Начало весны. Личунь.

— Чжу-ай-Ши-и… — очень ласковым тоном. — Да, непоседливость моя? — так же приятно шелестяще, как и звучит иногда ветер. Ци Цзыди долго глядел на того, кто устроился головой на его ногах, и долго перебирал прямые гладкие пряди, прежде чем с какой-то ребячливостью спросить: — А ты будешь по мне скучать когда я женюсь? Мужчина вздохнул и приоткрыв глаза, слегка развернулся, поймав рвущий всё изнутри притаившийся взгляд. — Конечно, буду. Ожидающий такого же острого, как и лезвие меча на поле битвы, ответа, Ци Цзыди с радостной облегчённостью улыбнулся от этих слов. — Ну конечно будешь, сейчас же ты моя жёнушка. Чжуай Ши не стал ничего говорить, греясь в лучах всё ещё тёплого солнца. Сегодня было ясно, но чересчур ветрено, оттого верхушки могучих деревьев над ними колыхались как тонкие осины. — Чжуай Ши… — склонившись ещё ниже, непреднамеренно дразня обжигающим дыханием. — Да, муж мой прелестный? Ци Цзыди выпрямился, а Чжуай Ши низко рассмеялся. — Пф!... Пха-ха-ха-ха! — разделив чужое веселье мягким смехом. Поморщившись от твёрдости лавочки, Чжуай Ши устроил поудобнее голову. — Чжуай Ши… — пощекотав щёку прядью её же хозяина. — Да, озорство моё? — Теперь твои волосы могут трогать и те, кого ты не любишь? — с застывшей улыбкой. — Почему? — За сегодня ты ни разу не выразил недовольства, а я их все и так и эдак облапал. Не противясь позволяешь и мол-чишь. — Так, может, я люблю тебя? Ци Цзыди не изменился в лице. — Правда? — Мг. — Пф… Чжуай Ши только лишь на мгновение нахмурился. — Чжуай Ши… — Да, разговорчивость моя? — Правда будешь скучать, жёнушка моя? — Да что ты за ребёнок такой? — с весёлой усталостью, когда тот залился хохотом. — Чжуай Ши, будь ты женщиной, я бы всерьёз заинтересовался тобой. Ты куда? — Всё тело затекло. — садясь, растирая ноющий загривок. — Ну-ка, предоставь это дело мастеру. — став разминать плечи. — Я всегда помогаю матери так. — зачем-то оправдавшись на немой вопрос, который ему бы и не задали. — Аккуратнее, прошу. — собрав распущенные волосы и уложив на плечо. Непродолжительное время смотря на Чжуай Ши, Ци Цзыди изрёк сокрушающее: — Демон тебя дери. Мужчина скосил ожидающий объяснения услышанному взор. — Ты это зачем сделал? — Что? — Когда девицы смущаются, они так же делают, твой взгляд и выражение были не как у них, но другими, но всё… всё равно… — супясь. — Ци Цзыди, я убрал их, потому что касаясь плеч, ты тянешь некоторые, и мне неприятно. Почему ты в моих обычных жестах всегда ищешь что-то? — … Ци Цзыди и сам не знал, почему он это делает. — Чжуай Ши, ты выглядишь как мечта многих женщин, если не всех; строгий, сильный, внушающий, и я это про внешность, ну смотря на тебя, такие слова всплывают, глаза у тебя, как и взгляд, велико тяжёлые, от тебя ожидаешь или отстранённости, или, если даёшь улыбку, то веселья, но вот грусть с тобой совсем не вяжется, как будто такие люди как ты не умеют грустить, как будто они всегда в строю и им не позволительно грустить, я… именно про внешность, не знаю как правильнее описать, и вот сейчас ты с такой грустью на лице и убрал свои волосы, ещё и тихо вздохнув, это было слишком возвышенно, как какая-то богиня, которой приходится смиряться с нерадостью творящейся на земле. Это и красиво и трогательно и так по-девичьи. — с полной завороженностью как во взгляде, так и в голосе. — … Ци Цзыди кашлянул, потому что на него стали смотреть так, будто теперь ему требуется срочная помощь, но когда Чжуай Ши сощурился в открытой улыбке, с сердца отлегло, видимо, этот человек был сегодня в хорошем расположении духа, оттого и не грыз его. — Такого мне ещё не говорили. — очень мягко, даже смущённо. — Я выделяюсь, но готов поклясться, за всю свою жизнь ты слышал куда больше слов любезности. — Потому что я располагающь и открыт. Со мной не стесняются делиться чувствами. — похлопав по руке, прося прекратить. — Все живые существа на подсознательном уровне чувствуют, какие бы эмоции они не захотели мне дать, я все заберу, потому что я конечный пункт их пристанища. Ци Цзыди повиновался, он сузил округлые веки, и, сев прямо, искоса посматривал то на Чжуай Ши, то на его руки, пытавшиеся сплести себе на кончике волос подобие косы. — Чжуай Ши. — Да, оторопь моя? — Ты ведь не будешь участвовать? — с обеспокоенностью. Поняв, о чём тот спрашивает, Чжуай Ши закончил попытки занять пальцы и откинулся на спинку скамьи. В алом взоре отразилась подпирающая небо хвоя. — Отчего не буду? — Да что там участвовать? Была бы какая награда стоящая, а так, потехи ради? — А что для тебя достойная награда? — Сложно сказать так сразу. — А ты подумай, друг. — Ну вот, может быть, бессмертие. — Может быть? — мгновенно установив зрительный контакт. — Ну ради такого можно и духовного зверя показать, и тотем, думаю да. — подперев подбородок. — Ты жаждешь бессмертия? — А кто его не жаждет? Лишь простаки и дураки. — Как по мне, напротив, его жаждут лишь простаки и дураки. — Тогда я простак и дурак. — А что если я найду способ для тебя? — О чём ты? — Если я... найду для тебя способ жить вечно, что я получу взамен от тебя? — чуть склонившись в его сторону. — Женюсь на тебе. Сжав губы, Чжуай Ши цыкнул: — Никакой серьёзности. — отстранившись. — Чжуай Ши, глупость задавать такое, что может быть важнее и ценнее, значимее бессмертия? — Много чего. — с печалью. — Поделись своими мыслями. — Семья. Любовь. Счастье. Покой. Свобода. Избавление от душевных и телесных страданий. Нерушимые клятвы. Безопасность. Равновесие. В конце концов истина. — Ожидаемо от тебя. — когда он закончил перечислять. — Ради чего тебе бессмертие? — Да потому что не могу жить сейчас так, как хочу. — А как же ты хочешь жить? — Не так. — не особо желая вдаваться в подробности. — То есть, время для тебя лезвие? — Именно. — А жизнь верёвка? Тебя и впрямь так душит? — Конечно же нет, Чжуай Ши. — совсем уж утратив радость. — И что ты хочешь взамен? — Бессмысленно, ведь бессмертия не существует. Я не смогу найти для тебя способа. — А я уж понадеялся жить когда-нибудь дураком, и дурачиться днями напролёт… Эх… На его бёдра упала иголочка хвои и Чжуай Ши, слушающий шум ветра, вонзил ту себе неглубоко под длинный ноготь: — И что, всерьёз связал себя б с мужчиной? — Не верь так всему что я говорю. Я же болтун. — Даже за бессмертие нет? — Если бы я пошёл на такое, то отринул бы свою суть. Это довольно низко. — Размениваться? — Почтенному мужу быть с мужчиной, это довольно низко и мерзко. — Почему? — Да потому что если мужчину заводит мужчина, это уже не человек, а мусор.— обыденным тоном. — Такие люди недостойны жизни и любви? — вонзая теперь до конца ногтя, содрогнувшись. — Так высоко судить я не берусь, они просто недостойны меня… Чжуай Ши! — наконец заметив и схватив. — Ты что творишь?! Чжуай Ши вырвал руку, вспышка алой ци своим давлением выдавила иголку и он показал невредимый палец, когда его опять схватили. — Что за дела?! — А что? — с такой же суровостью, как и бывавшие иногда на Севере зимы. — Зачем?! — Захотелось. — … Мужчина с издёвкой улыбнулся, почувствовав, как пробирает исходящим от Ци Цзыди холодом. — Почему же ты выделил меня и пожелал даже в представлении найти способ? Все, кому я раньше говорил об этом, или поддерживали в желании бессмертия или упрекали в наивности, ты первый, кто предложил его найти для меня. — почти через каждое слово посматривая на руки. — Чжуай Ши, как же ты не похож на других. Как же не похож. — От дурости ляпнул. Я такой же, как и ты, болтун. — Чжуай Ши, отвечай правдиво. — А что, Ци Цзыди? Ты ведь особенный, ты мой лучший друг. Разве это не нормально, исполнять желания друзей и особенных для себя людей? — Я не верю тебе, ты звучишь лживо. — Не верь. Разве я прошу верить мне? Никогда в жизни я этого не просил. — Ты не считаешь меня своим лучшим другом. Ты сам говорил так быстро этому званию не удостоиться. Ни за что не поверю что Чжуай Ши изменил так быстро своё мнение. — Я ответил на заданный мне вопрос. — А если бы Чжи Фуши вот так в разговоре с тобой обмолвился о желании бессмертия, как бы ты ему ответил? — При чём здесь моё счастье, недоверие моё? — … — Мне интересно. — вздохнув. — Он бы так не сказал. Оно ему не требуется. Ему совсем другое нужно, бессмертие для него ничего не значит, у него другие жизненные ценности. — Как и у тебя? Чжуай Ши кивнул. — Ты всем бы предложил? — подозрительно щурясь. — Нет. Ты не все, Ци Цзыди. Ты совершенно точно не все. — Но Чжи Фуши бы предложил? — Именно. Ци Цзыди и Чжи Фуши стоят очень близко для меня. Утратив настроение окончательно, ещё и догадываясь, что вновь его расстроил, Ци Цзыди тоже опёрся о спинку, сложив руки в замок на груди. На какое-то время мужчина утоп в своих мыслях, даже немного надувшись. — Ци Цзыди. Он повернул голову и совсем не ожидая увидеть улыбки, замер от её глубочайшей, сбивающей с равновесия и всех жизненных путей, красоты. — Ци Цзыди, а ты будешь скучать по мне, когда я женюсь? Так же, как в глаза Чжуай Ши всегда хотелось смотреть, точно так же было и с его приятным, твёрдым голосом, – его всегда хотелось слышать. — … — Или эта новость не возымеет важности, и ты сожжёшь воспоминания обо мне, как и любой мусор? — Чжуай Ши… — осуждающе и потемнев взглядом. Наверное, главным учителем Чжи Фуши и был Чжуай Ши, ведь Чжуай Ши точно так же, как и он, колол в гноящиеся раны. Как в свои, так и в чужие. Точно так же, как красота Чжуай Ши имела способность сбивать с толку, так и он сам умел мастерски поджигать под ногами своими речами торфяную почву, совсем не страшась в подобные моменты, что горению подвергнется и он. — А если замуж выйду? — Чжуай Ши… — мрачнея всё больше. — А если я умру, ты будешь горевать? — Чжуай Ши. — А если исчезну насовсем, ты потеряешь смысл? — Чжуай Ши!! — Не смей осуждать людей за любовь, Ци Цзыди! — охрипло. — Не смей запрещать другим любить! Не смей их осуждать! Какое тебе дело до их любви и осуждения?! Утони в безразличии, но никогда в показном отвращении! Ци Цзыди, не будь таким! Ты же не такой! Чжуай Ши поймал вознамерившуюся нанести ему пощёчину ладонь, но Ци Цзыди не остановился в своём гневе и ударил левой: — Голос на меня не повышай! — жёстко выцедив. Он смотрел как покрасневшие глаза стремительно наполнились слезами, и когда ручеёк скатился, пожелал вытереть следующий, но его оттолкнули и Чжуай Ши сделал это сам, а потом поднялся, взирая тяжестью разве́рзнувшейся боли. — У тебя как у девиц настроение меняется. — выплюнув и тоже встав, не желая, чтобы на него глядели сверху вниз. — Как я посмотрю моя откровенность тоже не особо тебе мила, тебе душу открываешь, а ты видя, как там не прибрано, вымещаешь раздражение нравоучениями. Когда людей зовёшь в гости, знаешь, Чжуай Ши, когда людей зовёшь в гости не ожидаешь, что они будут вот так вот с порога указывать, что мой дом это дом нищего. Каково же мне теперь? Друзья так не поступают. С особенными людьми так не поступают, их превозносят. — А что ты его так запустил, что твои хоромы принимают за лачугу нищего? — Да потому что я нищий душой. Можешь не провожать, дорогу знаю. — Ци Цзыди. — схватив за косу и потянув на себя. — Эй! — ошарашившись поступку. — Так будешь скучать когда я женюсь? — Нет! С чего бы должен? Взгляд Чжуай Ши стал неподвижен: — Мне было неприятно. — объясняя резкую смену настроения. — Если наши мнения различны, ты не смеешь меня в моём обвинять. — Смею. — Не смеешь. — А вот и смею. Куда ты без меня? Я иду к тебе в гости. — Нет. — ухватив за предплечье и остановив. — Почему нет? — … — Нет. — Ци Цзыди, вот так вот уходя от меня, имей в виду, что дня, когда ты сможешь меня увидеть, может больше никогда не настать. Уверен что хочешь уйти? Ци Цзыди совсем перестал понимать Чжуай Ши, как и перестал понимать себя. — Чжуай Ши, ты меня расстроил. — Извини. — Я тебя прощаю, но ты меня расстроил. — А ты меня ударил, я ведь просил больше не бить. — Я расстроился первым, вот и ударил. — Жену свою тоже будешь бить? Отучивайся от этой привычки, Ци Цзыди. — Будь ты моей женой, видимо, постоянно бы тебя колотил. — Расстроил да расстроил, но от мнения своего не откажусь. Не смей осуждать других за любовь. Какой бы никчёмной она для тебя ни была. Что для тебя никчёмно – для других целый мир. — Как смеешь запрещать мне иметь своё мнение? Как смеешь его осуждать? Ты поступаешь как и я, Чжуай Ши, утони в безразличии, но не бросайся осуждением. — Ты всех друзей бьёшь? — Всех. И что, неужто прям так сильно больно? Чжуай Ши выдохнул и медленно кивнул, сказав тихое «больше обидно», на что Ци Цзыди кольнуло совестливой болью. — Дурная привычка. — Мне всё ещё больно. — А я всё ещё расстроен. Чжуай Ши отцепил от себя мужчину и отступил на шаг. — «Братишке» своему не забудь пожаловаться, он тебя уж точно пожалеет и обласкает. — А я никогда ему не жалуюсь, ведь он понимает меня без слов. Даже если захочу скрыть от него свои расстройства и свою боль, у меня ничего не получится. — без капли лжи. — Как-то наши последние встречи только так и заканчиваются. — ... — Чжуай Ши, ты жуткий. Рядом с тобой я тоже становлюсь жутким. И мне не по себе. — Ты бросаешь меня? Ци Цзыди наморщился с глубины чужого тона и боязни во взгляде. «Ладно, понятно чего я к тебе липну, но от меня-то тебе какая польза?» — Да, бросаю. — с вызовом. — Тебе не жаль меня? — А чего я должен тебя жалеть? У тебя целый орден жалеющих тебя, как ни глянь, около нашего Чжуай Ши кто-нибудь да вьётся. Без внимания всеобщий любимчик до самой смерти не останется. Чжуай Ши поджал изогнутые губы. Его незаплетённые волосы развевались за спиной от ветра так же, как и развевалась колышущаяся из-за этого самого ветра, доходящая до колен, ещё не успевшая пожелтеть окончательно, пестрящая позолотой, изумрудная трава. Постояв под пристальным взором, он просто исчез в чёрно-алой мгле, оставив впервые улицезревшего эту картину в полном одиночестве и, даже можно сказать, ужасе. *** Найдя наконец беглеца, Ци Цзыди выкрикнул со всей злостью: — Чжуай Ши! Мужчина стоявший рядом с Чжуай Ши повернул голову, а когда взору Ци Цзыди предстало то, что Чжуай Ши слегка приобнимают за талию, он взбесился вдвойне. — Чжуай Ши, с тобой можно поговорить?! И если раньше Ци Цзыди считал, что нет действа выбешивающей чем липнущий к Чжи Фуши Чжуай Ши, то сейчас он полностью переменил своё мнение, злясь и уязвляясь всё больше, потому что тёмный ублюдок был слишком хорош собой. Высокий, черноглазый, да ещё и поражающий своей тяжеловесной аурой. Он запросто мог посоревноваться в красоте с ним и точно бы забрал побольше голосов, ведь наверняка пленял куда сильнее, чем сам Ци Цзыди. Да и, по всей видимости, был куда нежнее и сдержаннее. Тёмный заклинатель взял прядку чёрных волос и в поклоне поцеловав, попрощался, а Чжуай Ши одарил его всей своей лаской во взгляде, но вот когда алые глаза посмотрели на Ци Цзыди, всё им излучаемое сменилось отрешённостью. — Это кто ещё такой?! Я таких не видел раньше! — когда его даже не удостоили и приветствием, просто пройдя мимо. — А безманерность у вас в роду, я посмотрю. — Тот кто не оставит меня без внимания, Ци Цзыди не захотел меня пожалеть, но как он и сказал, в моём ордене найдутся те, кому до моей боли есть дело. — выглядя и говоря, как изрекающий непоколебимую истину старец. Ци Цзыди сдержал порыв снова ударить по щеке в частности из-за того, что здесь было полно народу. — Ну ты и вертихвостка, Чжуай Ши. — в клыкастой зловещей ухмылке. — Это мой жених. — таким тоном, словно на полном серьёзе. — … — Говори да не заговаривайся. — сжав серебристые одеяния. — А что? В вашем мире разные кланы сходятся в браке, так почему в нашем тёмном такого не может быть? Я один из главных сынов своего ордена, и для укрепления положения тёмных в вашем мире, я пойду на всё. — Что за чушь ты несёшь? Чжуай Ши прыснул, а потом по-настоящему рассмеялся. От этого смеха даже стало легче дышать. — Не до конца продумал, я не умею так быстро выдумывать, будь он светлым, ты бы поверил? Ци Цзыди не стал говорить что из-за своего состояния поверил и сейчас. — Что это было? — Обычный жест для ордена Чжичжэ. Мы так выражаем семейную любовь. — Я про другое. — Ты сказал что бросаешь меня, вот я и расстроился душой, захотев исчезнуть. «...» — Как не приду в Сосновую рощу, около тебя постоянно вьётся кто-то. Всех ты манишь к себе и манишь. — Я нравлюсь этим людям, вот и вьются. Без внимания не остаюсь, если на виду. — Думаю без меня особо не скучаешь при такой общительности. — От чего же? Напротив, до бессонных ночей скучаю. И хоть Ци Цзыди не была ведома дружба в её настоящей ипостаси, ведь друзей у него никогда не было, он понимал, что их отношения с самого первого момента нельзя было подгонять под рамки обычной дружбы. Возможно, он знал, чем это являлось, возможно был глуп, а возможно, его просто устраивало объяснение всему этому тем, что всё происходит именно так, потому что такой Чжуай Ши. Его тянуло к нему, как и сказал Чжи Фуши, из-за возможности быть собой, вот и всё. Ци Цзыди просто хотелось хотя бы ненадолго выдохнуть и жить так, как живётся, а не обдумывать каждый свой шаг и действие, тревожась из-за всего. — Нам осталось два месяца, мы что, так и потратим наше время на всю эту чепуху? Чжуай Ши подошёл к нему со всё той же отрешённостью, как на лице, так и во взгляде, он уложил свою руку Ци Цзыди на светлую щеку, нежно огладив. Испытываемое им было настолько же разрушительно, насколько бывает разрушительна природа в своих неуправляемых для человека стихиях. — Прости меня, обида моя... — с ярко выраженной горечью. — Прости меня... Так же, как и Чжи Фуши перенимал на себя кожу других, так и Чжуай Ши отчего-то возжелал воспитывать этого человека жестокостью, по всей видимости, насмотревшись на Чжэ Цучжэ. — Я планировал остаться сегодня у вас. — глядя в наполняющиеся чувствами, оживающие глаза своими пленёнными. — Правда? — с радостью. — Но думаю, если останусь, то мне сломают руку. Кое-что поняв, Чжуай Ши вновь прыснул, обнажив озаряющую небеса багрянцем заката, влекомую улыбку. — Я ему скажу, не трогать тебя. Он и не тронет. — очень сожалея из-за своих поступков, испытывая сложности в терпении рваной боли в груди. — Кто это был? — начиная немного стесняться от то и дело посылаемых в их сторону взглядов и того, что его продолжали гладить по щеке. — Мой старший брат. — Родной? — В этом ордене все моя родня. — Не жених? Чжуай Ши хмыкнул. — Нет, его сердце уже обвито нитями, и они не мои. Его жена беременна, он был рядом с ней, но прибыл к состязанию, чтобы поддержать меня. — … — Ты звучал так убедительно, что я и впрямь решил, что ты такой же… — Какой же? — застывше. — Неважно. — отняв наконец ладонь. — Извини тоже, я не сдержал слова. — Не бойся, родной мой. Ци Цзыди только начал спокойно дышать, как этот человек просто обнял его, прижав к себе. Мужчина остался стоять столбом. — Простишь меня? — на ухо, чувствуя телом, как неистово бьётся чужое сердце. — Чжуай Ши, ты жуткий. — передёрнув плечами и покрывшись мурашками. — Я знаю. — Ты ужасно, ужасно жуткий. — не сдержавшись и со всей отдачей обняв в ответ, как будто наяву увидев как стремительно уменьшается отведенное им время высыпающееся из песка. — Знаю… — решив посоревноваться и ответив на крепость ещё большей крепостью. — Знаю я, знаю. — Знаю я, знаю! — передразнив и клацнув зубами от желания, которое и озвучить страшно, но именно это и сделав. — Сейчас как покусаю за ухо! Чжуай Ши айкнул и схватился за мочку. — Что ты шипишь? — Я представил, как это больно. Твои клыки такие острые и больше чем мои, это было бы дико больно. — … Ци Цзыди нашёл чем ему можно возгордиться, от того даже подобрел, и, пока все до этого глазеющие отвернулись, чмокнул его в щёку. Теперь настала очередь Чжуай Ши обомлеть. — А я тоже тебя люблю! — объясняя своё поведение. — … — Пф… пха-ха-ха-ха! — Тск… ну ты и… ребёнок. — улыбаясь совсем как влюблённый, познающий впервые взрослые чувства, мальчишка. — Ну и ребёнок же ты, какой же ты лёгкий, Ци Цзыди!.. — вжавшись в объятия, счастливо рассмеявшись. — Такой открытый, делящийся мелочами, умеющий отдавать испытываемое, а не хранить это в залежах, ты и впрямь как ребёнок! Ци Цзыди, ты такой наивный ребёнок! Ты совсем ещё ребёнок! — Но-но-но, моё совершеннолетие уже скоро. — очень хотя его приподнять от земли и покружить. В сердце словно забурлил гейзер, это было и больно, и приятно, Ци Цзыди не смог справиться с чувствами и опять пошёл на поводу своих желаний, с лёгкостью исполнив задуманное. — Ци Цзыди! — ошарашенно, когда поставили обратно. — А? Что? — весь его вид; глаза, выражение, улыбка, всё это искрилось ярче фейерверка во время празднеств, завораживая куда сильнее, чем любые огни восторга в небе. — Что-что? Что? Что? Что? Что-что, Чжуай Ши, что-что? — Ты что это вздумал? — возмущённо, но смеясь. — Да как у тебя силы хватило?! — Да ты весишь меньше любой девицы. — переступая с ноги на ногу и ходя по кругу, обнимая до безманерного непозволения крепко. — Что за чушь! Я неподъёмный, как лес! — А я силач! Не то, что твой задохлик и пугач! Ха-ха-ха! Ци Цзыди и сильный, и клыки у него больше! Какой же он выдающийся! Так ещё и красавчик! Пфф! Пха-ха-ха-ха! Чжуай Ши, я так хочу, чтобы эти дни никогда не заканчивались, как же мне легко с тобой! Как же мне нравится! Наша встреча это точно судьба! По-другому не могло быть! Ха-ха-ха! *** Вылив воды из ковша на чёрные бархатные волосы, Чжи Фуши, убрав пряди на одну сторону, коснулся губами горячей, обнажившейся шеи, думая, как ценен этот момент, являющийся для него обыденностью, на что сонный Чжуай Ши, не открывая глаз, расплылся в улыбке. — Что сказала госпожа Цао? — произнёс, когда цепочка поцелуев обвила, словно украшение. — Ничего… существенного…. — глубоко дыша, повторив прежнее действие, ещё и прильнув после промывки от пены губами к затылку, почти дрожа от чувств. — На ней нет никаких нитей. Она не принадлежит никому и если судить с моих знаний, госпожа Цао обречена на одиночество в этой жизни, обычно такие люди без нитей не стремятся к другим, но госпожа Цао востремилась к тебе. Пожелай она примкнуть к нам, то могла бы родить нам детей. Я очень хочу заботиться о твоём… нет… нашем ребёнке, Чжи Фуши. — задумчиво. — Но всё же, нельзя портить отношения с этим орденом подобными заявлениями и откровениями… такое рано показывать, рано заявлять миру, госпожа не обычный человек, а дочь ордена. На доску выступает время… Чжи Фуши, почему я сначала делаю, а потом думаю? Вечно эта моя забота… — Но ребёнок от человека и вечности не родится. — с озадаченностью, легонько потирая спину мыльным полотенцем. Чжуай Ши повернул голову, глядя играючи. — Когда я сказал, что приму её, ты не понял, что мы заберём госпожу в вечность? — Но ваша вечность только для Ци Цзыди. — обеспокоенно. — Чжи Фуши, в нашей семье есть вечности, для которых эта вечность бремя. — Ах… — с облегчением, хоть и в натянутой улыбке. — За пять лет без вас я бы сошёл с ума. — выдохнув. — Ты ведь был ласков, моя великая нежность? — Мг. — подставляясь под поглаживания. — Но Мой Король, что, если её чувства растворятся? — теперь напротив этого боясь. — Ты так считаешь? — Хочу подарить вам ребёнка. — Ты… — насупившись с того, как быстро это создание меняет из-за него ориентиры. — Я только поделился с тобой, а ты уже этим горишь. Я вижу этот огонь в твоём сердце, Чжи Фуши… — ещё более озадаченно. — Я исполню все ваши желания. — с полной боевой готовностью, мо́я теперь руки. — На самом деле мне страшно принимать участие в создании и привнесии в этот мир ещё одной бесконечной жизни. Жизнь это страдание. В моей незаканчивающейся любви к тебе, разве можно даже сильно любя, зная, как жестока наша жизнь, рождать дитя даже в любви? Разве это не поступок глупости? Я не могу точно знать, что он не будет страдать… мне больно от этого… — Мой Король… вы говорите очень грустные вещи… — В последнее время я… — Наши дети не будут страдать… никогда. Я обещаю… я знаю. Я возьму за это ответственность. Чжуай Ши, поверите мне? — Чжи Фуши… — Совсем скоро мы сольёмся, госпожа Цао родит нам трижды и от каждого. Всех троих я буду беречь, как святыню. Всех троих буду любить так же крепко, как и их родителей. Я чувствую это, чувствую… — Чжи Фуши… — даже покраснев от смущения. — Да, любовь моя? — Чжи Фуши, если бы кто-нибудь нас услышал, мы бы предстали зверьми для которых другие люди стоят только из-за того, что они могут исполнить наши желания. — Но мы вечности… влечение моё… — с печалью в глазах. Чжуай Ши приподнял уголок губы в наморщивании. — Чжи Фуши, я жуток? — Совсем не жуток… — Не бойся меня, нежность моя… — Боюсь опечалить вас. — подлив горячей воды в бочку. — Будь собой, Чжи-Фу-ши. — Хочу быть вашим. — Ты мой. — легонько царапая ноготками загривок. — Только вашим. — Ты только мой. — следя за движениями. — Я всегда буду только вашим. — А я навсегда твой. — Мы не звери, Чжуай Ши. — огладив по контуру ветвистых нитей на щеке, сейчас не скрытых способностью Чжэ Цучжэ. — Неправда, я зверь. — Вы не зверь. — Я жуткий, монстроподобный зверь. От переизбытка чувств Чжи Фуши громко чмокнул его в щёку. — Король мой, как думаешь, не слишком ли я жесток? — Не знаю ни одного случая, где вы были бы жестоки. Вы всегда справедлив. — Так, по-твоему, я справедливый, а не жестокий? — По-моему вы мой. Чжуай Ши разулыбался, щеголяя острыми, выделяющимися, как и весь он сам, клыками. — Чжи Фуши, справедливость родная сестра жестокости. Они близнецы. Знай об этом. — Спасибо за наставления, мой милосердный Король. — поцеловав в хрупкое запястье. — Чжи Фуши… — Страсть – сестра любви? — Не знаю. Чжи Фуши прыснул: — Чжи Фуши возлюбленный Чжуай Ши? — щебеча воркующей птицей, улыбаясь самой счастливой улыбкой и чувствуя себя самым счастливым на свете. — Возжизненный. Я тобой живу. — мягко цапнув его за пальцы. — Мы будем жить друг другом всю нашу вечность? — хоть и зная ответ. — Всю нашу вечность, Чжи Фуши. — распахнув руки, озорно зовя в свои объятия. — Всю нашу вечность! *** Дверь открылась и закрылась. Тёмно-карий взгляд так и продолжил быть застывшим и смотрящим в одну точку на куполообразном потолке. Фэн Хуэю не хотелось болеть, не хотелось перетягивать на себя внимание, не хотелось быть таким видимым, но он ничего не мог поделать со своим отказывающимся принимать пищу желудком, да и вообще с собой после того, как разрезал под давлением обстоятельств свой крепкий панцирь. Поставив таз под кровать, У Лэй сел рядом. — Дядя Чжао сказал, если ты ещё раз выблюешь его еду, он выгонит нас из дома и будем мы жить в будках собак. Смотри, кого я принёс тебе. — осторожно положив кошку на чужой живот. Фэн Хуэй скосил взор на этого вымотанного человека, страшась думать о его внутренней составляющей, но эта скала как всегда, взяв себя в руки, показывала только время от времени царапины, принося такое же, как и всегда, нерушимое чувство спокойствия и надёжности. Понюхав белую рубашку, Акияма фыркнула, и тут же спрыгнула на пол, У Лэй успел только возмутиться, как та умудрилась открыть дверь и выбежать из комнаты. Он распахнул слегка потухшие глаза: — Ах ты какая гадина! Как ты могла его забыть?! — Голова… раскалывается, не шуми. Вообще, уходи. — Чего? Ты чё меня гонишь? — Иди к родным. Я буду спать. — Ты только спал! Спишь и спишь, хоть и болеешь, надо иногда не спать! — Ещё буду. — он закрыл веки, ведь у него не было сил чтобы отвернуться или хотя бы спрятаться в одеяло. — Ты посмотри как у тебя щёки впали. Теперь твои скулы такие же острые, как и ножи дяди Чжао, которыми он свежует шкуры. — Не выдумывай, иди. — сильно хмурясь. — Мне говорить тяжело, а ещё тяжелее упрашивать тебя оставить меня в покое, уходи. Они не видели тебя два года, иди туда, где нужен. Полностью забравшись на кровать, У Лэй улёгся ему на грудь, тягостно выдохнув, жалея, что не кошка, потому что будь он животным, этот человек рядом с ним не испытывал бы что он сейчас испытывает. — … Всё, что мог сделать Фэн Хуэй, так это тихо цыкнуть со своей участи, ему было так же больно от стыда, как, если бы, он горел заживо. То и дело раздающиеся голоса за стеной, словно не давали мужчине забывать, что он никогда не принадлежал подобной обстановке, этот дом полнился жизнью, и хоть за пройденное время он как будто бы привык к такой не одинокой жизни, но лёжа вот так и слыша совсем «чужих» родных, Фэн Хуэй в очередном вердикте с прискорбной правдой осознал, что его присутствие затруднительно лишнее. Опять. Опять и снова. Ему хотелось исчезнуть, хотелось, чтобы его никто не знал, не вспоминал, ему хотелось не существовать не только для всех этих людей, но и для себя. Эта непрекращающаяся боль в груди заставляла чувствовать эти чувства и думать эти мысли. Они изматывали и сводили с ума, буря желания избавиться от этой невыносимости полным исчезновением. Как и всегда раньше. — Сяо Хуэй… Фэн Хуэй промычал, будто от зубной или ушной, нарастающей боли. — Сяо Хуэй, я люблю Ши-гэ. — расстроенно, играясь с пуговицами. «…» — Разве нам не хорошо всем вместе? Мы всегда были родными, всегда... Мы же любим друг друга… — Если ты собрался реветь, иди отсюда, у меня голова болит, говорю же. — Ничего я не собрался. Лэй-гэ не плачет, он делится с тобой переживаниями и чувствами, потому что ты мне очень близок и дорог. Потому что меня больше ничего не заставит молчать, потому что уже молчал достаточно… — Да от тебя жарко, уйди! У Лэй даже вздрогнул от этого шипящего окрика. — … — Время идёт, а ничего не меняется. Меня постоянно гонят от себя люди, которых я люблю. — Время идёт, а ничего не меняется. Меня продолжают не слушать и игнорировать все, кому не лень. Мои просьбы всегда игнорируются, словно меня и не существует, да только я существую. — с прискорбием, хмуря тёмные брови. — У Лэй, если ты продолжишь оставаться здесь, сюда придут люди, мне… — Лэй-гэ знает, тебе неловко под таким вниманием, но они и без меня придут. — С тобой здесь они придут гораздо быстрее. Поэтому уходи. — Но если рядом будет твой гэ, разве ты не будешь чувствовать себя спокойнее? — У Лэй. — устало и очень тихо. — Никуда я не пойду. — отстранившись и сев. — К Ши-гэ меня не пускают, на кухне изводит отец… — растирая лицо. — Иди к Аоки. — Аоки ушёл. — ещё более расстроенно. — Ляо Сяо. — Ляо Сяо с Дун Фэном и Ши-гэ. — Госпожа Дун. — Она с моим отцом, а он изводит меня, как только видит. К тебе ему духа не хватает пока зайти. — У Лэй, меня не просто тошнит, мне хочется выблевать желудок. — Буду с тобой и буду за тобой ухаживать. — тихо прошептав. — Лэй-гэ не впервой, чтобы на него блевали… тем более… тебя нельзя одного оставлять ни при каких обстоятельствах, ты думаешь, почему пока я не очнулся, с тобой кто-то, да был? Потому что ты мог захлебнуться или ещё чего… Сяо Хуэй, они же переживают тоже… как же ты не поймёшь, что ты наша семья? «Вместо того, чтобы добиться желаемого, ты просто тратишь своё время на ненужного меня. Какая же тупость». Вздохнув, мужчина захотел попросить помочь ему поменять позу, но не успел, потому что дверь скрипнула. Пожалев, что не прикинулся до этого момента спящим или без сознания, Фэн Хуэй мысленно хныкнул, но не услышав привычных голосов, напрягся. Фэн Хуэй открыл глаза, когда почувствовал на лбу лёгкое прикосновение, но первым делом его резануло до боли знакомым запахом хвои. Наверное, будь у него силы, он бы пожелал скорее инстинктивно отпрянуть, но тот лишь смотрел на этого человека, боясь дышать. Волосы Хэ Ши были собраны в низкий хвост, и одет он был совсем не так, как раньше, а лишь в один слой, помимо нижних белых, раздельных, смоляных одежд, отчего ощущался совсем незащищённым и замёрзшим. Чёрные нити устремившиеся к глубоким глазам подчеркнули бледность кожи, особенно выделив испещрённые синими венками впадины под веками. Фэн Хуэй даже на мгновение подумал, что с последней их встречи прошло как минимум столетие, не то, что десятилетие, настолько он ощущался другим, но тем не менее, даже если Фэн Хуэй ощутил эту временную яму между ними, она не уняла и совсем не уменьшила чувствуемую им тоску, страдание, гнетущую боль и что-то, что он не мог точно назвать, но оно было слишком навязчивым, и до зуда и трясучки просилось быть услышанным тем, для кого оно предназначалось. — Хэ Ши-гэ… — встав, прошептал У Лэй. Закончивший поверхностное исследование внутреннего моря Фэн Хуэя, Хэ Ши, взглянул в шафрановые глаза своими абсолютно сухими и даже не покрасневшими, а потом скользнул обратно, и, после недолгой паузы, он всё-таки остановил взгляд на тёмно-карем. — Что с вашим здоровьем? Почему так часто болеете? — совсем уж глухо и почти неслышимо, садясь на краешек. У Лэй завязал тесемки на бордовой, висящей на нём, как мешок, рубашке, скрывая участок нагой груди, подходя к Хэ Ши и, когда на него взглянули вновь, он, не сдержавшись, набросился, крепко обняв. — Хэ Ши-гэ! Мужчина обнял в ответ, и похлопав по спине, расправляя ещё и высокий, не туго завязанный, слегка небрежный хвост, указал кивком сесть рядом. Болезненная радость Фэн Хуэя прошла быстро, наверное, он бы пожелал, чтобы вместо этого человека пришёл кто угодно, потому что с теми людьми его ничего не связывало, и хоть ему было стыдно от чужого внимания и присутствия, но это, по крайней мере, было выносимо. Сейчас же Фэн Хуэй хотел своего исчезновения ещё больше, чем час назад. Грызущие мысли и испытываемые эмоции перестали чавкающе хрустеть и хохотать, разом замолчав и отступив, оставив Фэн Хуэя в полном одиночестве, позволившем ему понять, что облегчающая тишина наступила, когда его взяли за руку, сжав двумя своими. — Что тебе приготовить? — склонившись ниже, изучая огрубевшие из-за болезни черты. Мужчина непонимающе хлопал редкими, белоснежными ресницами, страшась открыть рот, ведь в глотке всё выплавляюще жгло. — Что хочешь, то и приготовлю. Даже если хочешь что-нибудь, что сейчас нельзя, говори, милый. Фэн Хуэй покачал головой, со стороны выглядя так, словно его упрашивает не Хэ Ши, а некто, погрузивший в невообразимые страдания не только его, но и всех незнакомых родных, истязатель. — Совсем ничего не хочешь? Совсем аппетита нет? Что же мне делать, как же мне быть? — Он съедает ложку и его сразу выворачивает. — как всегда сдавая. — Его и твой любимый дядя Чжао кормил, и моя мама, госпожа Дун, и наша матушка Шао, даже отец Чжичу, а он всё… Хэ Ши опять взглянул на У Лэя и тот утёр намокшие глаза, широко улыбнувшись, оставив от этой всеобъямляюще тёплой улыбки смотрящему на него глубокий порез на душе. — А тебе что приготовить? Ты почему ничего не ешь, Мо Цзи? — Как… как не ем? — А-Лэй, нельзя ничего не есть, ну ты чего? — и хоть тон Хэ Ши был с ярко выраженным расстройством, его взгляд совсем не менялся и был словно ему не принадлежащим. — Я ем… Почему не ем? Хэ Ши нахмурился и до У Лэя запоздало дошло, чем этого дорогого для него человека, выманили. — Кхм… Чуть-чуть. Чуть-чуть ем. Ну я… это… — начав усиленно шевелить мозгами. — Это… — Сколько вам лет и что за ребячество? — Это Сяо Хуэй тоскует по тебе, вот и болеет. Моему Хэ Ши-гэ же холодно? Можно погрею тебя барьером? — обняв покрепче, боясь, что эта хрупкость растворится прямо в руках. Ничего не ответив, Хэ Ши повернулся к Фэн Хуэю: — Придумал? — Он съест всё, что приготовишь. Потому что Сяо Хуэй любит как ты готовишь, потому что ты вкусно готовишь. — Тогда я… посижу немного… и… — Будет достаточно… сладкой… пшённой… каши. — перебив, прошептал, облизнув пересохшие и потрескавшиеся, закровившие губы. Хэ Ши вскинул аккуратные чёрные брови. В его взгляде, наконец, забрезжил огонёк, хоть и являвшийся бликом от свечи, но всё же, он дал секундное ощущение именно Хэ Ши, ещё не утопшего в окончательной боли. — Как? — Что? — чувствуя, что даже может встать, поэтому Фэн Хуэй это и сделал, приняв сидячее положение самостоятельно. — Я… приготовил… тебе… В дверь постучали и Хэ Ши, осторожно выпустив тёплую ладонь Фэн Хуэя, поднялся. Когда вошёл Ли Дао с подносом, стоявшая за ним Шао Мэй тут же одарила всех в комнате лучезарной, мягкой улыбкой. — Şutar… — потерянно. — Т-твоя ма-ма… — тяня слова и говоря очень медленно, мужчина нахмурился немного, сглотнув. Шао Мэй поспешила договорить: — Блюдо дошло и я предложила твоему первому отцу принести, чтобы каша не покрылась плёнкой. Он не знает чем себя занять, вот я и ищу ему занятия… Ли Дао закивал, благодарно выдохнув. Хэ Ши смотрел какое-то время в карие глаза такого же, как и он, потерянного Ли Дао, и уже хотел сделать шаг навстречу, как Ли Дао отмер. — Țuì de šherda-a-a… — с тоской в будто оживающем взгляде. — Отцу Ли сложно говорить… — семеня за ним. — пока сложно… говорить… я учу его правильно говорить… — шёпотом. — Во-т… yta… пор…ции… — Не только я учу… в перерывах между делами, им занимается и отец Чжичу. Языки путаешь уже… милый. — Я поем, спасибо, вы… господин Хэ, ты можешь отправиться… ты можешь уделить время родным, а я поем… и… лягу спать. Спасибо, извините, что… извините, что… Все, кто находился в комнате, одновременно ощутили ужасно саднящую, ноющую боль этого стыдившегося собственного существования лиса. — …заставляю… переживать. — низко склонив голову. — Извините, пожалуйста, меня за всё, что я делал… Глаза Хэ Ши не увлажнились, но губы побелели, он спохватился: — Вот! Что же я… знакомьтесь! Это мой ţuì de šherda… а это… Хаоюй! Сын рода Хувэй! И У Мо Цзи… Сын змеиного клана! Они… мои… они заботились обо мне и… — забрав поднос. — А это моя raţha şutar… — Спасибо за вашего сына, отец Ли и матушка Шао. Шао Мэй успокаивающе посмотрела на чувствующего неловкость У Лэя. Фэн Хуэй же желал разбить себе голову забыв, что умеет складно мыслить и так же говорить. — Я… посмотрю, как ты поешь… и уйду, Хаоюй. Я… посмотрю… — Мы пойдём поищем отца Чжичу… — коснувшись уголка рукава Ли Дао, потянув к выходу. — С самого утра где-то пропадает, сынок, он так стесняется тебя, даже сильнее чем отец Ли. — подталкивая и подталкивая. Ли Дао болезненно растянул уголки губ, кивнув прежде чем дверь аккуратно закрылась Шао Мэй. Выдохнув, У Лэй поспешил взять себе чашу. — Пшённая каша, а я говорил, вы хорошо понимаете друг друга даже на расстоянии. Хэ Ши душой почувствовал, как ты хочешь эту кашу! — попробов ложечку сладости, тут же замычав от наслаждения. — Её готовило божество… — шмыгнув носом. — Чего плачешь, А-Лэй? — ещё более растерянно. — Это из-за каши, она слишком тёплая. Такое бывает, как от горячей жидкости. — Хэ Ши, я… правда… поем. — попробовав встать, но к сожалению этот человек переоценил свои возможности и никто из двоих даже не успел среагировать, как тот оказался на полу под испуганными взглядами. — Да Сяо Хуэй! — только смогши забрать у Хэ Ши что он собрался уже выкинуть. — Всё… всё в порядке. — сцепив зубы когда его принялись поднимать. — Нормально всё… Хэ Ши, правда нормально! В животе У Лэя словно зашевелились змеи, он почувствовал, что у него дежавю. — Сяо Хуэй, ты маленький ублюдок, у меня с тобой уже как и у дяди Чжао, больное сердце! Ты совсем уже что ли?! Да пожалейте уже меня! Мужчину усадили на кровать и тот зажмурился из-за жгучего чувства. — Я скоро стану таким же седым, как и мой дед! — Вот сюда… к изголовью… поближе… Фэн Хуэй закивал. — Я нашёл сегодня седой волос! Это из-за вас! — А-Лэй… не ругайся… И одеялом прикрою… зубы стучат, замёрз… давай я принесу тебе что нибудь потеплее, или, А-Лэй, согрей его барьером… А-Лэй… — Не надо, м-мне тепло, и… спасибо, Хэ Ши, спасибо, У Лэй. — Твои руки удержат ложку? — Наверное. — снова кивая. — Давай попробуем, если будет сложно, я покормлю тебя, Хаоюй, я уйду, как ты поешь, только больше не вставай, до-договорились? — Хэ Ши-гэ… — А-Лэй, ешь кашу… Остынет же. И не стой, что ты стоя ешь? Садись, А-Лэй… садись. Давай… по-поб-поближе тоже… иди… — Моё сердце сейчас расколется на части. — с набитым ртом. — А-Лэй, тогда я не сейчас уйду… ты почему так… ты почему такой молодой? — А? — От того, что ты такой худой, кажешься… кажешься совсем мальчишкой… А-Лэй… на тебе даже штаны висят… разве… это ужасно… это я так тебя? — Хватит слушать господина У… Ничего я не худой… что за выдумки… Хэ Ши покинул эту комнату не сразу, и даже не вечером. Когда двое поели, он сначала просто молчаливо посидел на кровати, на какое-то время замкнувшись, а потом, придя в себя, попросил у Фэн Хуэя можно ли ему лечь рядом, и когда тот согласился, сгрёб в охапку и не отпускал до самого утра, иногда просыпаясь и говоря У Лэю, чтобы он поел. У Лэй же до самой ночи переплетал по нескольку раз его длинные волосы в маленьких змеек, а услышав, что хозяина кошки, который прибыл справиться о самочувствии их троих, затолкали в дом, пожелав накормить, он, сославшись на срочные дела, таким же образом затолкал такого же боявшегося попадаться на глаза мужчину в комнату, обязав последить сразу за двумя уснувшими, прежде уложив на своё место рядом с Хэ Ши. Конечно же У Лэй и сам не мог долго блуждать, в особенности из-за мучающегося бессонницей господина У Чжэ, который решил заняться очередными нравоучениями, поэтому ему пришлось сбежать обратно, а когда Хасэгава Аоки собрался уйти, сонный змей поделился плохим самочувствием, попросив остаться, даже из-за усталости обругав за поведение, походящее на поведение Фэн Хуэя, совсем забыв, что этот человек его старше, ещё и нацепив на него амулет, сделанный Фэн Хуэем, но не свой, а тот, который давно припрятал для этого дракона. ————————— Маленький театр: — Ну?! — Я хотел его отвлечь… — слишком уж пристыженно. — Сэцуко выглядел озабоченно, напряжённо и печально, я решил, как старший, взять заботу о нём в это непростое время для всех нас, на себя, потому что увидел, что на него никто не обращает внимания, но… — Походом в священный лес?! — Ци Гуань почти что брызжил слюной, как бешенный, непрекращающе лающий зверь увидевший чужаков. — Не в священный лес, а на обход… — Да пошёл ты нахер со своим обходом! — Прекрати орать на моего ученика. — довольно сдержанно для его внутреннего состояния, в частности из-за ребёнка на руках. Прихрамывая, Ци Гуань подошёл к хмурому Вэйянь Цину, сквозь зубы рыча: — А пусть он херню не предлагает! Обход! Какой нахер обход?! Вы куда его тащить собрались?! Ума совсем нет, а?! Ему только будет четырнадцать! Какой ему обход?! У него ни зверя, ни оружия! Какой нахер обход! — А ты на моего ученика не ори, на своих ори. — зловеще, отпихнув плечом. Чжао Фухуа поспешил подхватить чуть не упавшего без трости Ци Гуаня, оттащив на пол чжана подальше от ещё одного бешенного пса, находящегося, слава богу, на цепи. — Э-э-эй! Вы совесть поимейте! Цин Ци, голову охлади! А ты!.. — взглянув в карие глаза, уколовшись с мелькнувшей обиды. — Какой нахер обход? Подойдя с опущенной головой, Сэцуко подал мужчине трость. — Сэцуко! Хочешь на обход? — Да какой нахер обход?! — ударив кончиком трости по полу. — Иди на улицу, у собак спроси, на какой блять, тебе обход! Что ты гавчешь?! Ци Гуань переменился в лице, а Чжао Фухуа мысленно взвыл. — Эй… — А ну заткнулись оба! — от его окрика вздрогнули почти все присутствующие в комнате, кроме Ци Гуаня и Вэйянь Цина. — Вы что устроили?! — Сэцуко. — выдавил Ци Гуань. Юноша посмотрел на него. — Ты хочешь на обход?! — с издёвкой, тоненьким голосом. Он неуверенно отрицательно мотнул. — Чжао-гэ! Никуда он не хочет! — Всё! Решено! Мы все вместе идём на обход и точка! — Нет! Не хочет! Сэцуко не хочет! Правитель вас всех дери! Да никуда я его не пущу! Вы бошкой что ли тут все от нечего делать по углам бьётесь?! Никуда не пущу! — трясясь гневом. Направляющийся на второй этаж из соседней комнаты Чжичу Сы, подошёл к столпившимся: — Вы чего тут на моего hasha кричите? В теперь ошарашенном взгляде Ци Гуаня читалось вопящее «Это мой сын!» Вздохнув, Бэй Юй закончил попытки массировать висок, дабы унять боль, встав с дивана: — Идём на обход. — Вы издеваетесь что ли надо мной тут все?! — уже даже обессиленно. — Сэцуко! Они безмозглые, ну ты-то куда?! — Туда, куда и все! Всё! Разошлись оба! Как не стыдно так себя показывать? Ладно он, ну ты-то куда, господин Вэйянь! — А какого хрена он орал тут на моего ученика?! Только я могу на него орать и вы, дядя! — А какого хрена твой ученик моего сына тащит к!.. — А-а-ай-яй-яй-яй! Да вы что! Хватит детей пугать! Сэцуко, Цинчжу! Вэйянь Цинчжу, прячущий голову на шее Вэйянь Цина, обернулся. — Иди ко мне! Вэйянь Цин отпустил вознамерившегося слезть и мальчишка влетел в распахнутые объятия. — Пойдём к брату! Пойдёшь к брату? Он закивал. — А вы не кричите… А-а-ай-яй-яй-яй… когда дети и женщины в доме, кричать нельзя! А-а-ай-яй-яй-яй! — нарочито качая и цокая. — Сэцуко, возьми лекарство и ùitra. Ай-яй-яй! Вы что, правда драться собрались? Вы же братья… А-а-яй-яй-яй-яй! Да ещё и при детях… а-а-яй-яй-яй-яй… — … — А-а-яй-яй-яй-яй… — Бесстыдство и безманерность. — соглашаясь, вторил ушедшему Бэй Юй. — Опозорил меня перед отцом Правителя. — Ещё и детей напугал. Сэцуко наверняка жалеет о многом. Ты его перепутал с Ши Сянь Хэ-эром, потому что с Сэцуко ты так никогда раньше не разговаривал. Он только начал открываться другим, думаешь, на него это подействует правильно, когда из-за его желаний происходит весь этот скандал? — … — Вот так сынок. Вот так воспитал. — … — Надеюсь, Сэцуко опозорит тебя так же, и ты меня поймёшь когда-нибудь. — Да меня ваш Правитель опозорил на десять жизней вперёд! — Он не только наш Правитель, но и твой ученик. — Не смей говорить за спиной моего брата о нём гадости! — Цин-эр! Уйди куда-нибудь! — А какого хрена он моём!.. — Хватит позорить меня перед Императором! — желая провалиться сквозь землю. — Не тревожьтесь, в этом доме я наставник вашего брата и племянника, не Хайянь Маолянь. — Так даже ещё стыднее! — волоча подальше Ци Гуаня. — Ну хватит, я помру скоро от переживаний! Поимейте совесть! Я уже стар! Дайте ещё пожить! — Хватит ко мне липнуть! — А ты хватит шататься! — Да у меня нога болит!! — в ледяном окрике. — Давай дядя Чжао тебя полечит! — Да пошли вы все! — Сынок! Ци Гуань закатил в раздражении глаза, а Бэй Юй облегчённо выдохнул при виде Гуэй Хуна, но от услышанного пожалел о своей поспешной радости. — У тебя как у женщин что ли, трудные дни? — А тебе откуда знать, как оно бывает у женщин, ты же только с мужиками живёшь! — отцепив от себя Чжао Фухуа и захлопнув наконец дверь. — … Людям в комнате осталось только переглянуться меж собой, когда тот сразу же вышел из кладовки, открыв дверь соседней комнаты, точно так же хлопнув и ей. — И для чего злишь ещё больше? Неужто не знаешь, как ему тяжело? — после того, как к нему подошли, шёпотом. — Всем тяжело! — ошарашенно. — Я ночью говорил с ним мягко, а что случилось утром? Он загрыз всех, кого только увидел! —————— — Расскажи мне странный факт про Чжуай Ши. — устав молчаливо глядеть как тот вышивает на рукаве алой нитью очень маленькую паутину. Чжи Фуши разогнулся, вопросительно смотря на подперевшего голову ладонью. — В нём нет никаких странностей. — … На лице Ци Цзыди так и читалось «Ага, конечно». — Глупо было спрашивать о странностях у самого странного человека в мире. — с прискорбием, постукивая пальцами. Чжи Фуши вернулся к своему занятию. — Ну может тогда просто факт какой-нибудь расскажи. — До смерти боится боли. Ци Цзыди нахмурился. — Не может быть. — Внутренние терзания для него невыносимы. — О чём ты? — О фактах. — Ладно, ты замечал за ним что-то, что тебя беспокоит? — А что заметил ты? — Я у тебя спрашиваю. Воткнув иголку в мягкую ткань, Чжи Фуши пересел к Ци Цзыди поближе, а когда мужчина склонился, чтобы услышать секрет, от всего сердца прошептал на ухо с переживанием: — Мне стало страшно, когда он назвал себя зверем и жутким. — … — Он так никогда о себе не отзывался. — опять шепча. Ци Цзыди потер зудящее от горячего дыхания ухо, хмурясь, подумав, что его желание дать наставления этому человеку не может быть исполнено из-за того, что он переоценил чужую невосприимчивость. — А тебя что беспокоит в нём? — Да так... Ничего… — Я же вижу лжёшь. — Чжуай Ши странный. Вот и всё. — Не странный. — А ты странный? — Может быть. — В общем-то, следи за ним. — Брат, позволь узнать, за чем конкретно мне следить? Ци Цзыди цыкнул и решил положиться на чужой возраст, полностью сдавая как себя, так и Чжуай Ши. — Он приносит себе увечья? Чжи Фуши свёл брови, взглянув в чёрные глаза. Сначала он смотрел с гневом, потом с обидой, следом за обидой пришло видимое горе, он вымученно натянул уголки и поджал виновато алые губы: — А. — Что, а? — Да. — глядя теперь в пол. — Он так делает. Ци Цзыди побледнел. — Когда чересчур больно внутри, когда понимает, что вот-вот и не сможет этого вынести, чтобы не потерять сознание, Чжуай Ши отвлекает себя внешней болью. — поднявшись, вознамерившись найти, но его с силой усадили обратно. — Его нужно… — Чжи Фуши! — Я… — Чжи Фуши, демон тебя дери, язык себе отрежь! — Чего? — Ты зачем мне так доверяешь?! — … — Мне стыдно от твоей искренности и доверчивости! Я чувствую вину за эти знания! — Я пойду. — Сиди, сказал! — грубо. — Шей вон свою паутину. — всучив в руки ткань. — … — Я думал ты не знаешь, а ты знаешь! Хотел предостеречь и чтобы следил за ним! — И правда… он же сказал, скоро придёт. — вернувшись к вышивке. — И как часто? — через несколько минут наблюдения за начавшими трястись руками. — В последнее время зачастил. Раньше было пару раз в год. — А что его терзает? Болезнь? — Ты. — Эй! — пихнув в плечо. — Эй! — ответив тем же! — Эй! — Эй! — Эй-эй-эй! Двое обернулись на вошедшего, светящегося радостью Чжуай Ши: — Нельзя драться! — Пусть говорит да не заговаривается. — Не отвлекай мою сосредоточенность, он начинает злиться, когда его отвлекают, отсюда все заговоры. — Ничего он не сосредоточенный, языком своим только и мелет… эй, жена, иди ко мне! — когда тот вознамерился усесться в кресло. — Эй! — А ты куда лезешь?! — Ты странный! Не называй его так! — Как позволяет, так и называю! — грубо рыкнув. — … Вздохнув, Чжуай Ши приблизился и Чжи Фуши сдвинулся в сторону, давая место. — Горе мне. — садясь между. — С ним? — спросил Ци Цзыди. — С вами. — Ты что, пить вздумал? — косясь на кувшин. — Уже выпил. — Эй, сестра Чжуай, ты же беременна! — вырвав из рук. Чжуай Ши поглядел на него очень странным и даже немного осуждающим взглядом, а Чжи Фуши буркнул: — И этот человек называл странным меня. Ци Цзыди пожалел что у него нет хвоста, иначе он бы непременно за тот дёрнул. — Чжуай Ши, но ученикам запрещено пить. — шёпотом, когда кувшин забрал хозяин. — Мне безразлично на правила, которые устанавливал не я. «…» — Чжуай Ши… — Что? — сделав пару глотков, а потом упав на спину. — Насколько легко тебе живётся не привязанным? — Ты не видишь нитей на нём? Он весь ими обвит. Это создание самое привязанное в мире. — Дашь мне попробовать? — Самое обычное виноградное вино, его каждый пробовал. — Я не пробовал. Мне нет двадцати. Умирающий Чжуай Ши принял сидячее положение: — Ты спишь с женщинами до женитьбы, но не пробовал вина? — … — Ты же наверняка после совершеннолетия попробовал. — обиженно. — В пятнадцать. — … — Мне никто не говорил, что нельзя спать с женщинами. Мой отец не любит выпивку, и людей, которые выпивают. Всё потому что его дед в стенах дома был пьяницей. Чжуай Ши прильнул к плечу Ци Цзыди. — Мне всегда было интересно так ли хороша выпивка, как о ней отзываются. Я всегда хотел попробовать. Один из главных сынов ордена Чжичжэ поделится своей выпивкой с наследником ордена Цишу? Ему просто протянули кувшин. — Я не знаю о тебе всего, что о тебе знают другие, Чжуай Ши, но с моей высоты, ты беззаботное создание. — Дело в том, что я именно обвит нитями, ты же, Ци Цзыди, ими прошит. Я могу с лёгкостью их спалить, снять, разорвать, даже если это будет значить конец сейчас, я пойду на это, потому что в моём мире существует начало после конца, ты же, не можешь решиться, ведь для тебя, в твоём мире, за концом нет ничего. В этом наше самое верное различие. — А как же наши ядра? — Это не различие. Это равновесие природы. Если есть светлое, будет и тёмное. Мир любит разнообразие. Мир любит равновесие. — Я рад, что ты родился не в моей семье. — наморщившись. — Я могу вынуть твои нити, младший брат, я хорошо управляю ножницами, а Чжуай Ши исцелит всё, что останется после моего вмешательства… — Ш-ш-ш… — прикрыв глаза. — Разве это не ты лекарь, почему тогда он исцелит? — Потому что ты не ко мне тянешься, а к нему. — Потому что ты не ко мне тянешься, а к нему! — передразнив и скорчившись. — … — Ребёнок, совсем ещё дитя. — Я хотя бы выгляжу как мужчина. — … — Зато я никогда не буду выглядеть стариком. — … — Говори да не заговаривайся. Бойся своих слов! — Так будешь пробовать или просто в руке взял подержать? Это тебе не прелести женщин. — Чжуай Ши, чтоб тебя! Ревнуешь что ли?! — Конечно, ты же мой муж. И мужу моему подобает спать с кем-то помимо меня только после моего разрешения. — Готов поклясться ты спал с женщинами! Будь я женщиной, я бы сразу под тебя лёг! — … Ци Цзыди чуть не захлебнулся после первого глотка, а всё из-за того, что этот уставший человек, кто уж сейчас точно не выглядел ни как девица, ни как жена, откровенно смутился. — Какой же ужас… Бесстыдство моё… — Эй! У тебя уши красные! Чжуай Ши, да ты весь покраснел! Пф-пха-ха-хо-хо-хо! — зайдясь в долгом и очень громком гоготе. Двое переглянулись. Поймавший глубокий взгляд Чжуай Ши Чжи Фуши робко улыбнулся, на что его легонько и успокаивающе погладили от затылка до низа спины, ещё и незаметно прильнув губами к плечу в объятиях на несколько секунд, прошептав тихое «ùàsda raţha». — Ну так что, хочешь, чтобы я под тебя лёг? — отсмеявшись и отлепив от Чжи Фуши, притянув к себе. — … — Что молчишь, муженёк? — слегка встряхнув. — Думаю какой Ци Цзыди противоречивый. — вздохнув. — Чжуай Ши, нечестно, там совсем не осталось для меня вина. Я даже не распробовал как следует. Ты куда? — За вином. — Я с тобой пойду! — Хорошо, Ци Цзыди, хорошо. Мы сходим вместе. — Чего сидишь? Поднимайся! — Да и я тут… — Пойдём с нами, покорность моя, пойдём с нами. — гладя по голове.