Начало весны. Личунь.

Безмолвно хныча, юноша содрогался в страданиях. По ощущениям остроты боли в него неистово вдалбливали молотом гвозди, по внутренним же, душа сочилась слизью от мерзости к тому, кто погружал его в этот ад. Эта слизь была тёплой и лилась по рвам окаменелой, потрескавшейся земли, ровно так же, как и кровь сейчас текла по исхлёстанным алым бёдрам. Этот человек давно утратил смысл, наверное, когда над ним надругались впервые, кажется, именно тогда его и разрезали и из этой прорези с каждым днём и каждой встречей с истязателем, ускользала надежда. Сейчас в выражающих беспросветную тьму карих глазах совсем не было тяги к жизни, одно лишь отчаяние. В момент, когда шею сжали сильные пальцы, он не испугался, напротив, хотел, чтобы её наконец переломили. От хлёстких шлепков тела о тело отвращало, но куда отвратнее было слышать издаваемые нечеловеком выражающие удовольствие стоны. Решив, что ему плевать на всё, юноша позволил себе отвести взгляд к деревянному потолку. Из щелей в досках били просветы, кажется, к вечеру пойдёт дождь, кажется, утопнуть в реке будет хорошим решением. Уголки истерзанных губ слегка дрогнули, внезапно перед взором всё пропало. Хватка исчезла вместе с вытащенным из анального прохода «гвоздём» и доставляющем те самые невыразимые страдания, кожу же на шее царапнуло резью. — Да ты мразь! — недоумевающе. Ци Цзыди со всей силы ударил Жоу Чжи ногой в живот, а потом ещё и ещё, словно желая перебить всё его содержимое до состояния кашицы, дабы накормить не имеющее зубов дитя. И так продолжалось до тех пор, пока тот не перестал хрипеть и хохотать. Схватив выхаркавшего кровь ублюдка за хвост, вдавливая ещё и ногти в затылок, горящий застилающей здравомыслие яростью Ци Цзыди заглянул Жоу Чжи в глаза. — Выблядок, не осознаёшь где ты? Голос Ци Цзыди, как и весь его вид, полнился превосходящей ненавистью и отвращением. — Падаль, я тебя предупреждал или нет? Жоу Чжи плюнул ему в лицо, но Ци Цзыди увернулся, точно так же, как и увернулся Жоу Чжи от следующего неистового, способного переломить челюсть, удара Ци Цзыди. — Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ, СУКА!! — затрясшись в окрике. — ЖОУ ЧЖИ-И-И-И!! Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ!! ГНИЛОЙ ТЫ ВЫРОДОК, Я ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛ!! — давя на глотку каблуком сапога. Жоу Чжи каркающе захихикал. — Тварь. — не понимая, как человек может быть настолько гнусным. — Да, ты просто поганая тварь. — выдохнув, изрёк, после чего мельком окинул очередную жертву. — Одевайся. Юноша кое-как, но повиновался, хоть и справившись с поставленной задачей только за пять минут. Всё это время Жоу Чжи глядел в чёрные впадины взирающего на него Ци Цзыди, выравнивания дыхание. Удостоверившись, что его задание выполнили, скривийшийся Ци Цзыди склонившись, покачал головой: — Какой же ты червь, земляное исчадие. Жоу Чжи, коснёшься в этом ордене ещё хоть кого-нибудь – пожалеешь. — Это моя вещь! — сквозь зубы. — Я не трогал никого, это моя вещь! Ци Цзыди хлестанул его по щеке не жалея сил. — Голос не повышай, ты кто такой? Где ты, а где я, Жоу Чжи? Место знай. — в бешенном рыке. — Место знай! — Гав-гав-гав-гав! Ихи-хи-хи-хи-хи! Гав-гав-гав-гав!! «…» Ци Цзыди сглотнул. Он и правда сдерживался, смотря распахнутыми глазами. — Я предупредил. И это было в последний раз. Презрительно проводив черноглазую тварь, Жоу Чжи откинулся на спину. С захлопнувшейся дверью он принялся судорожно надрачивать стоящий колом член, представляя это ненавидимое им лицо. Сердце колотилось так же нездорово, как и Жоу Чжи избивали. — Я бы тебя… ихи-хи-хи-хи-хи… ежедневно семенем кормил… моё семя стало бы твоим кремом от старения… ихи-хи-хи-хи-хи… Сучья погань! Ихи-хи… Кончив, мужчина ещё и сплюнул, в фантазиях прямо в рот. — Блядь… — шумно дыша. — Совсем охуел уже… Ци Цзыди… ах… Ци Цзыди… — опять захихикав. — Ну ты и сучий сын… Ну ты и шлюхина дырка… «Надо было сказать уёбку, чтобы отсосал… — стерев с подбородка струйку, обнажив измазанные в крови белые зубы. — Надо было сказа-а-ать…» Прыснув, Жоу Чжи хлопнул себя по мягкому члену, удовлетворённо скалясь. — Отсоси… от-со-си… мне-е-е, Ци Цзыди-и, пососи мой толстый, такой же толстый, как и задница твоей шлюшки-мамочки, чле-е-ен… — тихо пропев. — Мамочка-шлюшка, сосёт все… — сглотнув и облизав губы, морщась от неприятного жжения в животе. — Чтоб вы все сдохли, гнилые твари… — поднимаясь на ноги. — …но прежде чем сдохнуть, вы все у меня отсосёте… — сильно горбясь из-за спазмов, направляясь к зеркалу. — …ну только от шлюхи мог родиться такой шлюхасто выглядящий сын… Ци Цзыди, твой рот хорошо подходит для моего члена! Открой пошире и заглатывай, моя сучка! Сучечка-а-а! Ха-ха-ха! — вместо того, чтобы привести себя и одежды в порядок, он взялся репетировать, как будет унижать другого, держась за этот самый толстый, свисающий и созданный для рта Ци Цзыди член. — Ну как? Вкусно же? Вкусно, вкусно, согласись, вкусно? Через несколько минут ему конечно же надоело, поэтому зеркало в этом сарае оказалось разбито вдребезги. — Блядь! Кто теперь будет у меня сосать?! Сучья погань! Ци Цзыди, ты шлюший сын! Такой же шлюший, как и твой отец и его ебучий брат! Вы все шлюхи, заебали меня! Я вас всех выебу, вы, блять, ещё запомните моё имя, ебучие хуесосы, имя Жоу Чжи войдёт в историю на тысячелетия! Нет! На вечность! Меня никогда не забудут, а вы все сгинете в моём дерьме, сучьи шлюхи! Сучьи выблядки! — очищая серебристые, с черными вкраплениями точек, будто те звёзды на небе, одеяния от собственной и чужой крови. — Твари и мрази, да… твари и мрази… Шлюший сы-ы-ын, Ци Цзыди сосущий члены, шлюший сы-ы-н… — вернувшись к сочинительству, напевая будто колыбельную в успокаивающей мягкости. — Жила шлюшка Ци Цзыди-и-и, она сосала все хуи-и-и… м-м-м… — зашипев. — Блядский выродок… — тяжело выдохнув из-за головокружения. — Ну ты и хуеплёт… потрахаться даже уже нельзя! Сучка! М-м-м… сука… Ци Цзыди… *** Дверь в купальню открылась и только сменивший нижние штаны Чжи Фуши взглянул на вошедшего, наклонившись за рубашкой. Чжэ Цучжэ быстро поднялся по ступенькам. Капли воды всё ещё стекали с тёмных склеенных прядей на узкие плечи, от них прочерчивая дорожки к груди, а от неё к такой же узкой талии. Чжэ Цучжэ взял полотенце, принявшись промакивать Чжи Фуши волосы. «…» — К тебе Ци Цзыди пришёл. — ответив на вопрос во взгляде. Полностью одевшись, продолжающий ничего не понимать Чжи Фуши отвёл за спину начавшие потряхивать руки. — Попросил только тебя. Я отослал Чжуай Ши к Окамору, его отвёл к себе. — Старший, у тебя повредился рассудок? — когда тот закончил с заботой. — Займусь Чжуай Ши, у тебя же будет время со всем справиться. — похлопав по плечу. — О нём не тревожься. Наморщившись со своих мыслей, Чжэ Цучжэ ушёл, Чжи Фуши же направился куда и было велено. Его встретил у крыльца Ци Цзыди. На памяти Чжи Фуши, этот человек впервые выглядел настолько тяжеловесно и громоздко, Ци Цзыди был чернее любой грозовой тучи. Не останавливаясь, Чжи Фуши вошёл в дом. Его взор сразу же остановился на находившемся в комнате, он обернулся на зашедшего следом Ци Цзыди: — Выходи. — в кивке прогоняя. Ци Цзыди слегка опешил. — Я не осматриваю больных при посторонних. Выходи. — Куда… мне идти? — Уйди в другую комнату. Оглядевшись в этом незнакомом месте и найдя дверь, Ци Цзыди удалился. Чжи Фуши долго глядел на смотрящего в пол юношу, руки перестали трястись, да и сам он перестал переживать, как только увидел причину по которой его и искали. Закончив поверхностное изучение, тихо сказал: — Здравствуйте, дитя, моё имя Хэ Цзинхэ, не бойся, я не причиню тебе вреда. В твоём мире таких как я называют лекарями. — Мне… не требуется… ваша… помощь… господин. — сглотнув. — Дитя, все, кому требовалась моя помощь, начинали разговор со мной с таких же слов. — очень мягко, в добродушной улыбке. — Рабам… не… позволено… принимать… помощь… — С момента как ты перешагнул порог этого дома, ты стал относиться к ордену тёмных заклинателей Чжичжэ. В этом ордене нет рабов. Даже если ты не заклинатель. Теперь ты не принадлежишь этому червю. — Невозможно… — покачав головой. От этого движения склеенные грязные пряди скрыли почти всё лицо с довольно таки резкими, скорее отталкивающими своей жёсткостью чертами. — Я разорву связующую нить, о пустяках не тревожься. — Не надо… — всё качая и качая. — Мне не… мне не… не требуется помощь… не требуется… не надо. — хоть и не ломко, но хрипло. — А что тебе требуется, дитя? — Не требуется… ничего… не требуется… не надо… не надо… не надо… — слишком осмелев из-за шока, продолжая возражать. — Я не мужчина, я лекарь. Не бойся меня. — Не надо… — обжёгшая слеза скатилась к подбородку. — не надо… — Это надо мне. Чем дольше ты держишься, тем быстрее потеряешь сознание. Приляг на кровать. — Не надо… не надо… господин… не надо… я… я… не надо… — Надо, дитя, надо. — подойдя и взяв легонько за рукав. — Хэ Цзинхэ осмотрит тебя, найдя увечья – исцелит, я не мужчина, бояться меня не надо. Вряд ли мои касания и лечение принесут тебе боль сильнее, чем уже испытал ты, к чему тогда тревожиться? — Не надо… господин… не надо… — умоляюще проскулив. — Ну пожалуйста… — захныкав и зажмурившись. — не надо… *** Окно задребезжало от глухого раската. Землю пропитывал начавшийся ливневый дождь. Ци Цзыди перестал наблюдать за иволгой в клетке, когда через почти час в кабинет вошёл Чжи Фуши. Он поднялся, Чжи Фуши же прямиком сел в кресло Чжэ Цучжэ. — Так вот какой он, твой червь. — смотря во встревоженные чёрные глаза. — Тело и внутренние свежие повреждения излечены, со старыми ничего сделать не смогу, и душу его я не вылечу, жить он не хочет. Напоен снотворным. Выпусти сейчас, с большой вероятностью воспользуется возможностью и утопится или повесится. Ци Цзыди открыл рот, но Чжи Фуши опередил, сбивая с мысли. — Позволь узнать, брат, часто ли ты таким образом спасаешь тех, кто попадает к нему? — Третий… раз. — Не знаю что стало с теми двумя, но этот внутренне не жилец, полагаю и те двое тоже. — Они умерли, но не наложили на себя руки. — Связующее заклинание? — Нет. И если до этого Ци Цзыди выглядел олицетворением ярости, то сейчас, откровенной, ничем неприкрытой, измождённой душевными переживаниями усталости. Его серебристые одежды были помятыми, и, как и коса, неряшливо расслабленными. — Понимаю твоё нежелание вовлечения Чжуай Ши, но это являлось мало возможным с самого начала. Попробую вытянуть этого ребёнка, но эмоция отчаяния сильна, уже вижу его будущее воплощение. — … Взяв кисть, Чжи Фуши потрогал мягкий ворс, пока человек напротив просто стоял и смотрел на него. — К сожалению не способному невидеть суждено всякий раз зреть страдания не только глазами, но и душой. Так вот ты какой, Ци Цзыди, Дарующий свободу. — скорее говоря для себя. — Они были отравлены Лань Мэй Гуй. — М. Этот не отравлен. — положив на место. — И что делать? — Ничего. Ты сделал что мог. — Я про Чжуай Ши. — Говорю же, ничего. Чжэ Цучжэ обо всём позаботится. Если вытянем, заберём себе. Не вытянем, хотя бы похороним. — Что за воплощение? При чём здесь тотем? — Не заморачивайся, всего лишь набор лекарских слов. Бьющий по крыше дождь стал громче и сильнее. За окном сверкнула расходящаяся ветвями, осветившая пространство, молния. — Я пойду. — Если встретишь Чжуай Ши, будь с ним помягче. Отплати добром на добро. И подумай о моём предложении. Несчастный случай по возвращении из ордена Цижуюэ. — осматривая пиалу с незавершённым рисунком. — Или… решивший отравить очередного раба внезапно отравился сам… ха-ха. Ци Цзыди медленно подошёл. — Чжи Фуши. — взирая сверху. — Брат, надеюсь, ты расскажешь мне об этом ничтожестве всё, что тебе известно. — подняв взгляд. — Зонт на терассе в корзине, потом вернёшь. Только не бери белый, это Чжэ Цучжэ. — Надеюсь вы соберетесь и этой же ночью покинете орден Цижуюэ. — Настолько боишься его? — в улыбке. — Запрети Чжуай Ши участвовать. — Ци Цзыди, не забывай моих слов, я хоть и выгляжу никчёмно для тебя, эти руки и голова, они умеют не только исцелять, я могу разорвать его одними клыками. Знаешь ли, меня держат на цепи. — Запрети. — давяще, сквозь зубы. — Он уже сделал свой выбор. — То есть, братишке недостаточно увиденного и услышанного чтобы захотеть предполагаемое предотвратить? — Я не боюсь червей. Я паук. Червями я питаюсь. Ци Цзыди уже начала раздражать расслабленность и как будто бы твердолобость смешанная с самоуверенной тупостью Чжи Фуши. — Брат, не тревожься, мы рядом. Мои слова не болтовня, ты мой брат и ты моя семья, моя семья – моя святыня. Ты не один. Спасибо, что пришёл не к Чжэ Цучжэ, а ко мне. — встав и низко поклонившись. — Для меня это ценно, и о многом говорит. Я рад, что ты мой брат. Хмурый Ци Цзыди поджал губы. — С каждой новой встречей ты меня всё больше пугаешь. Откуда всё это берётся в тебе? — Что берётся? — полностью выйдя из-за стола. — Раньше ты был другим. — Мы становимся ближе. — Похоже на фальшивку. Или марионетку. — Но это я. — улыбка претерпела некоторые изменения, став натянутой. — Я лишь принял тебя окончательно. Я дикий вне семьи, но от рождения Чжи Фуши очень покладистый. — Ладно, пожалуйста. — досадливо. — Ладно… — кивнув и взглянув на залившуюся в трели иволгу. — Пожалуйста. — хмыкнув. — Старые увечья – ожоги нижней части тела? Чжи Фуши свёл брови: — М. Постоянность. Вседозволенность. Жестокость. — Сейчас могу заплатить только за первое время, остальное вышлю уже как покину орден. — Ни к чему. Наш дядя богат. Содержание бывшего раба не ударит по его карману. — Не пререкайся. Если мной сказано, значит будет сделано. Чжи Фуши проводил уходящего улыбающимся взглядом, и, как только дверь закрылась, обернулся к зеркалу, помрачнев. Поправив узкие рукава чёрных сверху и алых к низу одеяний, мужчина вздохнул. «Упрекая Чжи Фуши в покладистости, уличая в её неискренности, взывать таким образом к жестокости, но всегда запрещать, каким образом Чжи Фуши фальшив, если Чжи Фуши послушен? Чжи Фуши запрещают делать свой выбор, и Чжи Фуши, как искренний и послушный, слушается, дабы не выказывать неуважение, но выбор Чжи Фуши – угрозу – Жоу Чжи расщепить изнутри. Зачем упрекать в неискренности, если искренняя моя жестокость также запрещаема? К чему на это указывать, если я делаю выбор в сторону уважения? Разве с Чжи Фуши что-то не так? Я самый искренний и не фальшивый. Я правда и я зеркало. Я защитник и я охотник. Я слуга Правителя и я предназначенный Правителя. Я родился для Правителя. Вечность не про милосердие, вечность про справедливость, справедливость родная сестра жестокости. И какие же ко мне вопросы? Если вечность будет слишком слаба, нас просто истребят, а я защитник вечностей. Моя жестокость это и мой щит и моё копьё. Мы на поле боя, я советник генерала, и у меня есть план, но его отрешают. Чжи Фуши неправильный, Чжи Фуши плохой, Чжи Фуши создал противоядие от многих ядов и от самого нечеловечного, Чжи Фуши любит своего Короля, Чжи Фуши преклоняется своему Королю, Чжи Фуши готов и кланяться Королю Короля, Чжи Фуши готов на всё, Чжи Фуши рождён для своего Короля. Цветущий хвоей лес и Хозяин леса. Это мы. Ну и что что я ужасен, ну и что что я жесток? Я такой, каким и нужен ему. Я такой нужен ему. Я такой для него. Чжи Фуши нельзя не слушаться. Я слушаюсь только своего Короля. Единственное создание приказы которого всегда будут непререкаемы, это Чжуай Ши. Я не могу ослушаться Чжуай Ши, потому что он мой Правитель. Это уважение и принятие. Я не могу его ослушаться, даже если мне приказывает предназначенный Правителя. Я могу ослушаться и Ци Цзыди. Но первым делом я его не ослушиваюсь из-за Чжуай Ши, мне нельзя ослушаться Ци Цзыди. Я прав. Тогда… я прав. Я не могу запретить Чжуай Ши участвовать. Я не могу вывезти весь орден из-за приказа Ци Цзыди. Когда это паук боялся червя? Когда это ползающая в земле мразь держала в страхе парящего в небе? Чжуай Ши – дракон и пламя Чжуай Ши – его справедливость. Чжуай Ши не слаб. Если в чашу постоянно лить, её содержимое прольётся. Мы вместе. Мы рядом. Мы семья». — ещё раз вздохнув. — Чжи Фуши создаст самую большую семью, я совью огромное гнездо и все вечности будут жить рядом, чтобы каждого я защищал, чтобы никто из них не болел и никто не страдал, я всех буду лечить, а Чжуай Ши будет оберегать их своим светом, никто больше не умрёт. Цао Шао родит нам трижды и от каждого, всех троих я буду беречь, как святыню. Всех троих буду любить так же крепко, как и их родителей. Совсем скоро мы сольёмся. Совсем скоро Чжуай Ши перестанет болеть и умирать. В дальнейшем, Чжи Фуши озаботится тем, чтобы найти способ забрать боль у Чжуай Ши при ночи рождения и если потребуется, он взовёт к незримости, если я слуга Правителя, я должен делить с ним всё, в этом заключено равновесие, если же не так, то о каком равновесии речь? Истина должна быть истиной, в ней нет места исключениям. У меня нет ответа на вопрос «если встречаются два исключения, что тогда делать?» Поэтому об этом следует поразмыслить глубже, дабы не дать незримости меня обвести. Чжи Фуши добьётся всего, о чём мечтает. Если Чжуай Ши родитель эмоций, я тоже, тоже их родитель. Мы одно целое и навеки неразделимы». — Волосы что-то медленно растут. — с досадой, как в выражении лица, так и в голосе. *** Ци Цзыди считал, что ему ведома красота природы в любых её проявлениях; он был знаком и с цветущей весной, изумрудным летом, золотой осенью и с чистейшей зимой. Ци Цзыди знал, как завораживающи горы, ущелья, каньоны, леса, реки, пруды, озёра и моря, но говоря правдиво, Ци Цзыди не являлся созерцателем, ведь у него не находилось времени и сил на это созерцание. Даже в детстве. Даже если что-то его и заинтересовывало, в сознании всегда срабатывал предохранитель и он переставал отвлекаться на «чепуху». Ци Цзыди приходилось быть серьёзным. Его заставляли взрослеть с самого детства, быть ребенком ему удавалось лишь изредка и с самого детства Ци Цзыди хранил в сердце мечту полного отречения от себя прежнего, не настоящего, а такого каким его растили. Ци Цзыди всегда хотелось быть собой, но он не мог, ведь ему запрещали. И хоть в начале и запрещали, в дальнейшем, когда он вроде бы мог пойти против, эти запреты уже срослись с ним прочной крепостью, став и его голосом. На лозовидных растениях с сердцевидными острыми листьями блестели драгоценностью капли недавно прошедшего проливного дождя. Небо было серым, тучи плотными, а над головой шумели танцующие от ветра кроны могучих и будто бы нерушимых хвойных деревьев. Воздух был настолько ярким по выраженности, что ему казалось, словно он зарылся в кое-чью макушку или шею и вдыхал этот горький, чужой аромат, хоть и от Чжуай Ши пахло больше пряной пихтой, нежели свежей елью. Возвращаясь к прежнему, точно так же, как и эти лозовидные растения срослись с кувшинками на этом небольшом пруду, так и Ци Цзыди сейчас прошивало окутывающими мыслями. «Даже если когда-то считал, что ведаю о красоте, разве не был я глупцом, раз по-настоящему красоту смог увидеть лишь сейчас?» «Являлось ли всё раннее мной мельком увиденное невыразимой красотой или же лишь невзрачностью по сравнению с этим местом?» «Разве может красота одного места вытеснить все существующие ранее? Было ли в ней по-настоящему что-то примечательное или всё дело в этом человеке рядом, что своим присутствием «заставлял» так считать?» Ци Цзыди и не знал, где истина, но кое-что знал точно, это место, день, этот человек, минуты, всё это было самым красивым, сокровенным и приятным из всего и всех, что когда-либо встречалось на его пути. — М, Ци Цзыди? Мужчина вскинул брови, когда в него легонько плеснули воды, выводя из раздумий. — Что? — озадаченно. Глядя на него вот так и здесь, Ци Цзыди понял, что Чжуай Ши очень гармонирует с этим тенистым лесом. Его контрастная красота словно раскрылась окончательно в этих мрачно-сырых цветах, и теперь, помимо болящих глаз, хотелось смотреть на всего Чжуай Ши. — Спрашиваю, а так ты хотел бы жить? — … — Где мы? — Внутри моего сердца. — обаятельно оскалившись. — Чжуай Ши-и-и-и-и! — взяв за щёки, сдавив тем самым ему губы в трубочку. — Цизцици… — неразборчиво. — Прекрати быть таким! — Каким? — отцепив от себя. — Таким! — рассмеявшись в счастливом смехе, сдавив теперь в объятиях. — Хочешь к водопаду? — очень тихо, когда его волосы расцеловали от переизбытка чувств. — Чего? — ему хотелось обнимать очень крепко, так крепко, как никогда. — Это не конец, а начало того, что я хотел показать. — Чжуай Ши, я начинаю думать, что мы в твоём море. — приглушённо. — … — Можешь думать так. Твои думы от реальности почти не отличаются. — Чжуай Ши, я тебя предупреждал. — О чём? — Не быть таким. — А что случится если буду? — с провокационностью, но не привлекающей внимание, а спокойной, присущей именно Чжуай Ши, ну или тому, у кого за спиной есть бессмертная армия. — Ощущение, что моё сердце не выдержит этого счастья. — Разве такое возможно? — Чувствую, что да. — А каким, таким? — впитывая это самое излучаемое Ци Цзыди счастье, стараясь перекрыть им всё разрываемое чувствуемое. — Да не знаю я каким, но таким. — греясь от него. Ци Цзыди вдруг понял, что ему немного холодно, поэтому было очень здорово греться вот так от Чжуай Ши. — Я знал, что ты умеешь крепко обнимать, но не подозревал, что настолько. — Очарован этим моментом, Чжуай Ши, очарован тобой, очарован твоим отношением ко мне. — покачиваясь из стороны в сторону. — Я очень хотел показать тебе это место. — незаметно сморгнув собравшиеся слёзы. — Очень хотел… Ци Цзыди, очень хотел. — Ты показал. — Мг. Да. Показал. — Ты молодец! — Потому что очень хотел. *** — Чжуа-а-а-ай… — глядя снизу вверх на этого человека, лежа головой на его ногах. — М? — опустив немигающий до этого момента, взор с завешенного расписанной яркими красками тканью окна. — Ши-и-и-и-и… — ухватив за щёки и подтащив к себе. — Озадаченность ты моя. — Цветущая река. Очень странное имя. — Нет, солнце моё. — Как нет? — Цветущий лес. — А я думал река. Почему не носишь одежды хвойного цвета? — Я ношу одежды ордена Чжичжэ. — Давай поцелуемся? — игриво глядя. Вздохнув, Чжуай Ши покачал головой, а Ци Цзыди плаксиво накуксился. — Я не буду с тобой целоваться. — отняв руки от лица. — Как не буду? — обиженно и пьяно лепеча. — Ну давай буду? — Нет. — стоя на своём вот уже как около получаса. — Ну-у… краса-а-а-авец, пожа-а-алуйста… Не отказывай мне, красавец-братец, не отказывай! — Нет. — Но я очень… хочу… — Ци Цзыди, не доставляй мне проблем. — Никто не узнает, Цветущий лес, никто об этом не узнает… это станет нашей тайной. — А кто мне говорил, что мужчины, которых заводят другие мужчины, недостойный мусор? — Чжуай Ши-и-и-и… но я же хочу так сделать не потому, что ты меня заводишь… а потому что я так хочу… разве я говорил, что ты меня заводишь? «…» — Если мы поцелуемся, настанет конец всему. Поэтому нельзя. Когда опьянение отступит, ты бросишь меня. — Неужели так сложно поцеловать меня? — в привычном, раздражённом непослушностью, хоть и несерьёзном тоне. — Не понимаю почему должен и почему этого хочешь ты. Если честно, я не понял, в какой момент всё так поменялось и что этому способствовало, потому что в прежний раз ты не приставал ко мне с таким после выпивки. — Чжуай Ши, да я просто расстроен. — накручивая прядки чёрных волос себе на пальцы. В этом доме, находящемся в самой гуще леса было тихо, да и снаружи не доносилось никаких звуков, лишь трещали зажжённые, освещающие полупустую темноту свечи. Или так трещало с улицы, Ци Цзыди не знал, что это трещало точно, но свечи были зажжены, поэтому так трещали свечи. — Не помню, чтобы у людей была такая особенность в потребности поцелуев, когда они расстроены. Обычно люди хотят целоваться если любят или желают страсти. — Чжуай Ши не понял, я очень сильно расстроен. Я откровенно грущу. — всё ещё надуто. — Чувствую твою грусть и безысходность, Ци Цзыди, они разрывают мне сердце. — выводя ногтями узоры на серебристой бархатной ткани. — Поэтому я и хочу тебя целовать, потому что тебе не-без-раз-лич-на мо-я бо-ль! — пропев последние два. — И мои терзания. — Это зовётся любовью. — Вот! Давай поцелуемся! Я же говорил, что люблю тебя! — Ци Цзыди, давай ляжем и поспим вместе? Здесь хорошая кровать. — Мы даже не вернёмся в орден? — Сегодня мы останемся тут. — А как же Чжи Фуши? — Ты хотел бы, чтобы он был с нами? — приподняв уголки век. — Тск, он странный. Зачем-то тянется ко мне. — Не обижай моего Чжи Фуши, Ци Цзыди, он очень раним. До непозволения громко раним. — Он странный. — Его обижал дядя Чжэ, а я закрывал глаза. — Но ты же поделился что всё прекратилось и его больше не бьют. — хотя сплести ему косу, правда, остановившись только на хотении. — От этого меня и терзает. Я мог бы попросить раньше, отчего не попросил? Тогда бы он страдал меньше. На что я надеялся? О чём думал? — Чжуай Ши, а давай целоваться… — совсем не проникшись желанием исповедоваться и вытерев себе губы. — Ты всегда будешь ребёнком, да, родной мой? Ци Цзыди решил перебраться поближе, поэтому принял сидячее положение, шикнув из-за того, что каким-то образом умудрился дерануть себе за распущенные волосы. Половицы поскрипывали от каждого его движения. — Осторожно, raţha detha… — Чего? — Осторожнее. — помогая собрать кудрявые пряди в хвост. Мужчина принялся искать ленту, но не найдя, стянул со своих. — Верно, Чжуай Ши, у меня очень молодая душа. — теперь влюблённо-ребячливо, просяще внимания глядя. Чжуай Ши установил зрительный контакт. — Оттого я и такой ребёнок! Пха-ха-ха-ха! — Теперь ты мужчина, твоё совершеннолетие наступило. — Не напоминай… Чжуай Ши… не напоминай… мы же договорились… — тыкаясь носом в тёмные одежды. — Надеешься своим личиком добиться желаемого? — когда к нему в уверенном оскале полезли снова обниматься. — Надеюсь пожить этот день не наследником ордена, хочу быть никем, хочу быть твоим другом, только твоим другом. — шипя и тянясь к губам. — Я не целуюсь с друзьями. — Но я же лучший друг… — ластясь. — С лучшим можно поцеловаться. — Ци Цзыди… И, если бы Ци Цзыди не был пьян, он бы ужаснулся с того, насколько жадно на него смотрели эти алые глаза, словно принадлежащие тому, кого морили голодом целую вечность. Нельзя сказать, что Ци Цзыди не хотел этого поцелуя по-настоящему, но из этих двоих, Чжуай Ши был тем, кто желал откровенного. Ци Цзыди пытался обольстить стойким обаянием своей уверенности, но тот, кого обольщали, от рождения был хищником, не добычей, и сейчас этот хищник пожирал сам себя. Да, Чжуай Ши по своей натуре мог казаться мягким, да, в каких-то моментах он был слабым, но Чжуай Ши являлся человеком своего мнения. Чжуай Ши и правда был обсидиановым драконом. Чжуай Ши и правда был пожирателем. — Почему тебя так назвали? — А какое имя, по-твоему, мне бы подошло? — Почему, спрашиваю? — Олицетворение вечной здоровой жизни. Цветущий хвоей лес. — А я не понимаю почему так назвали меня. Как даровать свободу может тот, кто до конца жизни заключён? — Милый, хочу тебя украсть и никогда больше никому не показывать. Запру тебя здесь, и буду каждый вечер после дел возвращаться. — Не говори таких слов, от них в моей груди колит и сжимает. — Это зовётся болью, жизнь моя. — Ты нарочно обращаешься ко мне так же, как и к Чжи Фуши, чтобы я больше не ревновал и не злился? — В такой манере обращался к моей матери отец, вот я и перенял, так как слышал с самого детства. — Но я же не твоя жизнь. — с печалью. — Нет, ты моя жизнь. Ты совершенно точно моя жизнь. — Чжуай Ши, я бываю иногда туповатым, в определённых вещах… — почесав себе висок. — но меня грызут сомнения… — Да? — Дружба не бывает такой, Чжуай Ши. Я уверен в этом. Мы не друзья. — Неправда. Дружба бывает и такой. В моём мире. — хмурясь из-за того, что его шею то и дело опаляло жгучим дыханием. — Ты делишься со мной своим миром? — Мг. — огладив нежно голову наконец примостившегося на груди. — Не думаю, что я этого достоин. — обнимая теперь с расстроенной нежностью. — Я судья, Ци Цзыди. Я посудил тебя и сказал: этот ребёнок достоин. — Точно. Ты похож на судью. Такой же отдалённый, ты вроде близко, но как же ты далеко. — Мм… да нет, я рядом. Очень близко, очень рядом. — Чжу-ай-Ши-и… — Да, счастье моё отнятое? — Брат Чжуай Ши, почему на мне так много ответственности? Почему я так привязан к ордену? — Оттого что родился сыном Главы ордена. Потому что ты старший сын своего ордена. Потому что это твоя судьба. — Чжуай Ши, но я не хочу так жить… совсем не хочу. — шёпотом. — Зачем мне так жить, если так жить я не хочу? Не хочу этого ордена, не хочу ответственности, не хочу наследия, не хочу никаких связей, установления и громкости в мире, не хочу-не-хочу-не-хочу… — желая хотя бы выразить всё болящее языком и кому-то, ведь это было единственным, что он мог. — Я не стремлюсь к власти, да вообще ни к чему что для других важно не стремлюсь… я хочу просто жить в беззаботности, всё остальное меня тяготит. — Ци Цзыди… — тоже шёпотом. — Через год мы не встретимся учениками. По возвращении я наследую орден. — Ци-Цзы-ди… — Мне никто не дарил таких ценных подарков… — Ци Цзыди, демон тебя обласкай… — взяв за подбородок и направив чуть выше. — Возможно, я повзрослею, и больше никогда не буду думать, насколько это ценно, именно это время, возможно, мне будет жутко стыдно от этих воспоминаний и возможно, я буду жалеть, что сказал тебе эти слова, но до конца жизни я Чжуай Ши не забуду. Чжуай Ши утёр ему уже остывшую слезинку. — Не забуду. — отрицательно покачав. — Благодарю, что показал, как это, жить по-другому. По правде говоря, я и не надеялся познать что-то такое, думал так и и помру заключённым в цепях чужой и своей ответственности. Склонившись, Чжуай Ши коснулся тёплых губ своими, после сразу медленно отстранившись. — Чжу-ай Ши?.. — Моё детское имя Пинцы. — осипше. Брови Ци Цзыди поползли вверх. — Какое… ужасное. Твои родители тебя не любят? — Если перевести на твой язык – болячка. — А… какое… ужасное имя. — теперь насупившись. — Я постоянно болел. При рождении назвали другим, но потом, я стал Пинцы. Чжуай Пин, если связать с фамилией – Вездесущий хранитель. — Разве не время? — Можно и Хранитель времени. — Чжуай Ши-и... — когда его губ снова коснулись. Ци Цзыди всего лишь на несколько секунд ответил тем же. — Что… такое? — А если ты прав? — Что завтра меня бросят? Он неуверенно кивнул. — Зато я услышал слова, исцелившие мою исполосованную ими же душу. Я сохраню их, Ци Цзыди, твои слова. Сохраню и буду беречь. Любить. Буду заботиться о них. — Твои поцелуи такие... — Как поцелуи девиц? — хмыкнув. — Невинные. — уронив ещё одну слезу. — Потому что по-взрослому целоваться стоит только с теми, кого желает тело. — прошептав на ухо, шумно вдохнув аромат Ци Цзыди. Чжуай Ши не знал, что конкретно ему напоминает этот аромат, но он был лёгким, почти неуловимым, отчего им хотелось пропитаться насквозь. — От взрослых поцелуев меняются желания и по другому реагирует тело. — Кто ты такой, Чжуай Ши? — гнусаво. Чжуай Ши сощурился в улыбке. — Тёмные и правда демоны. — вернувшись на грудь. — Вот ты искуситель. — И чем я искушаю? — Собой. Искусил. — Тебе пора спать, Ци Цзыди? — Мне пора спать… — соглашаясь. — Тогда спи. — выпуская усыпляющие клубы энергии. — Спи, моя печаль, спи… — таким тоном, будто выносит себе приговор. С раздавшимся тихим сопением, Чжуай Ши возвел испещрённые кровавой паутинкой, с бушующей в них му́кой, глаза к потолку. Два силуэта заволокло густой мглой. *** Сидевший у кровати Чжи Фуши, не моргая смотрел в пол. Стоило ему увидеть возвратившихся, в мёртвом взоре возродилась жизнь, но ненадолго, потому что кожа Чжуай Ши потеряла способность скрывать нити, и в этом случае это произошло из-за жуткой боли. Он поднялся. «Чжуай Ши…» — Скоро… скоро вернусь… я быстро вернусь… — потянув ладонь, чтобы коснуться щеки. — Чжуай Ши. — остекленевше глядя. Чжи Фуши чувствовал, как в нём заново рушится всё отстроенное. — Любовь моя, не могу… не могу-не-могу-не-могу… я не могу! — так же быстро исчезнув во мгле. Чжи Фуши полоснуло разорвавшимися нитевидными струнами, словно превращая в кровяную дымку и пыль. — Чжэ Цучжэ!! Чжэ Цучжэ!! Старший!! — начав бить в соседнюю комнату кулаками. — Он убьёт себя! Он убьёт себя! Опять! Он опять это делает! Чжэ Цучжэ! Цукиноёши! Позови!.. Позови дядю! — хрипло. — Он послушает дядю!.. Дядя ему поможет!.. Чжэ Цучжэ! Помогите кто-нибудь!.. Пожалуйста! Пожалуйста-а, помогите мне! Чжэ Цучжэ-э-э… Чжэ… Цу…Чжэ!.. — начиная уже задыхаться. Дверь распахнулась. Побледневший мужчина, который ещё мгновения назад из-за выпитого не мог не то, что стоять на ногах, но и мыслить, подхватил собравшегося упасть на колени. Чжи Фуши хныкал и содрогался. — А-А-А! Ха-ха-ха-а-а-а! Чжуай Ши!! Чжуай Ши-и-и-и-и!! Мой Чжуай Ши-и-и-и-и! А-А-А! Чжуай Ши-и-и-и-и! Аха-ха-ха! Сморгнувший слёзы Чжэ Цучжэ вжал это создание в себя ещё крепче. — ЧЖУАЙ ШИ!! НЕ-Е-Е-ЕТ! НЕ-ЕТ ЖЕ! НЕ-Е-Е-ЕТ! *** За окном, шумящий беспокойствием ветер пробудил вязнувшего во сне свистом. Сколько Чжуай Ши просыпался, столько и засыпал. Кости болели так интенсивно, словно все их разом переломили, поэтому мужчина и надеялся, что проснувшись в следующий, всё прекратится, но ничего не прекращалось, напротив, с возвращающимся осознанием разгоралась и другая боль от которой бежал. Не почувствовав в этот раз, что его держат за руку, он в испуге распахнул глаза, сразу же натолкнувшись, как волны на скалы у берега, на взирающего на него, сидящего у кровати Ци Цзыди. — Чжи… Чжи …ши… На хмуром лице Ци Цзыди было очень много вопросов, но сказал он самое неожиданное: — Вы тёмные не из этого мира и у меня этому есть доказательство. Ни один человек в твоём возрасте точно бы не спал со своим дядей. Чжи Фуши сказал, это потому что ваш Глава переживает о тебе, да и считает как будто бы сыном, оттого из-за твоей болезни боится последствий и что его не окажется вовремя рядом, но Чжуай Ши, это точно не что-то странное? — склонившись. Прикрыв веки, Чжуай Ши шумно выдохнул. — Так вот что ты так цапал меня всегда когда я трогал твоё лицо. Боялся, что метка из-за моего вмешательства проступит? Чжуай Ши попробовал накрыться одеялом полностью. — А это точно родимая метка а не что-то ещё? Я уже в прошедшие дни поискал в записях этого ордена, да и у главы Чжичжэ что-то об яде, проявляющемся так, но ничего не нашёл. Да и в своих знаниях ничего подобного не встречалось. Обычно метки однородны. — ложась на освободившееся место, потому что Чжуай Ши перевернулся на бок. — Чжуай Ши. — Чжи Фуши… — скуляще. — Чжуай Ши, ты меня напугал. — Чжи… Фу…ши… — Поклянись, что не отравлен, поклянись, что слова Чжи Фуши о твоей болезни «смерть» лживы. Поклянись. — Чжи… Чжи… Ци Цзыди просто обнял его со спины, выдыхая. — Думаю, тебе нельзя участвовать. Ты ужасно слаб после приступа болезни. Тебе нельзя участвовать. — с облегчённой улыбкой. — Нельзя… уверен, нельзя. — Хэ… Цзинхэ… Чжи… Фуши… — Лучше бы ты проспал до конца состязаний. — сказав из-за раздражения мысли вслух. — Чжи… Фуши… Ци Цзыди перестал потираться раскалывающимся лбом о сотрясающуюся спину и отстранившись сел как раз к моменту, когда дверь отворилась. Выглядящий болезненно Чжи Фуши поставил поднос с отваром и кашей на низкий столик. — Тебя тут отчаянно потеряли. — безэмоционально следя как опускается одеяло. — Ладно, пожалуйста. — поднявшись. — Меня тоже потеряли. — хлопнув потерю по плечу. — Увидимся может. Чжи Фуши схватил его за рукав, на что Ци Цзыди сжал крепко челюсти. Заполненный болью, виной и страхом взгляд Чжуай Ши встретился со взглядом Чжи Фуши. В комнате Чжэ Цучжэ тишина нарушалась только свистом ветра с улицы и трелью иволги, доносящейся из его же кабинета. — Старший пошёл проводить госпожу Цао. — сказав тихим голосом. — Госпожа тоже переживала о тебе и помогала нам ухаживать за тобой в эту неделю. Ци Цзыди хмыкнул и обернулся. — Говорю, до свидания, Хэ Цзинхэ. — вырвав руку. — И вам, Чжуай Ши, скорейшего выздоровления. — Что за злость, Ци Цзыди? — обессиленно. — Никакой злости! Совершенно никакой злости. Мне всего лишь пора. — даже не хлопнув дверью, а всего лишь закрыв. — Чжи… Чжи …ши… — Чжуай Ши. — растянув уголки алых губ в доброй улыбке, склонив голову в поклоне. — Здравствуйте. — Чжи… Фуши… — Я здесь, мой Король… ваш слуга здесь. — Вина моя… — С возвращением, моя жизнь. — Чжи Фуши… — С возвращением, моя любовь. — всем телом подрагивая от озноба. ————————— Маленький театр: Чжао Фухуа позвал не реагирующее на упрашивания воплощение ещё раз. — Эй! Ну-ка, иди сюда! Скорее! — Ючжао! Духовный зверь в два прыжка оказался позади Ци Гуаня. — Почему эта тварь голая? — с неловкостью спросил Син Шу. — Уходите. — устало хмурясь. — Мне нужно разобраться с заблудившимся. — Дитя, твой дом в другом месте. — мягко попробовал Бэй Юй. Высокий мужчина просто стоял за пышным кустом, всё равно не скрывающим наготу. Его глаза не выражали понимания, и были насыщенного алого цвета, такого же, как и волосы. — Это странно. — держа за предплечье Сэцуко. — И начинает меня напрягать. Раз не хочет уходить, пусть остаётся здесь. — Она просто боится тебя! — Я бы на её месте!.. — Что, если это не тварь? — …другого боялся! Всё! Плевать! Я ухожу! И Чжао-гэ, ты тоже! — потащив за собой. — Её съедят. — Она сама хочет, чтобы её сожрали! Жить видимо надоело! — А вдруг это человек? — Какой, вашего дядюшку, человек?! — Все встречаемые раннее твари сбегали сразу же, как только видели нас! И бежали из леса! Не в глубь, а обратно в Проклятый, почему эта ничего не делает?! — Ты думаешь человек бы так себя вёл? — с издёвкой обратившись к Син Шу. — Откуда здесь человеку взяться?! А ты точно наставник?! — А ну хватит его цапать! Гуэй Хун переменился в лице, когда статуя наконец двинулась, сделав всего лишь несколько шагов, и, остановившись, опустилась на колени. — … — Уходим. В няньки священной твари я не нанимался. Уходим. — Уходим. — Наконец-то хоть у кого-то… — осёкшись, не ожидая услышать этих слов от Бэй Юя. «Возвращайся домой, иначе умрёшь». Ци Гуань ошарашенно обернулся, а Сэцуко поджал озадаченно губы. «Отец, я подумал она не может слышать… вот и попробовал через ядро» — объясняя свой поступок. — Уходит?.. — Но… там же… — сказал Син Шу. — Ушла той дорогой, которой и пришла. Молодец, Сэцуко. Чжао Фухуа погладил его по макушке, а Ци Гуань стряхнул чужую руку. — Сам не мог догадаться что она глухая? — А ты почему не догадался? — Кто страж, ты или я? — … — Смекалку развивай, Чжао-гэ! — … — Молодец, Сэцуко! Хоть у кого-то здесь работает голова! Мо-ло-дец! Пойдём, будет чем похвалиться твоему дяде. — Он весь в моего любимого племянника. — с довольством. — Видно, кто воспитывал и вкладывал знания! — воодушевившись и будто став на десять лет моложе. «Твой племянник кукушка!» — донеся мысль при помощи ядра только в одно сознание. «Сам ты кукушка!» — огрызнувшись. Как только они покинули около барьерные территории, у Ци Гуаня наконец появилось настроение, поэтому всю обратную дорогу мужчина отыгрывался на выбранной цели, которой и стал, несомненно, Чжао Фухуа.