Начало весны. Личунь.

Облизав пересохшие губы, мужчина аккуратно опустился на колени перед клеткой. — Здравствуйте... — с осторожностью обратившись на языке правящих семей. — Привет, хах… — с болью во взгляде. — …маленькое дитя. — нервно улыбаясь, всматриваясь сквозь плотно прилегающие к друг другу прутья в широко распахнутые, залитые кровью глаза мальчишки. — Не бойтесь меня, не бойтесь, я не враг. — показав ключ от замка, после вставляя в скважину. — Помогу вам. Вызволю отсюда. Только не шумите. Не кричите. Не ругайтесь. — шёпотом. — Не деритесь и не убегайте. Идите ко мне, дорогое, священное создание. Идите же ко мне, маленькая вечность. Не должны вы были сюда попасть, не должны, горе мне, как же вы тут оказались? Изрыгнувший кровь Фуюй Джуничи захрипел. — Шшш… дитя, если меня поймают, убьют. Всему настанет конец. — поднеся к испачканному рту горлышко небольшой склянки. — Вот, выпейте. Выпейте, выпейте за них, выпейте за него, выпейте за жизнь и смерть, выпейте за горе. Проводите в последний путь. Проводите его… — весь трясясь страхом. — Проводите вместе со мной… разделите мою боль… — Мама… ма-ма… — сломлено. — Ма-ма. — Сжёг его. Клянусь своим смыслом, Чжи Фуши… Сжёг, истерзал эту низшую, недостойную жизни падаль, забравшую у вас мать, отомстил за вас, дитя… порвал и сжёг… я хорошо умею работать этими руками, но не всегда удаётся сделать это самому, но Чжи Фуши постарался ради вас… постарался… Почуяв чужое приближение, мужчина клацнул перестукивающими клыками. — Дитя, нам пора... — заворачивая эту хрупкость в накидку. — Я вызволю дитя отсюда, маленькое, ма-маленькое, несущее смерть врагам, дитя. Помогу. Попрошу только, не как плату, а как… крохотную услугу… если вдруг упомните меня, никому, никому, даже самой близкой в этом мире вечности, человеку или душе, обо мне не рассказывать. Обещайте, обещайте не знать. Обещайте не упоминать, сохраните в сердце мою помощь или же забудьте, но пообещайте смолчать… я страдаю здесь, за всех маленьких детей, за всех убитых отцов и матерей, братьев и сестёр, за жен и мужей… еженощно и ежещасно, этому старику сложно, старику тяжело… если обо мне узнают, не видать мне отмщения… никто не должен знать… — закрыв закатившиеся чернеющие омуты рукой. — Даже если старик творит хорошие дела, о нём никто не должен знать, как и маленькое создание не должно было попадать сюда… — тихо проскулив последнее. — Горе мне, горе… как не углядел? Как не уследил? — вливая энергию и ци в истерзанное гнилостной тварью тело. — Как же допустил? Глупый… глупый старик. Какой же ты глупый, Чжи Фуши. Чжи Фуши возвёл слезящийся взгляд к высокому потолку, глотая стекающую по глотке слизь. — Ребёнок, совсем ребёнок, совсем ещё дитя… простите этого старика. Не уследил, не уберёг… не уследил и не помог… но я… я хотя бы отомстил… за вашу мать. Отомстил. Убил. Старик не такой зверь, не такой зверь, как эти не имеющие сердца и сострадания, люди. — с отвращением. — Старик не совсем зверь, старик… не совсем… зверь… правда… старик не зверь… не совсем… зверь…. У старика ещё есть сердце, иначе… иначе… что там тогда так болит? *** Будто бы забывший о существовании этого человека Фэн Хуэй вдруг понял, что никогда не забывал это имя. Как и Дун Фэн никогда не забывал ощущения от этого существа, и хоть перед ним сейчас уж точно был не тот мужчина, протянувший ему руку помощи, теперь, с пройденными годами и полным познанием себя, увидев лишь в видении мельком, с коем с ним и поделились, он нутром познал, этот даже не доходящий ему до плеча, узкоплечий юноша с чёрно-алыми, полными страха и раболепия глазами, был таким же, как и он. Слугой. Стоило единственной, до этого невидимой для Фэн Хуэя нити вдеться в игольное ушко, как в сознании всё начало сшиваться в красочно-кровавый гобелен. Стоило одному единственному стежку пронзить висок болью, как вся картина оказалась изуродована до этого всегда бывшими ничего не значащими неровностями. Фэн Хуэй не хотел протягивать нить дальше, но эта прочность вилась и вилась, пережимая ему глотку, так же крепко как и когти продолжающего вопрошать о том, где господин, слуги. Тропу, ведущую к Проклятому лесу измазало чёрной кровью из-за того, что Чжи Фуши оказался несколько чжанов протащен по ней лицом. — Что ты здесь забыл?! Где твой господин?! Почувствовавший на себе взгляд Фэн Хуэй не успел узнать, чьим же он являлся, да и ему было всё равно, потому что существо, которое до этого избивали как тряпичную куклу, приняло истинный облик, издав скрежещуще-шелестящий, низкий верезг. Чжи Фуши был пауком. Небольшим. Наверное, такого же размера, как и иллюзорное воплощение белого паука Хэ Ши. Воплощение Чжи Фуши, если такое можно назвать подобным словом, на вид было довольно безобидным, хоть и отталкивающим из-за слишком длинных, палочковидных лап в сравнении с округлым, отделенным от вытянутой головы, телом. Подумавший о том, что переломить их будет легче простого, Фэн Хуэй вздрогнул, когда именно это и сделали. Он не понял, когда Дун Фэн успел превратиться в «зверя», наверное, когда всё озарило золотой дымкой, но принявший облик буквально сразу выгрыз пауку две лапы под переходящий из низкого в высокий визг. И всё это время Чжи Фуши не атаковал. Он даже не защищался. Всё, что тот делал, это принимал, как его терзают. Наверное, если бы Дун Фэн мог избивать того вечность, он бы так и делал. Потому что это существо в самом деле могло посоревноваться с демонами терзающими грешников в Пустыне Мёртвых, но происходившее не могло длиться долго, ведь и вечность можно убить, как и любую другую жизнь, поэтому, когда пасть с саблевидными клыками раззинулась в сотый раз, когда скулящий рык и верещание слилось воедино, когда вернувшийся к облику юноши склонил низко голову, закрыв ту обгрызанными, сочащимися жидкостями руками, Дун Фэн, в мгновение ока сделал то же самое, принимая свой промежуточный. И только когда Фэн Хуэй услышал погружающий в оцепенение многослойный вопль слуги во второй раз, он понял, то было выражение чистой, разрываемой душу, первозданной, беспощадной боли, а не ярости. — Чжи Фуши!! Обязанность слуги ВСЕГДА, ВСЕГДА СЛЕДОВАТЬ ЗА СВОИМ ГОСПОДИНОМ!! ГДЕ ТВОЙ ГОСПОДИН?! ГДЕ! ТВОЙ! ГОСПОДИН?! Боящийся скрестить взор завыл, предприняв попытку подняться, но та не увенчалась успехом, даже не смогший встать в полный рост повалился без сил вперёд. — По…пока…жу… — хрипяще. — По…з…во…льте… пока…зать… по…кажу… я… всё по…кажу… Чжи Фу…ши всё пока…жет!.. — изменившимся, сдавленным и высоким голосом. В следующее мгновение всё застлало мглой. Пытающийся найти Хэ Ши и У Лэя Фэн Хуэй дёрнулся, обернувшись. Впившийся в плечо ногтями Ци Гуань подтащил испуганного к себе поближе, а потом подтолкнул к стоящему на коленях, обнимаемому матерью, ссутуленному Хэ Ши. Энергия Проклятого леса трещала в ушах, совсем вблизи, чувствуя приближение ночи рождения и своего родителя, громко стенали твари, и весь этот гул смешивался с причитаниями Шао Мэй и, кажется, Чжао Фухуа. Наверное, если бы не величина потрясения, Фэн Хуэй бы уже давно зашёлся или в истерике или впал в буйство. Лиса вжала в объятия трясущаяся змея. — Зде…сь… з…де…сь… — воя, обнимая толстый ствол высокого, не изуродованного выкореженностью, дерева. — Тут… тут мой гос…по…дин. Вот он… вот он… — надрывно хныча, содрогаясь. — Господи-и-и-и-ин… — Почему ты не с ним?! Почему ты не рядом со своим господином?! Что ты здесь забыл?! — Почему… — Чжи Фуши, обязанность слуги всегда следовать за своим господином, и в горе, и в радости, и в жизни и в смерти, и в боли в наслаждении, почему же ты не с ним?! ТВОЁ МЕСТО ЗДЕСЬ! — взревев. — Ты нарушил вашу связь! Ты забыл, кем ты являешься? Как только твой господин сливается с лесом, ты должен тут же последовать за ним! Это нерушимая истина, её нельзя нарушать! КАК ТЫ ПОСМЕЛ ПРЕДАТЬ ЕГО? Как посмел оставить одного?! Как посмел нарушить вашу связь?! Да как ты посмел, где набрался уверенности пойти против родства?! Как слуга посмела показать невежество?! КАК СЛУГА ПОСМЕЛА ОТВЕРНУТЬСЯ ОТ ТОГО, КТО НЕИСЦЕЛИМО БОЛЕН?! Свернувшись вокруг дерева клубочком, Чжи Фуши желал полностью обнять то собой, завывая так же больно и печально, как и более двадцати восьми лет назад, скорбела о своём утраченном дитя Шао Мэй. — Как вечность посмела принести боль правителю, как слуга посмел принести боль господину?! — неверяще, склонившись, схватив за короткие, тёмные волосы, заставляя посмотреть на себя. — Прос…ти…те… про…сти…те, но он… не мой гос…подин... это… дитя… не мой… госпо… Фэн Хуэй не увидел, как в чёрных глазах забурлила ярость, зато услышал результат чужой решимости. Шею юноши свернули с такой же лёгкостью, как и ломают засохшую, тоненькую ветку. Нависающий над теперь бездыханной жертвой палач выпрямился, искажённые обликом истинные черты лица разгладились. Он взирал на проливающего безмолвную боль Хэ Ши исподлобья какое-то время, а потом упал, рвано поползя и протягивая руки, громко заскулив: — Господин… Мой Господин… Ваш слуга явился поздно… Слуга не посмел нарушить приказ Великого Господина, ваш слуга сделал, как ему велели, но… — утерев тому кровавую влагу. — Взгляните же на себя моими глазами, каков результат, вы же весь… кровоточите, ваша душа плачет… мой… господин… как ей больно… как же ему больно… — вжав в себя, хныча навзрыд. — А-а… Господи-и-и-ин… Мой Коро-о-оль… Мой лю.би.мый Господи-и-и-ин… — выстрадывая сквозь зубы. — Мой Господин… мы же… повстречавшись однажды… навеки неразлучны… гос-по-ди-и-и-н… ну… господи-и-ин… мы неразделимы… не-раз-дели-мы-ы-ы… гос.по.ди-и-и-и-ин… *** За окном, подвывая вьюге, лаяли собаки. Иногда в стекло било порывистым ветром и царапало острыми снежинками. Дрожащие на стене тени отбрасываемые от огня из печи будто в желании утешить обнимали друг друга. Фэн Хуэй долго наблюдал за ними, благодаря, ведь хоть так он мог куда-то направить свои глаза, занимая их чем-то, лишь бы не видеть образы человека откусившего себе язык и чуть не захлебнувшегося в собственной крови. «Наверное, даже если бы можно было… аккуратно вытащить твоё испорченное болью сердце, и заменить новым, таким же, как и у тебя, только не болящим, если бы можно было вытащить из твоей головы все воспоминания, оставив только хорошие, ты бы и тогда не перестал страдать». — Он очнётся через два дня. Корябающий кутикулу большого пальца ногтем такого же мужчина вздрогнул от мягкого голоса над ним. На его плечи легла шкура, через минуту на стол поставили пиалу с, по всей видимости, чаем. Не поднимая головы, Фэн Хуэй сказал тихое «спасибо». Севшая рядом Шао Мэй сложила руки на колени, став смотреть туда же, куда и смотрит Фэн Хуэй. Прошло не так много времени, как та заговорила вновь. — День зачатия знаменует ночь рождения. Он очнётся через два дня. Вечность вернётся через неделю, но ожидают раньше. Слуга моего сына мгновенно убил его, но оставив свою энергию в теле, поэтому сращение произошло сразу же, как и восстановление тканей. Вечность не будет возвращаться долго. Обычно… такой процесс не быстротечный… Фэн Хуэй, скорее по инерции, кивнул. — Солгу, если скажу, что вернула вас в прошлое дабы сохранить равновесие, иногда вечностям приходится вмешиваться в чужие судьбы, поэтому я вмешалась. — нахмурившись. — Много… — Госпожа, не нужно передо мной оправдываться. Я человек. Она повернулась к нему. — Мой Сянь-Сянь так вырос. — изогнув миндалевидные глаза. — Такой высокий. Я больше не смогу его поднять, даже если приложу все свои усилия. Тёмно-карий взгляд так и остался прикован к стене, но когда мужчина услышал следующее, тут же перевёл. — Он умер у меня в утробе. Фэн Хуэй перестал стучать ногой. — Сянь-Сянь всегда мёрзнет, ведь его душа прошла по путям рождения, как и происходит с воплощениями после человеческой смерти, но он вечность, а не воплощение. Из-за того, что Сянь-Сянь был зачат не совсем естественным путём, Сянь-Сянь может питаться энергией ян, как и некоторые воплощения… он во многом схож с воплощениями, но моё дитя всё ещё вечность. — теребя длинную бахрому своей вязаной накидки. «Она говорила, что перед тем, как родиться, я болел и это повлияло на моё здоровье». — Сянь-Сянь ведь родитель эмоций, наверное поэтому моё дитя решило не очень-то и отличаться от них. Сянь-Сянь испытывает первозданный людской холод из-за меня и отца Ли, потому что отец Ли был всё ещё человек, а я умерла, держа в сердце обиду на жестокость и безразличие людей, из-за этого он прошёл по путям рождения. Из-за этого и не может чувствовать вкус. «Я не мог питаться тем, что обычно едят люди и был слишком тощим». Фэн Хуэй нахмурился, но Шао Мэй опередила: — Я просто болтаю. Не оправдываюсь. Мужчина опять кивнул, только теперь заторможенно. — Родной, на самом деле предназначенные правителю люди рождаются после его рождения не только потому что так заложено миром, ещё это происходит, когда мир полностью видит все переплетения судьбы, когда видит все нити, когда видит всё, поэтому рождённые для правителя уже рождаются целителями, мир посылает ему целителей души. Ваши тела и души всегда будут дополнением друг к другу и исцелением. В какой-то момент Фэн Хуэй стал пристально глядеть в заплаканные глаза, слушая и ничего не говоря, даже когда наступали паузы. — Таким образом Мир исправляет и позволяет исправлять свои ошибки. У нас почти не осталось времени. — нормальным голосом, заморгав и утерев скатившуюся слезу. — Они ещё не привыкли к яркому свету, всё ещё жжёт и болят. — сверкнув клыками в мимолётной вымученной улыбке. «Почему всегда все мои планы рушатся?» — На самом деле… «В этом блядском мире вообще существует хоть какая-нибудь справедливость или существование в принципе насмешка?» — …мир всегда даёт право выбора. Моё имя от рождения Вихцидет. Мир наградил меня своим Оком, я из Правящей семьи, я родительница Правителя, Вихцидет – паучиха и имеет полное право плести чужие судьбы, но она коснулась лишь судьбы своего сына, вовлеча в познание прошлого, дабы изменить нити будущего, предназначенных ему от рождения людей. Эта госпожа сделала всё, в первую очередь, ради исцеления моего сына и дарованных ему людей, а уже потом для равновесия. Вечности не люди, но вечности, как и люди, совершают ошибки. Мы не истина правды, но мы близки к истине. Моё дитя, мой сын – Истина. — иногда хмуря острые брови. — Сянь-Сянь Судья и Ткач. Сянь-Сянь Плетец. В недрах Правителя величайшая сила, и когда все нити сплетаются, а сердца сближаются, остаётся мало времени. Духовное море моего сына – как его называют люди, Проклятый лес, он сосуд для эмоций, все эти воплощения в лесу – это его воплощения и если переводить на ваш язык, твари – его тотем. Вы двое, ты, родной, и господин У, вы никогда не сможете друг друга убить, как и вас никогда не сможет убить мой сын, это невозможно. Никак. Ранить, да, но убить, никогда. Всё несущее смерть: оружие, удар, зло, всё в момент станет недосягаемым, если такое вдруг случится, вы неуязвимы друг для друга, но моё дитя от вас уязвимо, моё дитя… может убить любой, даже предназначенный ему человек. Ещё одна правда. Если правителю родился человек, он сможет даровать ему своё бессмертие, чтобы забрать в вечность, если правителю родилось два человека, он всё ещё может отдать своё бессмертие и второму, без растраты дарующей жизнь себе. Сколько мир предназначает, стольким можно и делиться. Смертные станут бессмертными, если в их сердцах родится отклик. Женщина пододвинула ему пиалу. — Здесь нет яда. Здесь нет зла. В моих действиях тоже не было яда для тебя, дитя, и не было зла. И не будет. Ни в одном временном ответвлении, у меня для тебя не было зла. Дитя, ты видишь себя только так, кем ты являешься для себя, я же вижу тебя так, кем ты являешься на самом деле. Тёмно-карий взор опустился к столу, когда на улице заскулило сразу несколько собак. — Дитя, поделюсь с тобой ещё не секретами, мне досталось его не до конца видящее Око, мир не совершенен, он слеп. К сожалению, мир позволяет видеть только то, что позволяет видеть. Я слабая паучиха, а мой тотем и вовсе, небольшая птица. Не хотевший пить сделал глоток. — Я говорю противоречия, дитя думает, почему же такая зрица не узрела зверей вблизи? — глядя с ожиданием, надеявшись на ответ. — Умею… отделять зёрна от плевел, как и умею понимать, что не всё говоримое другими, всегда именно то, что они говорят. — слегка поморщившись от ноющей коли и сильной сладости. — Ты такая умница, родной. В твоей душе цветут поля. Разливаются моря. В твоей душе синее небо, в ней столько места для раздолий боли. Дитя, я вижу тебя так. Фэн Хуэй просто кивнул. — В твоей душе есть свой выбор, я это знаю. Находившийся под изучающим взглядом Фэн Хуэй хотел быть на месте У Лэя, и лежать без сознания из-за вызова тотема, а не сидеть здесь и вести разговоры с этой женщиной. Но больше всего ему хотелось быть не здесь. — Дитя, теперь будет сложно, но не так ужасно, как видела я. Не бойся слабости и испытываемых чувств, отдохни… Дитя, настало время отдохнуть. Настало время быть тем, кого надо защищать. Ты справился, дитя. Всё, что у нас теперь есть, не ваша забота. Теперь со всем будут разбираться взрослые, не дети. Шао Мэй поднялась и направилась к двери, но когда ту почти открыла, Фэн Хуэй вдруг тоже подскочил: — Госпожа! — пошатнувшись из-за головокружения, но устояв. Она медленно, так же, как и шла, обернулась. — Способ избавить господина Хэ от боли во время ночи рождения, он ведь существует? Расскажите! Видящая теперь одну только надежду в этом прежде наполненном страхом, ненавистью, отвращением, болью и ничтожностью взгляде, Шао Мэй, дотронулась до своего кольнувшего иглой сердца. — Родной имеет в виду, разделение боли? — Д-да. — вновь кивнув. Шао Мэй посмотрела на стену, за которой находилось её дитя, потом вернулась обратно, встав подле и глядя на него снизу вверх с такой лаской, будто смотрит на Хэ Ши. В печи трещало, за окном выло и царапало, а в груди, пытаясь найти выход из заточения, тарабанила боль. Фэн Хуэй ждал её слов, как ожидает честного приговора невиновный. — Боль при ночи рождения, это только его боль. Её нельзя забрать, нельзя ослабить, нельзя поделить. Даже вам. Даже слуге. Никто в мире не сможет её пережить, родной. Даже Мир. Даже Мор. Ни один из богов. Никто, кроме Правителя. Если бы эти душевные, телесные и моральные мучения мог пережить кто-то ещё, моё дитя не был бы Судьёй. Боль при ночи рождения, это только его боль. — подняв спрятанные под накидкой тёплые руки, невесомо коснувшись побледневшей кожи, утирая тому мгновенно излившиеся горячие дорожки. В чёрном взоре Шао Мэй плавилась печаль, а уголки губ растянулись в полной материнской любви, полностью разделяющей эту нечестность и боль, улыбке. — Можно забрать холод, поделиться теплотой, принять вечность, можно благодарить лаской, собой, справедливостью и добротой, наставлять на путь другой, любить и разделять любовь, принять судьбу и стать семьёй, наставником и другом, братом и Судьбой, но боль при ночи рождения, родной, это только его боль. — окуная вердиктом в бурлящий котёл. Не желая верить, Фэн Хуэй отрицательно замотал: — Госпожа, вы мне лжёте. Лжёте, вы мне лжёте!.. Великая госпожа… пожалуйста… пожалуйста… умоляю вас… скажите его… умоляю вас! Я сделаю всё! Всё! Только расскажите мне!.. Шао Мэй нахмурилась. — Наклонись-ка. Тот сразу же повиновался, продолжив тихие мольбы, а Шао Мэй поцеловала в лоб, и, огладив от плеч к предплечьям, ласково и чуть дольше сжала последние, расстроенно поджав губы: — Больше болеть не будет. Твоя голова… дитя, теперь болеть не будет. Я забрала твою боль себе, забрала, чтобы отпустить, если захочешь поболеть, позови её, как собачку, так… нежно-нежно… она тут… — кивнув в сторону. — …будет блуждать по лесу, и когда-нибудь воплотится, проживёт свои желания, и растворится. Отпускай боль заранее, как только зародилась, чтобы её семя не прорастало, береги их и берегите себя. Господин, вы хороший человек, не держите посаженную, зародившуюся боль в себе, иначе… потом… когда она вырастет, когда повзрослеет, почерствеет и осерчает, Сянь-Сянь будет проживать и вашу. — … Она вздохнула с чужой растерянности. — Вот здесь я немного солгала, а боль при ночи рождения, это только его боль. *** Несущий полный чан Чжао Фухуа поднялся по крыльцу и не будь у него заняты руки, он бы точно отвесил проигнорировавшему его лису затрещину. — Что стоишь здесь, негодник, я тебя спрашиваю! — найдя выход из ситуации, несильно пнув коленом. Вздрогнувший мужчина посмотрел на того, как на привидение. — Я тебя вижу! — ещё раз пнув. — Этот Чжао выходил, ты стоял здесь, приготовил, пришёл, опять стоишь! А ну заходи, негодник! Ты уже весь синий, как и твоя ци! — … — Никакой помощи, людей навалило, как снега на Севере, а помощи никакой. У меня собаки все избрехались глядя на тебя, а ты!.. — замолчав, потому что Фэн Хуэй забрал чан. — Куда? Не растерявшись, Чжао Фухуа закатил глаза. — Так если ж туда, зачем я шёл сюда?! — толкая в дом. — Негодник! Не урони! А ну отдай, шатается он! Опять настойку вылакал?! На вас не напасёшься! Расплодились негодники и оборванцы! Вместо одного негодника, теперь три! Я поседею через неделю, а ему ещё и настойку подавай! Дверь захлопнулась от сильного порыва ветра. — Садись за стол! — поумерив немного пыл. — Красноволосый из змей всё ещё спит? — Мг. — не сдвинувшись с места. — Так иди, буди! — протолкнув к лестнице, ужаснувшись с напряжённости в теле. — … — Приводи, значит! Вот что я сказал! Ты разучился понимать человеческий? На каком с тобой говорить? — Меня вырвало недавно, не смогу есть. — Я сказал, не садись и ешь, я сказал, приводи красноволосого! — вздрогнув из-за грохота вновь захлопнувшейся двери. — Чжао-гэ! — А тебе что надо, мошенник?! — На меня твои собаки набросились! Ты их специально что ли днями и ночами на меня дрессировал? — Значит есть за что! Они на нормальных людей не кидаются! Юноша позади Ци Гуаня помог ему снять накидку. — Ублюдок Чжао Фухуа, ни стыда, ни совести… — буркнув себе под нос. — Иди за красноволосым! — достав громким голосом увязшего в болоте из топей. — Что хочешь, то и делай, но приводи! И негодника моего любимого тоже! У меня тесто подходит! Мне булочки пора готовить, а я на вас время трачу! Моё больное сердце… — схватившись за грудь и поморщившись. — Чжао-гэ, совсем рассудок повредился? — проводив чуть не разбившегося себе нос, споткнувшегося у самого конца Фэн Хуэя долгим взглядом. — А может да?! — найдя наконец чарки, расставляя на столе. — Ему нет шестнадцати. — Выглядит на все двадцать! — ядовито огрызнувшись. — Это племянник твоего племянника, между прочим, поимей уважение! — Сразу видно, манерам не научили, мог бы и с третьим дядей поздороваться. — Чжао Фухуа, с тобой каждые полчаса надо здороваться что ли?! — сквозь зубы. — А что это ты на меня скалишься, гиена?! — отвесив затрещину. Ци Гуань ударил мужчину по руке. — Эй! — ошарашенно. — Э-э-эй! — ещё более возмущённо. — Ты хоть знаешь, кого бьёшь?! Я названный сын Императора Огненного Кольца! Твоего Императора! Как ты смеешь поднимать на меня руку?! — А что ты таскаешься за мной, как котёнок?! — Я пришёл к своему ученику! — изумлённо. — Чжао Фухуа! Не выводи меня! — Это мой племянник! Пошёл ты к чёрту! Ты итак у меня его забрал, негодяй! Сбегает и других за собой тащит! Кого теперь собрался утащить?! — Ты мне сам его отдал! Двое грызлись около пяти минут, несколько раз наградив друг друга затрещинами, щелбанами и даже один раз пинками. Когда Ци Гуань перестал тому мешаться, сев за стол, и поднеся ко рту кувшин, Чжао Фухуа вдруг резко приказал: — Сэцуко, иди сходи за этими оборванцами! Подавившийся Ци Гуань даже не успел возмутиться, как мальчишка, подскочив, убежал на второй этаж, быстрее сверкнувшей молнии. — Эй! — откашлявшись. — Даже не сказал, что усыновил ребёнка. — Да откуда ты знаешь, собака ты старая?! — Кто здесь старый?! Мне нет и пятидесяти! — У тебя уже волосы поседели! Старикан! — Они всегда имели такой цвет! Серый! — Это благородно-графитовый, а не серый. — скривившись после глотка, фыркнув и встав. — Куда пошёл?! — Мне нужно проверить своих учеников! — тоже чуть не познакомив свой нос со ступеньками из-за выроненной трости. — А меня почему не пускают?! — Потому что его сторожит Дун Фэн! — схватившись за подоспевшего. — А я-то думаю, чего Чжао-гэ засылает туда всех, а он… Сыно-о-к… — позвав, осторожно приоткрыв дверь, напоровшись на Сэцуко. — О. «Они спят». — Иди отсюда. — обратившись к пытающемуся протиснуться Чжао Фухуа, даже оттолкнув. — Эй! Оборванец! Тогда выходи! Я тебя не накормил! «Он тоже спит. Старший брат сказал, все спят». — Чжао Фухуа-а-а! — теряя терпение, потому что его чуть не повалили на пол. — Верните хотя бы оборванца! — совсем расстроенно выкрикнув. «Старший брат сказал, пусть третий дядя тоже приходит спать». — Уйди, нечисть! — всучив трость. — Меня мой племянник ждёт! Ци Гуань уязвлённо насупился. «Старший брат сказал, если есть кто-то, кто хочет обнять моего дядю, пусть приходят, но ненадолго, в комнате очень мало места, и очень много людей, я схожу за старшим братом дяди, я слышал, как он хотел к дяде…» — А ты обнял? «Мг». — кивнув, шмыгнув носом. — Тогда иди. — пропуская, заходя внутрь. — Иди. *** Только зайдя в комнату, Фэн Хуэй понял, что забыл постучать, а почувствовав, как на него взглянули, забыл, как говорить, в который раз пожелав себе сдохнуть. Отпустивший руку сына Чжичу Сы поднялся, когда этот человек развернулся. — Hasha, вы пришли! Он вас ждёт, проходите! — поспешив не дать уйти. Проглотивший язык, еле пребывающий на ногах лис, прошёл с чужой помощью дальше. На тумбочке стояло несколько свечей, часть из которых уже догорели. Мерцающий огненной ци барьер над кроватью согревал свернувшегося как в лоне своей матери птенца, а хозяин барьера, как и подобает этой змее, обвил со спины коршуна, в то время как Дун Фэн сгорбившись, полусидел у изголовья. — Ложись где я был, тут можно держать его руку. Вот… моя Hažar спит, и мой hasha спит. И… и вот этот hasha спит… и ты ложись, отдыхай рядом. — укладывая. — Отдыхай, сынок, отдыхай. — Fãmařha, отдыхай. Сынок? Дун Фэн устремил пустой взгляд на Чжичу Сы, на что мужчина кивнул, исчезнув в чёрной мгле. Встав, Дун Фэн потушил все свечи. В комнате стало на порядок темнее. — Вы останетесь здесь. Ты и У Лэй. Все вы останетесь здесь. — накрывая настороженно глядящего шкурой. — Завтра после полуночи дядя перенесёт нас в Проклятый лес, я и мой старший брат будем с моим господином, вы останетесь здесь. — безлико, держа долгий зрительный контакт. — Возражения не принимаются. Если хочешь обнимать его, ложись с другой стороны, У Лэй всё равно низко, тебе тоже найдётся место, когда касаешься господина, не так сильно болит. Я чувствую и твою боль, от меня ничего не скроешь, я ищейка. Я убил всех, кто когда-либо причинил ему боль. Пока вас не было, я не прохлаждался. Так будет с каждым причинившим моему Королю боль, смерть придёт за каждым. — опаляя холодом, помогая вознамерившему перелечь, забрав шкуру обратно. Закончив наблюдать, Дун Фэн снова укрыл его, следом сняв со своих плеч накидку Чжичу Сы, укрыл Шао Мэй. — Фэн Хуэй. — довольно жёстко, когда тот, как слепой котёнок, ткнулся лбом поверх шерстяного одеяла в худую спину. — Ч-что? — Спасибо, что жив. Ничего не ответив, перестукивающий зубами прикрыл веки. — Фэн Хуэю ведь известно что никто не смеет издеваться над моим господином? Тебе известно, что ничего не будет безнаказанно? Фэн Хуэй, запомни, я всегда слежу. Отныне и навсегда, я всегда слежу. Фэн Хуэй… Увидев содрогание, Дун Фэн замолчал на какое-то время, а потом, опустившись, утешающе захлопал по руке: — Раз так сильно хотел быть рядом, почему только сейчас пришёл? *** Пришедший в себя не открывал глаз на протяжении часа. Единственное, что выдавало в нём терзающую боль после возвращения, так это частое, периодами замирающее дыхание, и подрагивающие веки, но стоило той утихнуть, как осознание погрузило мужчину в ад. Первозданное отчаяние и величайшая утрата рвали не только плоть, но иссушали воспоминаниями и мыслями и без того расколотую, лишённую смысла существования, душу. «Ну и зачем вновь нагрубил? Неужели не смог смолчать, а?» Чжи Фуши завыл от будто вырванных кишок, но руки даже не попытались закрыть распоротый живот, тот защищал своё пожираемое вечностью сердце. «Глава будет снова недоволен тобой». — А-А-А-А-А! Ха-ха-ха-а-а-а!.. — хмурясь, ударяясь затылком о пол. — А-а…а!… «Чжи Фуши, в твоих глазах можно потеряться. Знал?» По половицам растеклась кровь, раздавшийся голос прогнал любимый и родной. Чжи Фуши моментально замолк. — Что же ты не ушёл? Местью его не вернуть. — Мо-е-го… гос-по-ди-на… у-би-ли. — не открывая рта. — Он ушёл сам. Чжи Фуши уставился в потолок. — Его убили. — не дыша. — Нет! Он ушёл сам! — повысив тон, сорвавшись. — Изничтожили, ранили, оболгали, предали, истерзали, изожгли, исплевали-и-и!.. — Чжи Фуши, я видел собственными глазами… — нависнув сверху. Мужчина тут же закрылся ладонями, не имея права смотреть в это лицо. — Он ушёл сам! И ты должен был уйти за ним! — угрожающе. — Почему… — ПОТОМУ ЧТО ТАК УСТРОЕН МИР! ПОТЕРЯВШАЯ СМЫСЛ СУЩЕСТВОВАНИЯ ВЕЧНОСТЬ УХОДИТ, А СЛЕДОМ ЗА НЕЙ, УХОДИТ И ЕЁ СПУТНИК! ЕЁ СЛУГА! — вены на шее и висках вздулись от напряжённого крика. — Почему… почему это только… моя трагедия? — ЧЖИ ФУШИ!! — Почему… она… только… моя? — сломленным шёпотом скуля. — Почему-у-у? «Чжи Фуши, ты такой ещё несмышлёный и глупый, сколько же этому господину придётся тебя учить?» «Вечность». — стряхнув с чужих колен песок. «М?» «Всю нашу вечность». — мечтательно. «Чжи Фуши». «Да?» «Не грусти, мне нравится». Юноша потрогал свои рваные пряди. «Такое уродство?» — насупившись. «Чжи Фуши, если тебе отрезали волосы, ты не стал уродливым». «Это так?» — скалясь, швырнув в пруд камень. «Уродливым человека делает жажда власти, кровожадность и жестокость». «А вечность уродливой делают оборванные уродливой падалью волосы». — усмехнувшись. «Чжи Фуши, не сквернословь, он ведь твой дядя». «Господин, так вы сами только что назвали его уродливым». «…» «Два пункта из трёх не считаются?» «Нужно всегда давать ошибающимся шанс». — вздохнув, похлопав по голове. «Будь по-вашему, тогда он полууродливая падаль». «Чжи Фуши, пока ты рядом, даже в самую пасмурную погоду в моей душе светит солнце». Юноша перевёл взор с ребящей водной глади, заглянув в алые глаза. «Чжуай Ши, пока ты рядом, даже в самую солнечную погоду в моей душе льют дожди». — убрав тому мокрую прядку за ухо. «А?» «В день, когда мы впервые встретились, шёл дождь, я навечно люблю дожди». «Ах… — рассмеявшись, сверкнув клыками. — Понял… спасибо. Очень благодарю! Ха-ха!» — Чжуай Ши-и-и-и… Чжуай Ши-и-и-и!.. — Расскажи, что ты намерен делать теперь, когда это страдающее от рождения и, теперь, до забвения, дитя, ведает о тебе и ведает о судьбе? Чжи Фуши немного отвёл ладонь, взглянув на другую, показавшую себя, вечность в синих одеяниях. — … — Что ты намерен делать теперь? — Ты забрал их… ты забрал их… — видя на плече духовного паука. Присев, Бэй Юй дотронулся до чужой груди, и тихо, со всей лаской произнёс: — Я… познам твою боль. Каждый из нас, но скажи, что ты намерен делать даже теперь? Он ждёт тебя… он так тоскует, вся та боль, что ты чувствуешь, это… разве твоя боль? Чжи Фуши изогнул бледные губы, замотав головой: — Нет! — Да. — уверенно. — Нет. Нет! — заскулив. — Всё обман! Нет! — Столько прожил, столько судеб загубил, но так и не приблизился к сущности равновесия. Так и не познал людского сострадания. Так и не познал мудрости. Что может быть невыносимее, чем тоска и скорбь слуги по его господину, а, Чжи Фуши? — Нет… — скуляще хныкая. — нет… — Тоска господина по его слуге. Кто для кого родился, ты или он? Столько лет прожил, но так и не понял, что боль, которую испытывает слуга, напрямую связана с болью, испытываемой его господином. — Он исчез… его больше нет… это боль слуги утратившего своего господина… люди забрали у меня господина… — Твоё место не здесь. Чжи Фуши, пойми, твоё место давно не здесь. Тебя не должно существовать. Ты не должен больше здесь жить. Этот мир больше не твой. Он даже не был твоим, когда ты его уничтожил. Сколько ты намерен уничтожить ещё, прежде чем понять, что место слуги рядом с его господином? — Ты забрал всё?.. — Моё духовное оружие не забирает воспоминания, глупое создание… — Это мои… отдай их… пожалуйста… это мои… — Теперь они наши. Повторю, что ты намерен делать теперь, когда окунул это страдающее от рождения и, теперь до забвения, дитя, в такую пучину, из которой ему и во веки веков, не выбраться? Что же ты намерен делать теперь? — сжав шею, принимая промежуточный облик, стерший абсолютно все черты, делая этого человека безликим. — Что ты намерен делать теперь, уничтожив внутренне того, кого должен по своей сути, оберегать? — Я… не… хотел… ему… зла… никогда… не хотел… — качая головой. — …причинять боль на…намеренно… он не мой враг… это дитя, мне не враг… у меня… нет к нему обид… но… почему… почему это только моя трагедия? Бэй Юй щёлкнул челюстями, когда из напуганных глаз полились вязкие, кровавые слёзы. — Но ты причинил. — выпустив энергию, погружая в небытие вновь.