Начало весны. Личунь.

— Ты что здесь делаешь? Даже не закончив оборачиваться на приятный голос, высматривающая в колодце ведро, Цао Шао, со всей искренностью ответила: — Не могу найти правильную дорогу! Увидев юношу, на её лице проявилась мягкость и расцвела нежная улыбка. — Куда лежит твоя дорога? — Тебя здесь обижают? Взгляд, каким на неё смотрел этот мальчишка, стал таким, что от него захотелось спрятаться. Цао Шао указала на щёку и он коснулся своей, после взглянув на ладонь. — Это не моя кровь. Склонившись, поднеся руку к уголку рта, Цао Шао, словно делясь секретом, прошептала на ухо: — Если обижают, расскажи старшей сестре, а она пожалуется Главе ордена. — Он скоро сдохнет. Перестав улыбаться, Цао Шао медленно выпрямилась. — Старость сожрёт. Весь орден провонял дерьмом, ведь все эти вонючие старики здесь шастают. Радуются скорой кончине и думают, что заграбастают себе не только орден, но и дочку старика, когда самим на роду написано через пару месяцев не далеко от его могилы лечь. — прыснув, пнув железное ведёрко у лавочки и переступив с ноги на ногу. — Когда они собираются по вечерам и пьют чай, невыносимо находиться в столовой, такой запашок стоит, словно недавно прошло стадо и понаоставляло кучек дерьма. На них смотришь: кожа цвета коровьего дерьма, такая же тёплая и покрытая корочками застарелости, как и полусвежие кучки коровьего дерьма, и запах такой же, запах коровьего дерьма. — заведя руки за спину. — Они действительно надеются, что старый Глава повредился рассудком и отдаст им свою дочку? Если этот старикан так сделает – вместо безразличия, только обрадуюсь его смерти. — … — Погань обыкновенная, а не высшие мира сего. Ей только исполнилось двадцать, а им перевалило за сто двадцать. Блевать охота аж. — Почему это тебя так волнует? Ты в неё влюблён? — справившись с оторопью. — Чего? — вновь прыснув. — Я её даже не знаю. — со скривившимся лицом. — Моей любви недостойна обычная девчонка. Я не был рожден для такого. У меня свой путь. — … Он уже снова открыл рот, но его опередили. — А что тогда, Главой ордена стать хочешь? Рождён для великих побед, слияний, стремлений и выполненных целей? Или может вообще для спасения мира? Ветер играл со спадающими на плечо, собранными в низкий хвост, длинными, доходящими до линии пояса волосами, слегка развевая. Юноша покрутил у виска. — Мне такого дерьма и даром не надо. Я здесь вообще быть не хочу. Я бы жил где нибудь на отшибе мира в густом лесу, как отшельник, и главное, чтобы дом мой ни одна погань не могла не только найти, но и приблизиться и на тысячу ли. — А чего же тогда так заботит? — Ты что привязалась, ответ на вопрос дашь или я пойду? Тебе помощь нужна или мне? — Старшая сестра искала Главу, он ведь живёт здесь, в Сосновой роще? Блуждаю, блуждаю, а не могу найти. Все дома пустые и никого нет. Ни одного старейшины. — Ты почему не на занятиях, девчонка? От услышанного бледность Цао Шао вмиг сошла, она раскраснелась, а потом заливисто засмеялась. От этого смеха даже повзлетали воркующие на ветках птицы. — … — Ненормальная. Уходи отсюда, но вечером после занятий приходи к тому дому. — кивком указав на самый последний из верениц одноэтажных зданий. Цао Шао завела чёрную прядку за ухо и кокетливо захлопав густыми ресницами, поинтересовалась, вскинув высоко подбородок: — Это приглашение на свидание? Так сразу уединиться… так пленила? Боюсь обо мне поползут не самые лестные слухи. Он поджал алые губы с выражением на лице «Что ты вообще несёшь?..» — Моё сердце уже занято. И там никогда не могло быть места для тебя, девчонка. — Сколько тебе лет, мальчик? Четырнадцать? — Скоро будет двадцать. Карие глаза в изумлении округлились. Теперь Цао Шао по-настоящему залилась пунцем от смущения. — Ты плохо питаешься? — Может ещё спросишь сколько раз в день я по нужде хожу? Цвет древесной коры, консистенция плотная. Утром и вечером. Если съем какую-нибудь дрянь, могу и три раза, но там уже не так просто, но быстро. — А-а-а, у тебя не цельное ядро?? — Не знаю, мочусь наверное раза три, зависит от того, сколько выпью. — поковырявшись в ушах, после вытерев воображаемую серу о халат. И если до этого Цао Шао просто рассмешили, то сейчас она зашлась в безудержном хохоте. Через пару минут у неё даже закололо в боку. Она поняла, что этот человек решил таким образом проучить её за бестактность. Время шло, а та всё смеялась и смеялась, пока на неё смотрели с каменным лицом, поэтому он поднял палку и принялся Цао Шао прогонять, слегка подталкивая, но не касаясь тела, а захватывая только полы лёгких одеяний цвета пожухлой травы. Наверное, если бы не подоспевший вовремя Чжуай Ши, разрезавший округу своим низким, но звучным голосом, Цао Шао стала бы первой в мире заклинательницей, помершей со смеху. — Чжи! Фу! Ши! — ещё и порычав от досады. — Радость моя ненаглядная! Боль ты моя головная! — стремительно спускаясь со склона. Подбежав, он забрал орудие преступления и подтащив Чжи Фуши к себе, мягко приобнял: — Шимэй, прошу прощения за моего несносного шиди! Только не жалуйтесь Главе, иначе его точно вышвырнут даже несмотря на лекарские навыки! Даже несмотря на талант! — со всей любовью и преданностью, а главное, с облегчением, хоть и быстро погладив по голове провинившегося. — Мы уже уходим! До свидания, прекрасница! — откланявшись, мужчина опустился ладонью к затылку Чжи Фуши, сделав за того не менее пяти поклонов. Всё, что осталось теперь какой-то перепуганной Цао Шао, так это проводить стремительно ушедших застывшим взглядом и потереть всё ещё покалывающий бок. *** — Ну и зачем ты это натворил? — Ничего особенного я не творил. — блекло. — Чжи Фуши-и-и-и… — заскулив, устало спрятав лицо в ладонях от безысходности. — Посметь публично высмеивать моего господина? Пф… маленькая месть этого маленького человека – меньшее, что эта падаль заслужила. — Луна ты моя озаряющая, избить палкой до крови своего старшего, это по-твоему, маленькая месть? Да как у тебя рука поднялась? — Всего лишь отомстил за его червивый язык. — разглядывая половицы и выкручивая себе пальцы. С грустью на сердце Чжуай Ши нахмурился. — Чжи Фуши-и-и-и… — не переставая расстраиваться всё пуще. — Если честно, я хотел ему его вырвать. В душе сожалею что сдержался. — Чжи Фуши-и-и-и, с каждым услышанным словом, ты меня всё больше подталкиваешь к виселице! Да я уже на подставке! Чжи Фуши, до этого стоявший с опущенной головой, позволил себе сесть рядышком после того как его подозвали, в кресло, к этому тёплому и душой и телом, созданию. — Пусть знает, на кого не следует открывать свой тухлый рот… — Чжи Фуши. — наигранно захныкав. — Глава всего лишь сделал мне замечание, даже не оскорбил, а ты… сорвался так… За окном, мягко, но звучно щебетали птицы, вдалеке журчала быстрая река и крякали утки, наверное, соревнуясь с квакающими лягушками, желая забрать себе первое место по громкости. — А где вы были? — когда прислонили к груди. До этого совсем не стесняясь, Чжуай Ши вдохнул его запах. — М? — поцеловав в макушку это несущее отмщение за любую мелочь существо, сетуя на свою судьбу. — Где были целый день сегодня. Меня отстранили от занятий. Я не знаю где вы были. Так долго. Меня одолела печаль. — крепко обняв за талию, вдыхая горько-холодный, смолистый аромат исходящий от этого человека. — Да по лесу гуляли. — разбирая тому спутанные пряди, не приминув каждую при этом поцеловать. — Ничего особенного. — С ним? С Ци Цзыди. — Да. — поджав губы. — В одиночку? — Если бы моя птица ненаслышимая не сорвалась, её бы не отстранили от занятий. — вздохнув. — И мне бы не пришлось думать во время сбора ягод и грибов, что с ней теперь будет. — А что со мной может быть? Изобьёт да и всё. Впервые что ли… За какие грехи ему это в предназначенные досталось? Мой дядя мягок… очень мягок и слаб… душой и телом… и зачем только показал ему свою сущность? Бессмертие получил, а продолжает вести себя со своим Королём так высокомерно? Ну и погань… одним словом – человек. — Чжи Фуши... — быстро сморгнув слёзы, лишь бы их не увидели. — Мой рот и впрямь выгребная яма? Чжуай Ши тяжело вздохнул и шмыгнув носом, взял того за лицо, направив к себе. Он улыбнулся с ярко выраженного расстройства, читающегося в этих любимых глазах, и от всего сердца сказал лишённое всякой лжи «Да». — Дядя теперь наша семья. Понимаю твои чувства, но такой он человек. Мы приняли его, потому что он принял нас. — Известно мне, что таким поведением глава Падаль хочет обломить острие моей якобы ядовитой иголки, дабы она не травила. Так что… — хмурясь. — Ну и ладно, главное ведь, что не издевается над дядей, а даже любит. На меня… плевать. Перетерплю. Человек он и… познав бессмертие, останется человеком. — Он тяжёлый, но не плохой. Он… тяжело переживает возвращение дяди Чжи, это не оправдание… Чжи Фуши... но… — Я не хочу вашей болезни, мой Великий Господин. Алые глаза с такими же алыми кончиками век сощурились. — Разве могу я болеть, когда у меня есть ты, моё лекарство от любой боли и от любого недуга? Целитель мой Великий, радость всех матерей у чьих деток развилась хворь. Сколько же детей ты спас, лекарь Чжи? А ведь тебе только только будет двадцать… сколько же судеб ты сбережёшь? Хоть один из орденов может похвастаться таким лекарем, как наш? Слава о тебе гремит как гром в шторм. Мой Чжи Фуши, благодаря тебе всё изменится. Благодаря тебе, всё станет хорошо. Ты родился не только для того, чтобы осчастливить меня, но и чтобы смешать чёрное и белое. — … Зажмурившийся Чжи Фуши вернулся на грудь, зарывшись в чужих одеждах. Ему очень нравилось быть в этих объятиях, как и очень нравилось обнимать. — Поспите сегодня со мной, господин? — Чжи Фуши смог только выдавить эту фразу нормальным голосом, как тут же затрясся в тихом плаче. — Эй… нежность моя? — Ночь рождения… скоро… — судорожно всхлипнув, скуля. — Эй… а ну… прекрати об этом тревожиться… прекрати или я буду плакать вместе с тобой. Чжи Фуши… — уже надломленно. — Чжи Фуши… Чжи Фуши, я могу вытерпеть любую боль, но только не твою… Чжи Фуши… Чжи Фуши, так больно плакать… так больно тебе болеть… — Лучше бы я был Правителем… лучше бы… лучше бы я…. тогда… тогда вам не приходилось бы это проживать… лучше бы я… — А я твоим предназначенным? — со всей лаской. — Мг. Защищал бы вас... Любил... Жил вами… Вы были бы самым счастливым человеком на свете, и я, потому что у меня были бы… — Чжи Фуши, но тогда я бы плакал так горько как и ты, и тоже желал бы забрать твою участь себе… — Я бы сказал: Чжуай Ши, если эта боль это плата за вас, я буду ежедневно её испытывать. И еженощно. Даже если мне сказали бы, что в одном дне я могу видеть вас и быть с вами только час, а в остатке страдать, я бы… поблагодарил судьбу за то, что меня наградила вами. — Чжи Фуши… — приподняв за подбородок. — Я всё ради вас вытерплю. Даже не думайте чувствовать вину, даже не думайте об этом. Я буду страдать вечность, но только если это позволит чувствовать вам себя лучше. — Чжи Фуши… ты… ты бы… разве тебе хватило бы? — с какой-то лукавостью в потемневшем алом взоре. — Чего? — Часа в день. Ты бы за этот час только на эту судьбу и ругался, что не даёт тебе побольше времени быть со мной. — теперь печально улыбаясь. — Разве не знаю я тебя? Знаю я тебя, знаю… За эти пять лет я узнал тебя достаточно. — Мои чувства к вам… Чжуай Ши склонился, робко поцеловав в нижнюю губу, а потом поднял заполненный желанием взгляд: — Ты моя награда, Чжи Фуши. Твои касания, поцелуи… чувства и любовь… как же ты мне нравишься, Чжи Фуши… — Я же… ваша головная боль. — Ты моя награда. Ты моя любовь. — Чжуай Ши, можете идти. — после ещё одного поцелуя, только теперь в верхнюю. — Куда это? — Вы не переодевались, идите, куда хотели. Не стану вас задерживать. — … — Я же чувствую, как оно болит. Идите. Ведь ваша радость – моя радость. Ваша боль – моя боль. Ваше счастье – моё счастье. Ваша новая любовь… — обронив слезу. — ...моя любовь. — Я приду спать к тебе, жажда моя. — огладив щёку. — Как же мне невыносимо без тебя, Чжи Фуши. Как же я грущу. Веди себя хорошо, и мы не будем разлучаться даже на миг. Чжи Фуши в слезливой улыбке кивнул. — Я исправлюсь ради вас. Я это сделаю. Стану мягче. — Как только все лягут спать, я приду к тебе. Согласен? — Буду ждать. — спрятав трясущиеся руки в широких рукавах. — А как вернёмся домой – как и раньше всегда будем спать вместе. Всегда. Как этот Чжуай Ши выглядит? — встав и осмотрев себя. — Как не знавший холодов, награждённый вечным солнцем, цветущий хвойный лес. — Правда могу понравиться ему? — Необычайно красив. Во всей полноте красив. В моих глазах нет никого любимее вас. Взгляд моего брата, а он мой брат, ведь он предназначен вам, на вас, не может быть другим. Уверен, он разделяет со мной любование вами. Чжуай Ши сощурился и согнувшись, поцеловав того в лоб, поклонился: — Ты моя самая любимая головная боль. Всегда будешь самыми любимым и милым. Самым-самым. Ты мой, Чжи Фуши, а я твой. Я всегда твой. Ты всегда мой. — Вы только что назвали того, чей рот выгребная яма, милым? — Со мной ты очень.очень милый. Сегодня ночью, Чжи Фуши. — подмигнув, исчезнув в чёрно-алой, такой же, как и его одеяния, мгле. Почувствовав чужое приближение, словно специально дожидавшегося, пока он останется один, Чжи Фуши поднял с пола палку прежде чем дверь распахнулась, почти вылетев с петель. — Маленькая падаль! — Только подойди и я тебе её в глотку запихну. — Чжи Фуши!! — грузно наступая, оставляя за собой шлейф чернеющей ци. — Ты представляешь что станет с нашей репутацией если по этому дерьмовому ордену разлетится весть, что тёмный ученик избил своего Главу?! — Язык себе отрежь. — делая вид, что совсем не боится. — Я тебе его отрежу, гниль древесная! Отрежу и съем! — Да попробуй, подойди. Что ты стоишь там? Уже не такой бесстрашный? Оказывается не так весело когда дают отпор? — Я жалел тебя, но теперь не стану. — в его руке затрещал собравшийся из чёрно-алых сгустков ци кнут. — Ха-ха… — прыснув. — Ваша жалость… да… поистине… олицетворяющая всю вашу суть. Эй, человек, это я тебя жалел. Пугая кого-то, убедись, что у тебя достаточно грозный вид, сними свою дряную повязку, может тогда я и испугаюсь такого уродца. — Дикарь, ты хуже животного! Мерзкая тварь! — Но чужая внешность не у меня. — … Чжи Фуши, на чьём лице играла вызывающая ухмылка, так с ней и остался, даже после того, как к нему окончательно подошли нависнув. Даже после того, как холодная рука вцепилась в его подбородок, тот также надменно взирал снизу вверх. Без толики видимого страха. Этот человек умел казаться бесстрашным настолько, что если бы ему пришлось выйти одному против неисчислимого множества жнецов, те бы, обманувшись этим притаившимся видом, наверняка, сочли бы его своим повелителем. — Колоть человека намеренно, зная, что здесь загноившаяся рана, строить из себя невежественного ублюдка, насмехающегося над чужой трагедией, Чжи Фуши, это правда то, каким тебе надо быть со мной? — Это только ваша рана. Не моя. Я зеркало. Во мне вы видите то, каким вас видят другие. Получил рану? Значит заслужил. Вся твоя боль в этом мире заслужена. Ты человек, а значит, переродился. Боль это наказание за грехи. — как всегда выдумывая полную чушь. Мужчина выпрямился и отстранил руку, окинув убранное до блеска помещение, справляясь с накатившей волной гнева, он уже развернулся, чтобы уйти, ведь понимал, что ещё хоть слово и не сдержится, как в тот же момент и передумал, со всей силы ударив мгновенно утонувшего в раздумьях, потирающего онемевший от хватки подбородок Чжи Фуши ногой в грудь, в который раз не давая из-за своей вспыльчивости прорасти сажаемому семени, ломая ребро. От чужой неистовости юноша пролетел к стене, сшибая всё до неё встреченное. Мужчина даже не дрогнул, как и не познал и капли сочувствия. — Гнилая тварь, до ночи вылечишься, а потом хорошенько ублажи своего Короля, неисправимый выродок. — запечатав в закрывающем всю боль барьере, не дав тем самым мучениям добраться до того, кто держит нить на другой стороне. Подойдя и схватив за хвост захлебывающегося в собственной крови, ещё и рубанул волной ци, волосы. — Кто блять больше жертвует стелясь под этих белых ублюдков, ты, ебучий мальчишка, неспособный принять иерархию в этом злоебучем мире, или я, отринувший свою ненависть, гордость, устои и возможность умереть? Да, блять, продолжай его восхвалять, продолжай выделять, и его разорвут, и клочка не останется. Разорвут как и тварей в Священном лесу. Бля, Чжи Фуши, если ты такой тупой, то рой ему могилу своим пьедесталом и желанием чтобы ему ноги целовали и боялись посмотреть. Делай это. Делай. А потом я посмотрю, с чем же ты останешься. Чжуай Ши хрупче стекла, если он разобьётся, его никто не соберет. Всё что ему подвластно, так это терпеть боль рождения, это всё, на что он способен! Так нахуя эту вазу ставить на виду? Ума совсем нет? Даже ёбаный слуга не соберёт. Даже ты, гниль. Больно? Спасибо, что разделил боль моей утраты со мной, трухлявый пенёк, блять. Нахуя тебя жалеть вообще раз ты способен жалеть только беззащитных? Другим не бывает хуёво, Чжи Фуши, а?! — вглядываясь. — Ты лучше всех знаешь насколько он слаб, а смеешь обвинять в том, что я забрал его место?! Как же ты туп! Это не я не принимаю твоего Короля, а ты не принимаешь свои мозги! Ебучий бездарь! Взор чёрно-алых, таких же, как и у человека над ним глаз, застлала кровавая пелена. — Ты не думал раз умеешь пользоваться штукой между ног, то пора взрослеть?! Чжи Фуши, держи свой гнилой рот полным говна сомкнутым и не раскрывай, хули ты постоянно его вычищаешь? Либо всегда держи рот закрытым либо вырезай ежедневно язык, потому что взрослеть ты не собираешься, даже через тысячу лет, Чжи Фуши, ты останешься таким же недоразвитым. Даже через тысячу лет. Повзрослей уже, сколько из тебя мне дурь выбивать?! Начни уже разделять с кем можно собачиться, а с кем нет. Кому можно показывать себя настоящего, а кому нет. Не применишь фальшь? Блять, да хули с тобой вообще разговаривать… — ещё и плюнув напоследок. — Только силы тратить… Чжи Фуши, ну ты сука как обычно, и без того выблядское настроение изъебал. — швырнув в стену попавшую на глаза пиалу с изображенными на ней карпами, которую сам же и подарил. *** — Это ты, Лекарь Чжи? Сидевший на берегу реки, обнимающий коленки юноша, немного обернулся, приподняв голову, выглянув из под капюшона. — Не называй меня так. Цао Шао с осторожностью опустилась рядом, приняв точно такую же позу. — Сяо Фуши-эр? — когда тот вернулся к разглядыванию противоположного берега. Он цыкнул и вздохнув, тихо произнёс: — Моё имя Хэ Цзинхэ. — А я Шао Цао. — Мне неинтересно как тебя зовут. — Ты заболел? — смотря на распростёршиеся с нижних век аж до середины щёк, глубокие, походящие на впадины, багровые синяки. — Я просто плакал. — взглянув в глаза. — Моя кожа слишком тонкая и чувствительная. Цао Шао перестала улыбаться, разглядев этот ужас, а иначе его не назовёшь, полностью и вблизи. — Чжи Фуши – имя для семьи, да? Он ничего не ответил, приступив к потухшему осматриванию ребящей от ветра воды, очень надеясь, что его оставят в покое, но вот в планы Цао Шао чужие надежды совсем не входили. — Тебя обидели, поэтому? Тебя всё таки бьют? — Ты почему таскаешься сюда по ночам? Если учителя увидят, думаешь, легко отделаешься? — До того, как в Сосновую рощу поселили орден Чжичжэ, я часто тут бывала. Теперь куда реже. Я тоскую по этому месту. Сердце просится. — Где твои соученицы? Все девчонки вечно таскаются гроздьями, а ты чего одна? Цао Шао принялась корябать попавшую в поле зрения зацепку на своих одеяниях, решив тоже отвечать только на то что удобно, но надолго ей выдержки не хватило, потому что Чжи Фуши больше и не собирался ничего спрашивать. — Ты красивый. Юноша выпрямился, и, теперь нахмурившись, опять заглянул в карие глаза, но Цао Шао опередила: — А я уродливая? Он вскинул прямые брови: — Девчонка как девчонка. Глаза острые, губы красные, волосы чёрные, кожа бледная. Что за мысли? — Интересно твоё мнение. — Сначала я был мальчишкой с недоразвитым ядром, но стоило мне замахнуться на тебя палкой, а тебе узнать возраст и навыки, так в женихи уже гожусь? У вас ведь это в порядке, избиения, от того заводит и такие люди уже кажутся родными? Так вот, я не светлый заклинатель. Я не из твоих. Цао Шао прыснула. — Я и правда ищу себе мужа. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — И к чему поиски? — Родители настаивают. — Они считаются с твоим мнением? — Бывает. — кивнув. — Часто бывает. — Твои родители имеют вес в этом мире? — Имеется. — обрадовавшись расспросам. — Смотри за стариков не выходи. — опять вернувшись к излюбленному совету. — Почему у вас такое ещё поощряется, почему разрешается? — Ты и впрямь не знаешь почему? — В ордене Чжичжэ старикам запрещено брать себе в жёны молодых. Почему у демонских ублюдков мораль чище, чем у небесных посланников? Почему они не рвутся за укреплением положения, властью, и прочими негодностями? — Если бы они не рвались за укреплением положения, был бы ты здесь, на территории ордена Цижуюэ? — Ты и впрямь не знаешь причину моего нахождения здесь? Думаешь нам нужна власть? — скривившись от омерзения. — Гонения людей с тёмным ядром – это твоя причина. Вот и у людей, которые могут как отдать дочерей, так и взять в жены молодых, есть свои причины. У каждого есть свои причины. Всегда. — Какая у них причина помимо похоти и власти? — Может, защита? — И что, хочешь под крыло к старику, чтобы защищал? Разве приятно когда тебя трогает тот, кто мог бы быть твоим дедом или отцом? Дура ты, раз даже не задумываешься и принимаешь. — Что у тебя за зацикленность на этом такая? Твой отец – старик? — Мне противно от нахождения здесь. Мне противны эти люди. — Лекарь Хэ Цзинхэ, почему ты плакал? — Ученица Шао Цао, что ты ко мне прицепилась? Трогать я тебя не буду, сказал же. — Ты о чём это? — увлеченно следя за выпрыгивающим на середине реки карпом. — Трогать, чтобы тебе стало приятно. — … Он сощурился и чуть наклонившись, резко схватил за волосы, натянув на себя. Цао Шао напряглась, когда к её шее приставили иглу. — Ты идиотка? — увидев самый настоящий испуг в глазах. — Почему идиотка? — мгновенно изменившимся, сдавленным голосом. — Если не ты, тогда твои родители. — отпустив. — Подходить к мужчине ночью, даже если он выглядит как мальчишка, когда рядом никого нет, только идиоты могли воспитать такую идиотку. Дура. Тьфу. Утерев проступившие слёзы, Цао Шао шмыгнула носом, отодвинувшись подальше и прикрывшись накидкой плотнее, провела по шее рукой, всё ещё чувствуя холод и фантомный укол от иглы. — Откуда такая вера в мои слова и мою честь? Я могу наплести что угодно и быть кем угодно, тебе жизнь не дорога? Мучений испытать захотелось? Думаешь все хотят этой связи со светлыми? — Если делать вывод из твоих слов, то мне нужно сидеть дома и даже не пытаться завести с кем нибудь дружбу? — слегка надломленно. — Ты со мной дружить захотела что ли? Почти все мои соученики не хотят здесь находиться, потому что ненавидят вас за ваше многовековое отношение к нам, с чего ты взяла, что я пощажу какую-то девчонку и не захочу отомстить за какую-нибудь давнюю обиду моих предков? Ты хоть знаешь сколько у нас историй о вашей дерьмовой чести и сколько наших трупов на ваших плечах? — А может я старуха, которая охотится на маленьких мальчиков? Что? Не ожидал? Он махнул на неё рукой. — Ты идиотка. Пошла прочь. — Я твоя старшая сестра. — А ну поднимайся и иди домой. — вставая. Цао Шао пришлось повиноваться, но только потому, что её схватили за рукав. — Лекарь Хэ, я пришла поблагодарить вас! — глядя с высоты своего роста на него. — Благодаря вам, выжила моя младшая сестра! Я подошла именно к вам, а не к кому-то! И если кто-то вдруг решит выместить на мне свою обиду и боль, значит такова моя судьба! Чего мне от неё бежать? Это будет только значить что моя смерть была для кого-то важной, и если так надо, то так тому и быть! — Ещё неделю назад ты не знала меня, а сегодня я уже твой благодетель? — поторапливая в кивке на тропу, взбесившись со всего остального. — Где ты живёшь? — А вот и не скажу! Я сама дойду! — Вот и проваливай и не приближайся больше ко мне. Дура и идиотка. Цао Шао затихла, чего нельзя было сказать о пронизывающем, поднявшемся холодном ветре, развевающем чёрные несобраные волосы и тонкие одеяния. Идущего следом Чжи Фуши стало ещё и раздражать постоянное шмыганье, поэтому он снял свою накидку, бросив как раз в обернувшуюся на повороте у густой пихты, тем самым попав прямо в лицо. — Лето кончилось, пора менять свои платья на более тёплые. Она швырнула в обратку. — Я не замёрзла, а просто плакала! — … Когда та спустилась со склона, Чжи Фуши подождал, пока расстояние позволит, и тоже спустился и шёл ещё очень долго, потратив на дорогу более получаса, отступив у секции, разделяющей женскую и мужскую территории, но уйдя только, когда прошло ещё десять минут. *** — Что ты здесь делаешь? В этот раз Цао Шао даже не захотела оборачиваться, узнав этот голос. — Жду Главу Чжичжэ. — Тебе и впрямь сорок? Цао Шао пришлось посмотреть на него. Её глаза округлились. — Что с тобой случилось?! Чжи Фуши потрогал свои волосы. — Наказали за тебя. Мало тебе было лишить меня чести и опозорить за правдивые нравоучения? Теперь чего добиваешься? Моей смерти? В следующий раз скажи что тебя опорочил, у нас за такое сразу смерть. Побледнев, Цао Шао осела на корточки, а Чжи Фуши прыснул, оголив клыки в искренней улыбке. — Да шучу, девчонка. Ты только и делаешь, что прогуливаешь занятия, думаю тебе сорок лет, поэтому ты и ищешь себе мужа. — Что с тобой такое? — Они даже отрасли с прошлой встречи, с чего удивление? Не заметила что ли тогда? — Ты был в капюшоне… — держа руку около быстро бьющегося сердца. — …а когда снял, я ничего и не видела, оттого что плакала. Он протянул ей зелёное яблоко из корзины, всё ещё озаряя этот пасмурный день своей доброй улыбкой. Цао Шао совсем растерялась от заполонившего грудь чувства. — Глава у речки ловит карпов. Либо долго жди, либо долго иди. — Случилось что-то хорошее? — радуясь чужому счастью. Чжи Фуши уселся на лавочку, кивком указав сделать то же самое. — Или ты так рад тому, что на грядущих состязаниях можно выместить на ком нибудь из светлых свою злобу? — Чего? — щурясь от кислоты откушенного яблока. — Я не буду участвовать. — Но лекарям же можно… почему? — Сама же сказала я недоразвитый. — … Цао Шао не стала углубляться в эту тему, боясь теперь обидеть и унизить ненароком. — Я рада, что ты такой. Откусивший половину яблока Чжи Фуши почти что им подавился, ошарашенно посмотрев. Девушка замотала руками: — Я про твоё настроение! Мужчина перестал кашлять, и, дождавшись, пока в горле перестанет першить, съел огрызок вместе с косточками. — Ну что, продвинулись твои поиски? Родители выдвинули женихов? Она кивнула. — Много там стариков? — Ни одного. — Хорошие люди. Либо же властные, обычно такие или наглухо отбитые, либо здравомыслящие, тебе видно повезло. Что с твоим лицом? Цао Шао пожала плечами. — А с животом? Она перестала себя обнимать. — Твои губы бледные. — Просто не красила. — И глаза уже не такие яркие. Дай свою руку. Цао Шао покачала головой. — Ну и ходи бледная как поганка. — … — Думаешь упрашивать буду? — … — Что ты так смотришь, девчонка? Тебе уже двадцать, разрешение от родителей не требуется. Ты уже женщина и сама вправе решать, могут ли к тебе прикасаться мужчины. Я лекарь. — А может я беременна и скрываю это? — … Чёрно-алый взор стал предельно серьёзным и изучающим. — В твоём лоне есть дитя, поэтому таскаешься за Главой, чтобы помог избавиться? И если до этого Цао Шао была бледная, то теперь цвет её кожи слился с цветом верхней зелёной накидки. — Руку дай. — требуя как взглядом, так и тоном. Цао Шао резко увернулась, когда её пожелали схватить, но Чжи Фуши, неодобрительно цыкнув, просто ухватился за другую руку, слабо сдавив запястье и принявшись вслушиваться. — Дура. — с каким-то отвращением откинув спустя пять минут. Цао Шао всё это время делающая вид, что вот-вот заплачет, расхохоталась каким то низким, грудным смехом. — Я отравилась! — Идиотка. Всё настроение испоганила. Не хочу тебя видеть. — взяв корзину и уйдя в дом. Она посидела ещё минуту и уже собралась направиться к реке, как дверь отворили. Цао Шао взглянула на парчовый мешочек. — Оно не только помогает при тошноте и рвоте, но и уменьшает боли у женщин. — У меня есть. — изогнув глаза в улыбке. — Такого нет. — Извини, но один человек напрочь запретил мне иметь какие-либо дела с тёмными. Я не возьму. — Тогда перестань таскаться к Главе. Для тебя он старик. — Мы одногодки, мне тоже сорок. Ты же сам сказал. — … Цао Шао поднялась и забрала всё ещё протягиваемый мешочек. — Спасибо за заботу, лекарь Хэ Цзинхэ. — очень низко поклонившись. — Найди себе уже подруг. — У меня была подруга, но она решила, что я слишком красивая, поэтому облила моё лицо кипятком. Я не очень жалую женскую компанию. — поспешив сбежать. — … Уголок губы Чжи Фуши дёрнулся от перенапряжения. — Ты дура! — крикнув вслед. — До встречи, лекарь Хэ!! — Будь это кипятком, вашему ордену бы не понадобилось искать лекаря способного вывести яд из кожи! Обманщица! — Пока-пока, лекарь Хэ! — И у тебя нет сестры! — таким тоном, словно та этого не знала. Она уже даже не оборачивалась, продолжая хохотать так громко, что у него заболела голова. — И одежду свою я бы сразу же забрал как проводил, в этом не было никакого намёка! Не смей думать об ином и обольщаться! Прекрати выращивать в себе то что я не приму! — Мха-ха-ха-ха-ха! Чжи Фуши сомкнул челюсти от раздражения когда чужой хохот стал злорадным. — А провожал потому что здесь живут одни ублюдки, а ты слабая девчонка, так ещё и дура! — Я живу здесь всю свою жизнь! — Пошла прочь, я даже слышать тебя не могу! Какая же ты назойливая! Ты хуже мухи! — Я пчела, и меня привлёк цветок! Чжи Фуши от оскорбления схватился за палку: — Да пошла ты прочь, нахальная деви́ца! — Мха-ха-ха-ха-ха! Аха-ха-ха-ха-ха! Мха-ха-ха-ха-ха! — … «Дура». — так и не кинув, цыкнув.