часть груза. — Не-а, наш Хэ Ши-гэ лёгкий. — прокляв себя ещё и за то, что напросился идти сегодня на рынок. — Я даже тотем не использую. — поудобнее подхватив за ноги ношу на спине. — Да я готов всю жизнь тебя носить! — Хэ Ши-гэ, а ты как? Не тошнит? — видя насколько тот бледен, хоть и понимая, что такой вид у мужчины далеко не из-за предпологаемого укачивания. С каждым днём Фэн Хуэю было душевно всё больнее и больнее смотреть на эту израненную жизнью и людьми вечность. Ему лишь отрицательно «у-укнули», и поэтому, не находящий себе места решил всё-таки как-то расслабить обвившееся у них на шее жгутом напряжение: — Хэ Ши-гэ, а что значит это «чи?» — поймав обсидиановый, даже какой-то стеклянный взгляд, сделавший пару шагов, обернулся, идя спиной вперёд. — Вы лучше так не… не надо… — хрипло. — тут людей полно… столкнётесь… и дальше спуск будет, упасть можно… Хаоюй, так не делайте. — встревоженно. — Не заставляй Хэ Ши-гэ переживать… — привычно поддакивая. — Тебе сказали один раз, второй, третий, а ты всё продолжаешь… — Я просто хотел на него посмотреть, а ты сразу лезешь. — буркнув под нос. — Я что, никогда не падал что ли? Я на этом Севере за полгода упал больше, чем за всю жизнь в Хао. — ещё тише. — Глубокое уважение и почитание. — О… ну я примерно так и думал. — слабо растянув уголки губ. — Это значит, что они признают друг друга и уважают, что приняли… и… почитание относится к тому, из-за кого пришёл мир. В данном случае, когда đùi de šherda и ťui de šherda обращаются «чи», значит, что они выражают не только уважение и принятие друг друга, но и глубокое почитание и любовь к моей любимой матушке. — О-о… а вот так не думал… — широко улыбнувшись и оголив щёлку, когда на него посмотрели. — Понял, спасибо, что рассказал. Взглянувшая искоса гадюка оскалилась, уже поняв, что та сейчас прошипит, Фэн Хуэй грозно оборвал: — Заткни пасть, скотина. — Ну и пошёл ты. Я хотел предложить тебе понести Ши-гэ, но раз ты плюешься ядом на своего благодетеля, никогда больше не предложу! — пойдя на попятную. — Сам ты скотина! Ублюдок! Так разговаривать со старшим братом! — сдерживая смех. — Поимей совесть! А ведь ещё вчера ты был таким милашкой! — Ублюдок, я знаю, что ты хотел сказать! — Так и знал, Сяо Хуэй-чи давно читает мои мысли! — прыснув и сьёжившись, когда лис замахнулся. — Сказал же… завались. Нашёл время для своей… для своих шуток. — на самом деле не собираясь по-настоящему бить, поправив тому капюшон. Пожав плечами, У Лэй не стал пускаться в объяснения, послав нацепившему на себя шкуру ежа лису, воздушный поцелуй губами, на что тот привычно изобразил рвотный позыв. С неба, плавно опускаясь, западали большие хлопья снега, засыпая и без того ярко-белую обитель новым слоем. Заливистый смех веселящихся мальчишек вдалеке, обрадовавшихся «нинцзинскому дождю» окатил теплотой многих его услышавших, даже немного уняв тяжести от ожидания грядущего. Следующие несколько ли в пути прошли довольно сумбурно, потому что на дороге то и дело попадались гуляющие. После не очень протяжённой голой рощи скопления поредели, а ещё через полчаса, когда близость Запретных Земель стала чувствоваться и в воздухе, тогда, когда стоило бы уже выдохнуть, уже давно заметивший, что чем дальше они шли, тем медленнее становились, с самого утра пребывающий в беспокойстве Фэн Хуэй напротив, изрядно побелел. На подступах же к барьеру, изменение в темпе и атмосфере заметил каждый, оттого колючая тревога лишь сильнее впилась в плоть, а когда пошатнувшийся Чжичу Сы внезапно сплюнул кровавую слюну, их будто погребло под снежной лавиной. «Брат, неужели они духовных зверей не видели? Почему отказываешься так долго? Мы бы уже…» — Тшш… Ци плохо… циркулирует… тем более энергия ещё не слилась… ты весь синий… — потащив за собой. — Душа моя, почти приш… Распахнув обсидиановые глаза из-за полившейся, резко распространяющейся из меридиан и моря выжигающей боли, ощутивший головокружение Чжичу Сы сначала уронил свёрток, а потом осел на колени. Темнота всё чаще застилала обзор, поэтому вцепившийся в алый рукав не сразу понял, что тот обагрован кровью. Заструившийся по подбородку Ли Дао ручеёк и испуг во взгляде выбили из под ног Хэ Ши все силы, он ускорился и вполне себе осознанно протянул руку, желая схватиться за родное, как, всё же, упал, не поймав ничего. — Это не Мэн Цили! — дрожа хлеще озябшего, сквозь зубы прокричал Хэ Ши, царапнув ногтями испачкавшийся снег. — Не Мэн Цили! Это совершенно точно не Мэн Цили! — Они ведь не могли изменить свой выбор? — оттаскивая от поднявшихся. — Я хочу их перенести! Просто перенести! А-Лэй? Спрятать ото всех! — на грани зайтись в истерике. — Позвольте мне! Позвольте! Молю! Я сделаю для вас всё, только позвольте! Что вы хотите? Давайте договоримся! Я могу расплатиться те… — Хэ Ши-гэ… ты чего? — Эй! Вот он! Вот! Ли Дао! Это он! Ага! В полной мере ощутив резанувшую где-то в груди неизбежность, Фэн Хуэй перевёл тёмно-карий взор к приближающейся процессии на лошадях. — Забирай его! Забирай, немедленно! Быстро отреагировавший У Лэй почти схватил мужчину под ноги, как его оттолкнули. К сожалению, решивших уберечь убегающего дракона от истязаний сбило волной алой, в дальнейшем образовавшейся в плотный, не проходимый для них барьер, сетью ци. На крики, по всей видимости, заклинателей, обратили внимание и греющиеся у костров северяне. — Вот он! Это он! Убийца Священности! Ли Дао, как ты посмел убить священное животное и подставить весь орден, нареча на него гнев всей сущности мира! Мерзкий предатель, думал скрыться от нас в этой дьявольской глуши?! Ха-ха-ха! От кары не сбежать! — посильнее натянув поводья никак не желающей останавливаться топтавшейся по кругу лошади. — Никого не убережёт это дьявольское место! От правосудия не сбежать, ты, нечестивый сын ордена! Подлец и беглец! Вы посмотрите, даже сейчас он занят только этим демоном, ему плевать на нас! Как смеешь показывать пренебрежение?! Думал!.. — Меньше слов. Обвинение выдвинуто, достаточно обозначить правомочность обвинителя, чего без толку болтать? — безлико. — Таких людей, как он, нужно выламывать быстро, слабаки ему не ровня. Ещё минуту попустословь и сдохнешь уже ты. Пара тройка человек оглянулась на мужчину в чёрной вуали. — Что? — выражая всем своим видом скуку. — Подсказываю. Раз напросился быть исполнителем, пусть делает достойно, к чему всё это? Мерзко находиться здесь. — передёрнув узкими плечами. — Чем больше дышу, тем больше меня оскверняет. Бр-р-р… — Чего тогда постоянно тащится… — цыкнув. — А это точно Ли Дао? Ли Дао, которого я знал, уже бы давно снёс ему голову своим мечом. Они пьяные, что ли? — Давай скорее, правая рука главы Ци Цзыди дело говорит! Хоть он и предатель, всё ещё остаётся мастером! — Презирает Север, но как слышит… — умолкнув после упавшего на него пригвождающего тёмно-алого взгляда. Заклинатель в белых одеждах послушался, хоть и внутренне прокляв всю жизнь затыкающего его ублюдка. — Именем главы ордена Чжаозэ, Ци Цзыди, преступник Ли Дао, вместе с его соучастником, а также любовником… — последнее слово выделив высоким голосом, со всей брезгливостью. — …приговаривается к всерасчленению: приговору Ткача за нарушение неприкосновенного священного обета на месте, всенемедленно! Возможно, успей один из мальчишек добежать до этого скопища, то всё было бы не так. Возможно, смоги этот мальчишка развить ядро, как и вечно задирающий его, ворующий мясные пирожки сверстник, всё бы совершенно точно было не так. Возможно, если бы Чжичу Сы не захотел испытать себя на веру в людей, и проверил бы купленный яд не у одного, а, как минимум, ещё у двух торговцев, всё бы определённо точно было не так. Возможно, не потеряй в этот момент Ли Дао и Чжичу Сы связь с реальностью из-за своего состояния, исход был бы другим. Кричащее верещание мгновенно материализовавшегося иллюзорного, огромных размеров, серебряного паука с тонкими, как ниточки, лапками, выбросившего из своих серповидных челюстей паутину на упавших в одночасье преступников и одного, заблудшего, нарёкшего самого себя ткачом, «настоящего» паука, не пробилось сквозь звуконепроницаемый барьер. В ужасе наблюдая, как зрачки обоих уже обнявшихся со смертью застыли, Хэ Ши испытал такую пробивающую боль, будто в его ухо влетела тончайшая стрела. — ХЭ ШИ!! Расслоившись на неисчислимое множество, засиявшие чужеродной алой ци, нити, свалились с продолжающего усыпать эти края мягкими перьями, неба, вонзаясь лезвиями в находящихся в подсвеченном куполе. Перед тем, как Фэн Хуэя ослепило золотым заревом защитного тотема, он смог в полной мере лицезреть, но не осознать миг обнажившегося зверства. Всего за какие-то доли секунды в белоснежном куполе всё оросило краснотой. Состоящая из членов и жидкостей тех, что внутри, кровяная дымка, словно застыла в воздухе, дабы покрасоваться, не спеша опадать. Для исполнения приговора Ткача, для превращения двух людей в пыль, потребовался… всего лишь миг. Для погружения лицезреющих в агонию потребовалось ровно столько же. Визг иллюзорного паука не смог найти бреши в звуконепроницаемом барьере Хэ Ши, но безумный, наполненный неверящим отчаянием и неимоверной болью, крик лишившейся частичек души, не успевшей хоть что-то изменить, женщины, донёсся до них, распространившись будто на сотни ли. Фэн Хуэя оглушило. Завывающие рыдания несущейся босыми ногами по снегу проникали в души всех вблизи находившихся, нанеся моментально зарубцевавшиеся, неизличимые раны душе, которые впоследствии будут служить напоминанием чужих мучений и своей, тянущей в царство мёртвых, вины. Издаваемые Шао Мэй, нечеловеческие стенания были ничем иным, как олицетворением непринимаемой скорби. Познающая муки, истерзанная этим миром вечность упала на колени перед мечущимися из-за волнения, сдерживаемыми только внутренней ци их владельцев, лошадьми. От разнёсшегося эхом разорвавшего всё, что ещё было целым «Şutar!» на глаза Фэн Хуэя навернулись кровавые слёзы. Мужчину словно взяло что-то невидимое и скрутило по спирали. — А вот и ведьма! Ведьма из-за которой честный муж предал устои, ведьма из-за которой!.. — Кончай. — ещё более безэмоционально. — Заканчивай! — мгновенно поменявшись, теперь уже с яростью. — Убираемся отсюда, иначе меня осквернит! Живо! Все уходим! Ша! — хлестая свою лошадь. — Ша! Ша! Ша! — Но в её чреве сгнивший плод! Ты сам!.. — Язык вырвать? Мерзкий, у тебя в черепушке всё сгнило, требую, заканчивай! Иначе доложу за вольность! — Да как вы смеете!.. Заклинатель в чёрной вуали хлестанул продолжающего препираться по хребту. В то время, пока двое грызлись друг с другом, с белого коня спешился скрывающий всё лицо третий. В заплывших кровью склерах Шао Мэй сузился чёрный зрачок. Слишком поздно осознавшая свою ошибку сначала поползла назад, а потом замотала головой, глядя на неостановившегося с самой искренней мольбой. Шао Мэй и правда просила пощады, но, к сожалению, в глядевшем на неё не имелось жалости. Мужчина склонился и схватив ту за горло, трижды вонзил духовное оружие в живот, и четырежды уже ей в сердце. Получивший дозу проклятий и ни одного удара, правая рука главы ордена улыбнулся кончиками век: — Вот и закончили. Хотите той же участи, оставайтесь торчать здесь! — хлестанув лошадь, больше не став тратить силы на этот никчёмный сброд, игнорируя и доносящиеся издали угрозы тех, кто так и не пробился через заклинательский барьер о том, что глава Севера вырежет их всех. Еле пребывавший в вертикальном положении Фэн Хуэй, стоял почти на том же месте, где его и оставили, если быть точнее, потерянный лис сделал всего пару шагов навстречу к ринувшемуся к своей матери, окровавленному птенцу, но как только змей получил волю, пожелавший сорваться к нему Фэн Хуэй остановился. И теперь, стоя вот так в сторонке, как заблудившаяся в этом мире, ничего не понимающая душа, слыша только шипение и бурление крови в ушах, Фэн Хуэй глядел на расползшееся на снегу пятно, всё ещё воспроизводя произошедшее совсем недавно: кажется, эта госпожа всеми силами уворачивалась, кажется, выкрикнула «Не надо, прошу!» кажется, отчаянно и так по-наивному, позволила себе в последний раз поверить в человечью милость и доброту, обещая, что никогда не выйдет из леса. Снег всё так и падал, усыпая дрожащие плечи, усапывая следы преступлений, а прекрасные, способные завораживать своей красотой, как кое-чьи глаза, снежинки, мягко, совсем, как чистое всею душою дитя, забавляясь, подхватываемые ветром, кружились на весу. В мыслях взиравшего скорее испуганно на попытки змея привести в чувства так до боли в костях любимого им коршуна, лиса, отчётливо прозвучало полное печали и безысходности «Так вот как выглядит тот самый, следующий по пятам на протяжении всего пути, до жути пугавший нас, кошмарный конец». Фэн Хуэй не знал, сколько он стоял, не знал, сколько решался вмешаться, сражаясь с самим собой так же жестоко и кровожадно, как и присуще всем людям, но когда тёмно-карим глазам предстало, как невиноватому ни в чём змею прилетела совсем не лёгкая пощёчина, тот наконец пришёл в себя. Но, как и тогда, так и сейчас, кинувшийся на подмогу пробежал два чжана и остановился, ведь пространство резануло мглой. Фэн Хуэй совсем не ожидал услышать этот голос, как и не ожидал увидеть всех этих, появившихся из черноты людей. Теперь, на снегу не было крови, а «нинцзинскую весну» заменило суровой зимой. От вдыхаемого воздуха в лёгких закололо. — Моё дитя! Дитя! Почему-то, когда к Фэн Хуэю направился Дун Фэн, мужчина попятился, желая сбежать, как будто его поймали за воровством, собственно говоря, это он и сделал, но, в последний раз оглянувшись, дабы увериться, что ничего не почудилось, и он не сошёл с ума, тот окаменел. Когтистые лапы вселяющего ужас слуги, схватились за пустоту, выдёргивая из недосягаемости всё это время скрывающееся существо. Низко-пронзительное, вырвавшееся из усеянной саблевидными клыками пасти, многослойное гудение пожираемого заживо, сотрясло Запретные Земли, погружая всех, даже не услышавших его, находившихся за тысячи ли, в беспричинный страх. — ЧЖИ ФУШИ!! ГДЕ ТВОЙ ГОСПОДИН?! *** Прислонившаяся к чужой, окровавленной груди, составляющая этой женщине компанию все эти сутки, тварь, только услышав, как забилось сердце, тут же отпрянула, пискнув, зарывшись в землю, вздымая клубы пыли. Распахнувшая глаза Шао Мэй резко села, в её неживом взгляде всего лишь пару секунд плескалась надежда, но, стоило ей осознать, что рядом никого нет, и вспомнить всё, та завыла оголённой, изжигающей болью. — Моё дитя-я-я-я!¹ Моё Дитя-я-я! Дитя! Дитя! Моё Дитя! Жизнь! — надрывно всхлипывая. — Убили мою жизнь! Люди убили во мне жизнь! Я не хочу жить! Я не хочу жить! У меня больше нет дитя! На что же мне дана вечность, покуда в ней всегда суждено страдать? На что мне эта вечность? На что-о-о? Испытываемые Шао Мэй мучения были не животными, они были такими же, как и люди, бесчеловечными. Её завывания длились больше часа, а когда та перестала кромсать себе кожу на лице, тогда, когда её взор напоролся на алую нить в чёрных волосах, она в испуге сцепила челюсти. Изодранные, трясущиеся руки изливающей кровь из глаз, изо рта и из носа, замерли на округлом, почти невыпирающем животе. Желающая себе смерти нахмурилась после того, как во второй раз прочувствовала ощущение, непохожее ни на что из ранее пережитых. Шао Мэй вслушалась и внутри снова шевельнулось. Женщина вздрогнула, когда не имеющее рта воплощение приблизилось, смотря с благоговением. — Дитя… ди-тя?? — ласково гладя, опустив брови, обнажив окровавленные острые зубы. — Моя жизнь… любовь моя… моя Бессмертная река… матушка забыла, матушка забыла, что моё дитя – от зарождения души – Величайшая Вечность… Матушка забыла… — осознавая что слышит не только своё сердце. — …забыла что её Дитя… родитель всех богов… всех эмоций… и детей… — содрогаясь, тихим шёпотом, словно боясь, что кто-то ещё помимо них услышит. — Великий… Господин... Пришедший в этот мир, Судьбоносный Судья и Властелин, дарующий смысл, мой Вечный Плетец Армахетт. — хныча и смеясь сквозь слёзы. — Твоё имя для народа… — теперь куда громче, как будто заявляя Миру. — …Армахетт – узник мучений, сжираемый мором, бездушная всепоглощающая пустота, радость отцов и матери, Плетец счастья – Армахетт. —————— ¹. Весь отрывок использовался язык правящих семей.