Начало весны. Личунь.

На выпавшую неделю состязаний небо прояснилось, став таким же спокойным и ярким, как и танзанитовая заводь одиноких озёр в зеленолистных пещерах Цехуа. И теперь, все громоздкие тучи нависающие над орденом Цижуюэ скопились в сознании Ци Цзыди. До этого дня Чжуай Ши и Жоу Чжи каким-то образом удавалось не встречаться и когда этот момент настал, умирающий от беспокойства Ци Цзыди ощутил неминуемое придавливание. Утром двое пересеклись лишь мимолётными взглядами, но Ци Цзыди хватило этого сполна, чтобы из хоть и ставшей больше показной безразличности теперь уже официально превратиться в параноидальный комок с иглами. Помимо этого, всё как будто бы вернулось на круги своя. Последние часы смотря на липнущего к Чжи Фуши Чжуай Ши, Ци Цзыди всё больше казалось, что он не просто лишний, а даже мешающий, но ему на сей факт было абсолютно плевать. Если быть ещё точнее, Ци Цзыди было плевать на всё, кроме безопасности Чжуай Ши. Чжуай Ши точно не выглядел жертвой, Чжуай Ши совершенно точно не являлся олицетворением мишени, в которую обязательно вонзятся выпущенные из лука ядовитые стрелы, но Чжуай Ши был тем, мимо кого никогда нельзя пройти. Ци Цзыди не страдал беспамятством, на самом деле у него не находилось времени думать о произошедшем между ними накануне хоть как-то глубо́ко, потому что все его мысли прошивало только следующим будущим столкновением Чжуай Ши и Жоу Чжи. Ци Цзыди всё явнее игнорировал Чжи Фуши, потому что тот стал твердолобым, не прислушивающимся к нему ослом, оттого «другом» Ци Цзыди время от времени был Чжэ Цучжэ, у которого он иногда удовлетворял любопытство, но Чжэ Цучжэ не был Чжи Фуши, но даже так, суровая немногословность Чжэ Цучжэ, как ни крути, всё-таки лучше, чем любое молчание вовсе. Достигшие апогея терзания наконец затормозил направленный на него взор Чжуай Ши. Подперевший голову ладонью, сидящий за столом Ци Цзыди, безэмоционально смотрел сейчас на севшего напротив мужчину, с улыбкой смотрящего на него. И хоть у Ци Цзыди не было времени обижаться на Чжуай Ши, он всё равно походил на надутый до невероятных размеров чёрный шар, который вот-вот взорвётся и окропит всех своим наполнением – вязким дёгтем. Ци Цзыди не стал отводить взгляда, он глядел в упор, как и не переставал улыбаться Чжуай Ши. Ци Цзыди совсем немного сдул свои размеры, когда щеки коснулась тёплая рука. Чжуай Ши всё гладил и гладил его, а Ци Цзыди, как ощетившийся кот, вилял раздражённо хвостом. — О чём же ты думаешь, дружок? — Что… ты… делаешь? — медленно тяня. — А не понятно? — Зачем? Выглядит странно. — Тогда забираю твою тягость себе, если скажу так, это не будет выглядеть странно? — Без своих когтей ты теперь хоть на человека похож. — хмуро. — То были всего лишь длинные ногти, а не когти и они придавали мне веса… Так, о чём? Ци Цзыди молчал, открыто изучая изучавшего его. — О бессмертии. — спустя несколько минут. Обнажающая клыки улыбка Чжуай Ши стала закрытой, а мягкий взгляд потяжелел. — Так часто о нём думаешь? — самую малость отстранившись. — Теперь у меня возникло чувство, будто бы на кону и впрямь бессмертие. — На кону этих состязаний зависть, это всё что можно получить, ах, ну ещё и ненависть. — в ироничном оскале и прищуре. Чжуай Ши вздохнул. Этот человек только пару дней в бодрствовании выглядел больным и не кажущимся собой, ну или таким, каким его Ци Цзыди не знал, сегодня же мужчина был таким же, как и «всегда», сильно притягивающим и тем, кто давал воздуха задыхающимся. Рядом с Чжуай Ши действительно становилось легче дышать, ну либо всему виной было открытое окно. — Я не тот, кому можно позавидовать, Ци Цзыди. Надо мной скорее можно посмеяться, нежели воспылать ко мне обвиняющей в недостойности завистью. Гнетя непрерывным, давящим, как и у Чжэ Цучжэ взглядом, Ци Цзыди спросил: — Чжуай Ши, что мне сделать, чтобы ты не участвовал завтра? Может, сломать тебе ноги? — … — А, их тебе уже ломали, наверное, это не так страшно для тебя. — в притворной, озабоченной подобным «конфузом» улыбке, стуча по столу пальцами. — Прекращай думать о чепухе. Твои слова неприятны для меня. — с суровостью в тоне, но не останавливаясь ласкать. И если до этого Ци Цзыди «уменьшился» от полученного внимания, то сейчас сдулся от собственного расстройства. — Участие мне необходимо, я не могу не участвовать, участие в состязании имеет такую же главную роль, как и слияние тёмного со светлым. Ци Цзыди, сбрасывание кожи как клятва, поэтому я обязан показать себя. Мне нужно завершить все штрихи, дабы рисунок стал виден, что ты баламутишься? — Невидимым уже не живётся? Вот же, кто-то хочет невидимости, а кто-то – ты. — скинув с себя руку, сквозь зубы. Не ожидав такой силы и резкости, Чжуай Ши, ударившись костяшкой кисти об угол стола, зашипел. — Не всем нужно бессмертие, чтобы обнажиться, Ци Цзыди! — со всей строгостью и тоже сквозь зубы. Сжав челюсти, мужчина почти что отреагировал так же, как и всегда – пощёчиной, но сдержался, наградив лишь злобой в чёрных глазах и уязвлёно выплюнув: — Подонок! С болезненным выражением на лице, растирающий кисть Чжуай Ши поднялся. — Куда собрался? — рыкнув, встав следом. Чжуай Ши больше не поддерживал зрительный контакт, а смотрел в пол. — Отдыхать. — одними губами, почти что бесшумно. — Извиняться перед подонком не собираюсь. Всё тобой заслужено. — Я и не просил. — укладываясь на кровать. — А ты не хочешь? — снимая халат. — Извини. — накрываясь одеялом. Постояв и подумав, заодно закрыв окно, прервав поступление внутрь холодного воздуха, Ци Цзыди переменил свои планы и лёг на другую кровать, на место Чжи Фуши. Свеча прекратила колыхаться от чужих движений, успокоившись, продолжив медленно догорать. — Чжуай Ши, когда с важными людьми делишься чем-то, знаешь, когда с важными людьми делишься чем-то, не ожидаешь, что они будут потом мастерски использовать эту информацию в упрёках и личных выводах. Глядевший в угол стены Чжуай Ши ничего не ответил. От спокойного, низкого голоса Ци Цзыди веяло изолированностью. — Я считал, мы стали ближе, я искренне беспокоюсь о тебе, а ты, как и раньше, невесть что обо мне думаешь. Это расстраивает. Ци Цзыди не уснул этой ночью, как и не сомкнул глаз от услышанного прежде чем войти в дом, вернувшийся от Чжэ Цучжэ Чжи Фуши. — Я думал, будь ты бессмертным, я думал, наверное, я бы меньше переживал о тебе. Именно об этом я думал, а не о том низком малодушии, в котором Чжуай Ши, один из главных сынов ордена Чжичжэ и названный моим лучшим другом, меня упрекнул. Поэтому ты-то и подонок… — хмыкнув и вздохнув. — Поэтому… ты-то и не… высокий человек. — Ци Цзыди, не припомню, чтобы я когда-нибудь кидался утверждениями о своей высоконравственности. — Да… и это, как ни посмотри, моя вина, ведь это я возложил на твои всеобъямляющие плечи уже свои выводы и взялся чего-то от всего своего грязного и трусливого сердца верить в них, но моего мнения твоё понимание себя не изменит, ты подонок. Через несколько минут Чжуай Ши прошептал тихое «прости». — Да что уж там? Я привык что меня обвиняют во всём совершаемом и не совершаемом. Видимо, это моя судьба, нести расплату за чужие выводы. — тоже завернувшись в одеяло. — Ладно… — пожав плечами. — пожалуйста. Твоя воля не моя, а моя воля – не твоя. Всем доброй ночи. *** Держа скрещенные руки на груди, Ци Цзыди наморщил прямой нос. — А я знал, что ты будешь участвовать. — … На лице Ци Цзыди так и читалось что по собственному желанию он никогда не стал бы в это ввязываться, но так или иначе, для него участие в состязании тоже являлось если не главным, то одним из, ради чего он и прибыл в орден Цижуюэ. — Хочешь вытянуть первым? — шёпотом. Ци Цзыди не был жуликом, но очень хотел, чтобы им был другой, от этого и ждал до самого последнего дня, дабы шанс на соперничество с Чжуай Ши возрос, хоть и рисковал и боялся, что Чжуай Ши вытянут раньше. — Тяни давай. — холодно. К сожалению, Чжуай Ши тоже не стал бы проворачивать трюков, только лишь бы взять себе в напарника по спаррингу Ци Цзыди, и, то ли им свезло, то ли из-за малого количества оставшихся участников, то ли из-за того, что так получилось случайно, но развернувший свёрнутый в трубочку листочек Чжуай Ши сначала вскинул брови, а потом весело прыснул, сразу же поспешив успокоить и эту ледяную глыбу. Ци Цзыди хмуро глядел на написанное на этом пожелтевшем клочке его же почерком «Ци Цзыди», загружаясь так, будто они выбирали не соперников, а возлюбленных на всю жизнь, он открыл свой и вот тогда его бешено колотящееся сердце как будто бы прорвало грудную клетку. «Чжуай Ши». — Тск. Мда… ничего выдающегося. — раздалось охрипло за спиной. Ци Цзыди обернулся на неожиданно вылезшего словно из под земли, впрочем, как и всегда, Жоу Чжи. — Братец… — изогнув уголки глаз в слащавом прищуре. — Я-то надеялся… — Кто твой соперник? Карий взгляд, миновав ледяную стену, пригвоздился к черноте расползшейся на белизне. Именно так он и описал бы Чжуай Ши из-за прорезающих черт. Цвет кожи Чжуай Ши довольно бледен, но если поставить рядом точно такого же бледного человека, то цвет именно его кожи будет чуть бледнее и аристократичнее. Жоу Чжи был немногим ниже Чжуай Ши и Ци Цзыди, и, говоря начистоту, он никогда не считал, что его комплекция как-то уступает другим, но именно сейчас его и резануло чужим превосходством над ним. Особенно резало и то, как на него смотрел Чжуай Ши. Жоу Чжи сглотнул, ведь такого взгляда, не затенённого ненавистью, злостью, раболепием, высокомерием и всеми другими, какими его награждали, Жоу Чжи не получал никогда. Чжуай Ши глядел на Жоу Чжи как на старого друга, с лёгкостью, от которой моментально зудело и напрягало внизу. Его член совсем не понимал, когда можно вставать, а когда нельзя. Видимо, эта его часть считала, что они на поле боя и он должен быть всегда во всеоружии. Честно говоря, большую половину ночи Жоу Чжи провёл за самоудовлетворением, представляя именно этого человека перед ним, рядом стоящего Ци Цзыди впервые сместили с пьедестала и даже не вспоминали ожесточёнными проклятиями. — Орден Бужо. Жоу Чжи. — глядевший исподлобья с гордо расправленными плечами улыбнулся открыто. — Кто твой соперник, спрашиваю? — требующим немедленного ответа тоном. — Ах, кто мой соперник?! — спохватившись и раскрыв записку. — Ага! Никто! Аха-ха-ха! Ихи-хи-хи! Пусто! — Наслышан. Жоу Чжи отцепил взгляд от испепеляющего его Ци Цзыди. — А? — в той же услужливой улыбке. Как же бешено колотилось сердце Жоу Чжи. Оно колотилось так неумолимо, как никогда. Даже когда над ним измывался отец, Жоу Чжи не был взбудоражен настолько, насколько в этот момент. Его узкие глаза горели ярче и свирепее любого пламени которое вспыхнуло на месте преступления только для того чтобы замести следы. — Об ордене Бужо. — Славно когда репутация бежит, как тупая собака-сука впереди её хозяина. — Не выражайся. — выхватив из чужой руки жеребьёвку, Ци Цзыди помрачнел, ведь там действительно было пусто. — У кого-нибудь есть Жоу Чжи? Раскрывшие свои послания почти в один голос ответили «нет». — Значит, шанс вытянуть именно своё имя из тысячи других не равен нулю? Ихи-хи-хи… Судья за их спинами громко похлопал в ладони, протискиваясь сквозь толпу. — Всегда за исключением пары случаев было два раунда, соперники почти никогда не вытягивали имена друг друга, вы стали третьими! Ха-хах, поздравляю! Ученики, расступитесь! — А кто будет поздравлять меня? — с претензией. — А вы у нас особый случай, молодой человек, ха-ха-ха-ха! И вас поздравим! Всенепременно! — Ихи-хи-хи! — Ха-хах-ха! — Хи-хи-хи! — Ха-ха-ха! Ци Цзыди и Чжуай Ши переглянулись, никто из них, как и никто из оставшихся соперников совсем не разделяли веселья этих будто бы пришибленных двоих. — Ха-ха-ха, мне нужно посовещаться со старейшинами, кажется, возникла какая-то неточность! — Ихи-хи-хи! Всё это время стоявший в отдалении Чжэ Цучжэ подал голос: — Участников нечётное количество, один не пришёл. — подойдя и достав из чёрного короба последнюю записку. Глаза судьи чуть ли не полезли на лоб от возмущения. — Почему не пришёл?! Кто посмел позорить орден Цижуюэ?! Покажите мне этого наглеца! Всенемедленно! — Выясню и уведомлю о причине. — сухо. Переставший хихикать Жоу Чжи вдохнул полной грудью, пытаясь понять, как выглядит скрытая вуалью нижняя часть лица Чжэ Цучжэ. Чжуай Ши же не стал больше награждать это существо своим вниманием, тенью последовав за Чжэ Цучжэ. Тогда же удалился и судья, сославшись на прежнее намерение посовещаться. «Блять, в этом Чжичжэ все что ли как на подбор?! Кого не встречу, ни одного урода!» — Эх, братец Ци, не повезло тебе. Ци Цзыди взглянул на своего, пока что, соученика. — Объяснись. — Такому будет зазорно проиграть. — О каких победах и поражениях речь? Жоу Чжи прямо видел как тяжелеет чужая аура. Он сглотнул. — Репутация по миру разойдётся на раз-два. Уделай тёмного. — подмигнув. — Эй, ты что… — его одёрнул другой юноша. — Они же друзья. — шёпотом. — Всё это показное и в своих кругах ненужное. — Так нельзя. — Жоу Чжи закинул ему руку на плечо. — Да и разве будущий Глава Цишу может проиграть? Сомневаешься? Ученик ордена Цишу покрылся мурашками от повеявшего холодка, но не посмел вывернуться. От Жоу Чжи пахло затхлой жестокостью и разломаными вишнёвыми косточками. — Даже если они тёмные, это всё в прошлом, дружок, хи-хи. Оставь недомолвки в прошлом. Ихи-хи-хи… Какое-то время Ци Цзыди бурил в этом человеке дыры, ровно так же, как и бурили в нём, наконец, приняв решение, мужчина двинулся вперёд и именно в этот момент Жоу Чжи молниеносно, даже как-то трусливо отшагнул. Эта пощёчина была громкой и унизительной, такой, какой обычно награждал Ци Цзыди Жоу Чжи. Он даже пожалел, что ударили не его. — Следи за языком. — зловеще склонившись. — Ещё раз услышу подобное – точно его лишишься. Орден Цишу за слияние, не согласен с орденом, могу устроить, чтобы такой как ты больше не являлся его учеником. Вставая на пути Цишу и рода Ци – будь готов принять последствия. Показывая своё малоумие – будь готов быть опозоренным. — Ихи-хи-хи! Получил по заслугам! Ха-ха-ха! Болван! — показав язык и цапнув его же зубами. — Идиот! Высечь бы тебя! — Жоу Чжи, ученикам запрещено пить. — Аха-ха-ха! А я не пил! — тут же прогнав по меридианам ци. — Братец, не докажешь! Ихи-хи-хи! — Прекрати позорить орден Бужо, иначе доложу дяде. «Стукач позорный. Пошёл ты нахуй, выродок!» — Я просто расслабляюсь. Уже и расслабиться нельзя? «Желательно на мой, хуесос!» Проходя мимо Жоу Чжи, Ци Цзыди ненадолго остановился, прошептав на ухо: — Всего лишь предупредил. Напомнил. Хорошо себя веди. — … «Сука». — провожая жёстким взглядом. «Насовать бы тебе в рот!» «Долбанная сука! Мне теперь нужно подрочить! Бля, сучий ты сын! Обязательно меня возбуждать?! Ах ты сучка! Сучка! Сучка! Сучка!» — Братец Ци, не хочешь мне помочь? — крикнув вслед. Оставшийся проигнорированным Жоу Чжи буркнул под нос, что и сам справится. Ци Цзыди и Жоу Чжи являлись братьями, хоть и разнокровными. Ци Цзыди не мог позволить убить себе ни отца, ни Жоу Чжи, как и не мог позволить ровно похожего и Жоу Чжи. Эти двое могли лишь ненавидеть друг друга. Открыто, закрыто, но никогда выступать публично против. В этом заключалось притворное единство рода Ци и Жоу, на деле же эти двое продолжали дело своих отцов. Род Ци возвышался над Жоу, ведь ветвь Жоу была рождена даже не от наложницы, конечно же всех, кто когда-либо знал об этом, погребли заживо, всех, кроме рода Ци. И, как и было сказано ранее, Ци и Жоу никогда не переступали границ в отношении именно друг друга. По крайней мере так и происходило до двадцатилетия Ци Цзыди. *** Одними из главных качеств заклинателя являлись контроль и умения, которые несомненно хорошо обнажались на этих состязаниях. Никто не стал бы использовать истинное воплощение ради показа, иллюзорного было достаточно, ведь именно в иллюзорности и крылась вся сила и мощь. Если заклинатель способен передать триумфальность как своего воплощения, так и духовного зверя не вызывая его полностью – этот человек уже считался выдающимся. Способные к этому люди вытаптывали себе подобными действиями ковры, заявляя миру о себе, своём клане, ордене, конечно же, не все из тысячи были талантливы, но каждый из храбрецов желал попытать удачу. Цели Ци Цзыди и Чжуай Ши были схожи, хоть и их конечность немного отличалась. Ци Цзыди не являлся доныне гонимым тёмным заклинателем, но собирался сбросить спеси с враждебности окружающих, выполняя задание своего отца, и, конечно же, отодвинуть и в очередной раз показать своё превосходство над родом Жоу, Чжуай Ши же, что отличий между тёмными и светлыми, в самом деле нет. На открытой арене не нашлось свободных зрительских мест. Осеннее солнце палило как в последний раз и как назло, погода не была ветреной. Масштабы арены поражали, многим, начиная с её половины бывало, даже не удавалось ничего рассмотреть, но не сегодня. К счастью или сожалению, существовало правило, если у противников воплощение больше пятнадцати чжанов, бой был под запретом. В таком случае победу можно заслужить обычным преследованием, но на расширенной арене. Всё просто – кто окажется быстрее, тот и победит. Было и второе правило, если один противник наземный, а другой воздушный, такой способ невозможен, но и на этот случай существовал выход – сражение духовными зверями, но ни Чжуай Ши, ни Ци Цзыди не собирались этого делать и каждый по своим причинам, о чём они открыто и заявили. Когда им предложили пройти ещё одну жеребьёвку, Ци Цзыди напрочь от той отказался, поэтому судьи, можно сказать, даже немного, если быть честным, много, униженные чужими выдающимися способностями, пошли навстречу, в первую очередь из-за того, что эти ученики могли уменьшать и размеры воплощений, что по силам получалось немногим, если быть ещё точнее, единицам на их веку. После такого начала, в принципе, Чжуай Ши и Ци Цзыди можно было не продолжать участвовать, но они решили всё таки дойти до конца. Если кто считал, что их больше ничего не сможет в этот день удивить, то они глубоко ошибались, ведь пустынная арена под воздействием барьера Чжуай Ши претерпела изменения, обратившись в захлёбывающийся непроходимой зеленью хвойный лес. Двое «развлекались» как могли, успев поиграть не только в «догонялки», но и в прятки, потому что они зачем-то создали себе ещё и дополнительное условие, победитель не кто сразит врага стремительностью, а тот, кто доберётся в самое сердце леса незамеченным другим. Конечно же, соперники видели передвижения с арены, но лабиринтные, в некоторых местах дремучие тропы леса всё же добавляли их желаниям и действиям толка – иногда эти люди действовали по чутью и вслепую. Половину часа им удавалось скрываться, но когда на горизонте забрезжил валун, а дорогу назад для достижения «быстрой» победы отрезало бессмысленностью возвращения, они и напоролись на друг друга. Сидевший на арене позади Чжуай Ши раздражённый Ци Цзыди горел негодованием, но не из-за того, что его уязвил противник, а потому что этот наглец так и кричал всему миру о своей исключительности, и крик этот был громким, срывающим голос, когда как мужчина со всей искренностью прежде уверял о полной незначительности! Нельзя сказать, что Ци Цзыди не удивился воплощению Чжуай Ши, ведь подозревал уже давно, но когда его ожидания вот так вот оправдались, он даже остолбенел, но ненадолго. Это был дракон. Невероятный, массивный и крылатый. Его пылающие алые глаза походили на жерла извергающегося вулкана, а блестящая чешуя была такой же стеклянной, как и обсидиан. Эти двое жутко контрастировали, ведь воплощение Ци Цзыди являлось белоснежным пауком. На самом деле Ци Цзыди не был честен, потому что даже прежний размер паука не был правдивым, он его намеренно уменьшил, потому что названное Белым Ткачом существо могло посоревноваться в своих размерах даже с горой. Этот паук и правда мог завести дружбу с солнцем и небом. Он и правда мог до него достать. Многие давились к этим двоим в зависти, кто-то утопал в восхищении и признании, в злости и гордости, а кто-то в ненависти и, даже… любви. Всё происходящее и правда казалось как будто во сне, потому что оно походило на показ чего-то сокровенно непривычного, не бывавшего ранее. Это виделось как воплощение какого-нибудь сказа о древности, за действиями которого в будущем непременно крылось что-то ранящее и страшное, но в этом чувствовалось также и великолепие, хоть и с щепоткой комичности, ведь случалось разве когда-нибудь ранее, чтобы дракон дружил или соперничал с пауком? Нити этих существ никогда не могли бы переплестись не будь мир на их стороне, потому что в привычности никакого дракона не заинтересует такая похожая на пепел мелочь, как паук, даже если он возжелал бы сплести на его огромном теле паутину, спутав то с валуном. Будоражащий восторг не был бы таким приятным, не скрой Ци Цзыди и истинный облик своего воплощения, потому что такое точно не вписывалось в понятие какой никакой, но красоты, да и, покажи он его, у многих возникли бы вопросы. Да и истинным пауком такое назвать сложно, но всё же, это был паук, хоть и на деле скорее внештностное человекоподобное чудовище коему суждено до исчезновения жизни и смерти быть заточённым в недосягаемости, но это являлось пауком. Белым пауком-ткачом. Пауком у главного зрителя на которого от настоящего вида щемило и тянуло в груди. Чжуай Ши не переставал улыбаться, Чжуай Ши не показывал на своём лице ничего, кроме азарта, но лишь несколько людей знали, что этот человек являлся воплощением фальши. Чжуай Ши имел множество ликов, Чжуай Ши был слаб и жесток, Чжуай Ши был так же падок, как и Жоу Чжи, а ещё Чжуай Ши чувствовал кожей что её ему хотят снять и укрыться, словно в желании спрятаться от мороза. Чжуай Ши был влюблённым мальчишкой, правда только не таким, какими бывают влюблённые люди. В этом и крылась его схожесть с Жоу Чжи. В этом и крылся его масштаб. Все эти люди, коим оказалось предрешено столкнуться, были мастерами своей сути и достигли они этого мастерства живя в избычной боли. Жоу Чжи и Чжуай Ши были невероятно жадны́, а Чжи Фуши и Ци Цзыди сковано покорны. В их сердцах и впрямь жила жадность, в их сердцах и впрямь плелась покорность. Эти люди умели держать клятвы, умели держать так, что, если существовали бы другие, посвящённые в их отрезки жизни, эти другие ужаснувшись бы сказали что на такое не способны люди. Чжуай Ши был правящей вечностью. Чжуай Ши не был глупым. Чжуай Ши был правителем и родителем эмоций. Чжуай Ши был тем, кто знал, что, имей он возможность умереть, то после смерти рождение его воплощения не вытерпел бы никто. Ни один из правителей. Чжуай Ши был вечностью, Чжуай Ши не воспитывали люди. Чжуай Ши всю свою жизнь до недавнего времени жил только с вечностями. Чжуай Ши был похож на Бэй Юя, Чжуай Ши был похож на Жоу Чжи, Жоу Чжи не являлся вечностью, но и человеком он никогда, даже только родившись, не был. *** Бивший по навесу дождь напоминал глухой отзвук барабанного боя. Плотная стена создававшаяся из ливневой пыли походила на густой туман. Эта стена словно показывала как способен меняться прежний мир, ведь за этой стеной, кажущейся сейчас беспросветной, на самом деле была совсем другая, но знакомая, прежняя жизнь, а позади уже незнакомое будущее и страшило оно так же, как и непредсказуемая погода, погружая в неминуемую тревожность. Цао Шао всегда казалось, что её никто не принимает, никто не замечает по-настоящему, но также ей всегда казалось, что у неё есть в этой жизни какая-то определённая цель, оттого и жить в невиденье другими было легче, потому что её тешило, что с исполнением этой цели цепи на руках и ногах разомкнутся. Цао Шао и впрямь грезила избавлением. Цао Шао была единственным ребёнком, но это никак не приблизило её к теплоте мира. Нет, над ней не издевались телесно, не унижали, не обесценивали, Цао Шао любили родители, но это не мешало ей чувствовать свою чужеродность к ним. Цао Шао была близкой душой к Ци Цзыди, потому что она понимала его ощущения, и хоть Ци Цзыди заставляли быть взрослым с самого детства, намеренно ломая в нём ребёнка, то в Цао Шао никогда этого ребёнка не видели. — Цао Шао. Она обернулась. Её аура потяжелела, быть может такое чувство создавалось из-за плотной ткани осенних одеяний, а быть может потому, что именно сейчас она как никогда ранее ощущалась не только-только переступившей порог совершеннолетия, а прожившей не один век. В ней чувствовалось что-то разделяющее обычное от необычного. Что-то далёкое и высокое. Красота Цао Шао и впрямь была такой, за которую кому-нибудь захотелось бы сражаться империями, но к сожалению воинов в этом мире как будто бы не существовало. От наполненного обречённостью голоса Чжи Фуши женщина немного нахмурила и без того острые брови. — Цао Шао, тебе невыразимо идёт чёрный цвет. — глухо. «…» Гул дождя усилился, но Чжи Фуши, хоть и говорил тихо, был прекрасно ею слышим, словно шептали прямо на ухо. — Цао Шао, ты такая особенная, этот зонт важен старшему, но вот я вижу, он что-то делает в твоей руке. Чжи Фуши прервал зрительный контакт из-за чужой пристальности. Этот человек вышел из дома, но вид его был таким, будто всю свою жизнь он стоял под этим ледяным дождём. Измотанный Чжи Фуши ужасал внутренней израненностью. Нижние веки Чжи Фуши, да и сам он, казались жуткими и имели багровый цвет, Чжи Фуши выглядел так, словно его избивала жизнь. — Хэ Цзинхэ. — Цао Шао… прости, мой господин не сможет доставить тебя домой прежним способом. Ты ведь дождёшься Чжэ Цучжэ? Может, к тому моменту непогода утихнет? — Хэ Цзинхэ, с ним всё будет в порядке. — без толики сомнений. Он поднял затравленный взгляд. — Господин Чжуай точно не походит на человека, которому суждено распроститься со своей жизнью в столь раннем возрасте. Господин Чжуай ещё понянчит не только внуков, и правнуков, но и правнуков правнуков. Руки Чжи Фуши были спрятаны в широких рукавах. Мужчину знобило, и эта дрожь бросалась в глаза. — Так что поверь старшей сестре. Не терзай себя переживаниями, зачем переживать напрасно, если всё в итоге не будет иметь плохой конец? — Цао Шао… Она приблизилась. — Хэ Цзинхэ, старшая сестра сказала тебе эти слова, чтобы ты прекратил грустить… — шёпотом, когда этот человек слишком неловко прильнул в объятия. Она мягко похлопала его по спине и хотела уже отстраниться, как это создание затряслось, вцепившись. — Хэ Цзинхэ… так что не вешай нос. — Цао Шао, я знаю, господин не умрёт… но спасибо… Цао Шао… — Вот и не вешай нос, лекарь Хэ Цзинхэ. — Цао Шао… ты ведь не ко мне пришла? Цао Шао покачала головой. — Цао Шао, а почему ты не приходишь? «…» Цао Шао вздохнула. — Лекарь Хэ Цзинхэ видимо забыл, что запретил мне ходить из-за ученика ордена Бужо. — она не была хладнокровной и умеющей держать лицо, поэтому Цао Шао с трудом справлялась, но ей хотелось дать хотя бы немного уверенности в светлом будущем, даже если эта её уверенность, да и она сама, были не нужны. И даже если, она сама не знала, будет ли это будущее светлым. Просто в этот момент ей казалось, что всё наладится, потому что Цао Шао верила, что Чжуай Ши непременно пойдёт на поправку, и верила в это из-за убеждений Чжэ Цучжэ. — Цао Шао, ты такая тёплая… — бубня в одеяния. — Цао Шао, ты похожа своей теплотой на Чжуай Ши… Цао Шао… ты совсем не лягушка… лягушки холодные и склизкие… — Меня никогда не отвратила бы чужая ранимость и мягкость, но Хэ Цзинхэ, тебе всё-таки что-то от меня стало нужно? Мои родители не против тёмных, но упросить их выйти за Чжуай Ши, боюсь, будет мне не по силам. Мы желаем вам мира и безопасности, готовы предоставить защиту, но мир пока не готов к таким размерам. Я прошу прощения за это лицемерие, отец хоть и человек умеющий платить на добро добром, но… он как ты и назвал его, всего лишь боящийся всеобщего осуждения старик, хоть и этот старик сделал шаг первым, но папа тоже боится, что свет может обернуться и против него. Хэ Цзинхэ, извини. Я исполняю их волю, и мне жаль, что путь этой воли не одна тропа с вами. Он выпрямился и поднял голову: — Чего? Цао Шао заморгала мокрыми ресницами. — Что ещё от меня нужно придумать не смогла. — всё-таки аккуратно выбравшись. Это не составило труда, потому что в ней хотели спрятаться, а не удержать силой. Чжи Фуши промолчал, но по взгляду было видно, как её осуждают за столь откровенные предположения в которых даже она сама не уверена. На её алых губах появилась виноватая улыбка. Ещё раз вздохнув, Цао Шао всё же не стала слишком отстраняться из-за поднявшегося ветра, но человек, за которого Цао Шао переживала, снял со своих плеч накидку, принявшись укутывать. — Хэ Цзинхэ… но мне не холодно… — Я слишком фальшив в своей заботе? Тоже укажешь на неискренность? Чжи Фуши поменялся? — Поменялся. — не отрицая очевидного. В укромных уголках души Цао Шао позволяла себе воображать, что Чжи Фуши правда может быть другим с ней, и что может быть таким из-за искренности, а не из-за приказов или воли целей, но Цао Шао знала правду. Знала, что настоящая искренность от Чжи Фуши доступна только Чжуай Ши. — Тебе нравилось, когда тебя прогоняли, да? Покорность тебе не мила, Цао Шао? Тебе хочется, чтобы тебя били и ругали? Цао Шао хочется видной привычной унижающей мужественности, а не мужчину, нашедшего утешения в женщине? Глядя сверху вниз Цао Шао не спешила отвечать. Да и стало слишком стыдно. — Цао Шао, ты прекратила мучаться? В твоих глазах только вина. А быть может, Чжи Фуши просто не мог видеть истину из-за уже своей изжигающей изнутри боли. — Хэ Цзинхэ, ты ведь никогда не бил женщин? — получив отрицательный кивок, Цао Шао продолжила. — А если старшая сестра скажет, что меня привлекла твоя слабость, я получу удар? — Чего? — Ты показался мне беззащитным, хоть и замахивался на меня палкой. Меня привлекла не сила или твой паршивый на тот момент характер, старшая сестра захотела чтобы ты не был грустным, она захотела тебя утешить. В твоих глазах всегда сильная грусть, Хэ Цзинхэ. Даже рядом с Чжуай Ши. Хэ Цзинхэ запомнился мне всегда ожидающим удара. Вы двое походите на тех кто всегда ждёт чего-то плохого. Ясно почему, но почти все из Чжичжэ этим и выделяются, особенно выделяетесь вы. Даже если наш мир был бы лишён крови, смертей и жестокости, если бы в сознаниях людей не существовало такого понятия как «предательство» в ваших глазах и тогда читалось бы именно ожидание того, что не постичь нам. Чжи Фуши потрогал свои веки. — Ты резко поменялся в своём отношении ко мне, а не в том, каким ты был. Хэ Цзинхэ всегда был заботлив, даже если это незнакомка, он хотел ей помочь и тревожился за её благополучие. Хэ Цзинхэ не фальшив, всего лишь Хэ Цзинхэ не скрывает себя за колючками. Сейчас Хэ Цзинхэ цветок, чьи шипы обрезали и от этого ему больно. Ты стал таким, как будто от твоего яда теперь существует противоядие. Глаза в форме перевёрнутого полумесяца в подозрении сузились. Чжи Фуши даже огляделся. — Для меня ты всегда был человеком способным к невозможному. Чжи Фуши приблизился и встал на цыпочки. — Ты о чём? — шёпотом и на ухо. — Твоя мягкость не фальш, это ты. Фальш всё прежнее. — … Он отрицательно качнул. — Я наивный и жестокий, Цао Шао. Не видь во мне того, кем я не являюсь. Не обманывайся. Каковы мои действия – такова моя выгода. — Хэ Цзинхэ, а ты сам веришь в свою веру в то, каким являешься ты? Этот вопрос не поставил его в тупик, но заставил задуматься. — Всегда был способным к невозможному? Ты не знаешь меня и полугода. Ты близка к истине, это так, но Цао Шао… — Хэ Цзинхэ, иногда достаточно обмолвиться несколькими предложениями, достаточно недолгих наблюдений, чтобы видеть чей-то полный портрет. Ты сам не знаешь, каким являешься, потому что моё согласие с твоей искренностью не удовлетворило тебя, ты ожидал, что я соглашусь с тобой, с тем, что тебе говорили и что тебя задело. — Только Чжуай Ши говорит что я мягкий. — глядя на алые узоры веточек хвои на чужих одеяниях. — Все другие видят во мне… другое. — нахмурившись. — Цао Шао, я и впрямь запутался… мне сложно думать в последнее время… я озабочен больше тем что в сердце… это меня отвлекает… — держась за это самое сердце. — Ты правда не расстроен мне? — почти нормальным голосом. Чёрные с алым отливом глаза увлажнились. Чжи Фуши стал ещё ниже. Он шмыгнул носом. — Боже… Вздрогнув, Чжи Фуши обернулся на Ци Цзыди. Он совсем забыл, что этот человек вышел раньше. Видимо, Ци Цзыди не ушёл, а стоял с другой стороны, там, где не было крыши. Его серебристые одеяния превратились в грязно-серые, а светлые волосы потемнели. Всё лицо было в каплях от дождя. Мужчина ступил под навес. Древесина скрипнула от тяжёлых шагов. — Ну ты и девчонка. Вернувшая на плечи Чжи Фуши тёплую накидку Цао Шао окаменела, цвет её кожи мгновенно побледнел. — Девчонка жалующаяся девчонке. Что может быть занятнее? Я был о тебе лучшего мнения. — … Поравнявшись с Чжи Фуши, он немного наклонился. — Н-да… это она тебе о твоей красоте говорила? Заплаканный Чжи Фуши просто смотрел на него, и хоть Ци Цзыди обнажил клыки в оскале, в его взоре не было той колкости, которой сочился голос. Ци Цзыди выглядел как окаменелость, которую беспощадно раскололи. — Так вот кто твоя, дорогая, как ты её назвал, подруга? — Заболеешь… ведь. Чжуай Ши расстроится. — утеревшись. Посиневшие губы Ци Цзыди сомкнулись. Мужчина разогнулся и взглянул на Цао Шао. — А молодая госпожа слухов не боится. — Чжуай Ши не собирался на ней жениться. Она сказала чепуху. Это не входило в его цели. Ци Цзыди перевёл взор на Чжи Фуши. — Конечно, ведь в его сердце уже есть твоя сестра, с которой он помолвлен и от которой хочет детей. Он говорил мне что хочет десять дочерей и десять сыновей, не думаю, что госпожа Цао способна справиться с такими запросами. Да, молодая госпожа? — в улыбке. — Выглядит-то хоть и так, словно её не касались болезни, но боюсь, здоровье подведёт, слышал к молодой госпоже часто наведываются лекари, не станет ли это препятствием для замужества, а сможет ли молодая госпожа вообще родить? Цао Шао вся скривилась, она не успела ответить, потому что дверь открылась, Чжи Фуши же одёрнул рукав не умеющего держать язык за зубами Ци Цзыди. Троица уставилась на того, кто по взгляду осуждал их за одно только существование. — С-старший, вам принести выпивку? Мужчина приказал всем троим зайти в дом кивком, и когда его требование исполнили, зашёл сам, прежде выругавшись под нос и прокляв всех в этом мире, конечно же всех, кроме нескольких человек. *** — Какой же ты бестактный и ослиный. Настоящий дерьмовый старик. Мне стыдно за тебя. Ци Цзыди смотрел на Чжи Фуши как на того чьё мнение никогда бы его не озаботило, внутренне же мужчина давился терзаниями, на данный момент в частности из-за Чжи Фуши и не только потому что тот выглядел куда хуже находящегося без сознания Чжуай Ши. — Что я сказал не так? Разве в женщине главное не способность к деторождению? — … — Кланы роднятся как раз таки из-за того, что их кровь будет идти по миру дальше. — удобнее подперев голову ладонью, переведя взор с бескровного, но обрамленного чёрными нитями лица Чжуай Ши обратно на соседнюю кровать. — Да кто же так говорит в первую встречу? — А кто сказал что это наша первая встреча? Мы уже знакомы. Чжи Фуши цыкнул. — Это не отменяет твоего стариковского дерьмового нутра. — То есть, если бы женщина не смогла родить, ты бы взял её в жены? Чжи Фуши, ты шутишь? Хватит лицемерить. — Что ты несёшь, младший? Что, женившись, бросишь если не сможет родить? Если так, значит моё прежнее высказывание правда. Не говори такого Чжуай Ши, он расстроится от твоей сущности. — Она кому-нибудь из вас нравится? — Молодая госпожа хороший человек, почему она может кому-нибудь из нас не нравиться? — Она со мной одинакового роста. — вздохнув, опять разглядывая нити похожие наверное больше на паутину, чем на хвойную ветвь. — Чжуай Ши тоже не выглядит таким кого можно спрятать от всего мира в своих объятиях. — А? При чём тут Чжуай Ши? — огладив непроизвольно дёрнувшийся палец Чжуай Ши. — А при чём Цао Шао? — Думаю, если бы Цао Шао стала женой Чжуай Ши, то у них были бы красивые и сильные дети. Внешность у обоих безупречна и дополняюща. — А если моей женой? Ци Цзыди прыснул, но прокашлялся, вспомнив о чужой ранимости. — Выйди за меня, возможно наши дети были бы такими же красивыми, как у неё с Чжуай Ши. Чжи Фуши буркнул что-то неразборчивое под нос и отвернулся. — Понеси она от тебя на свет родилось бы что-то милое и бойкое. Ваши дети не были бы такими какие были бы у нас, твоя кровь наверняка слаба, да и портяща внешне. Цао Шао не выдержала: — Почему вы обсуждаете такое, когда я здесь? — раздражённо. — А чего ты не спишь? — хмыкнув. — Женщинам нужно отходить ко сну рано, а не подслушивать чужие заполночные разговоры. В нашем ордене женщинам нельзя спать в одной комнате с мужчинами, даже если это её братья. А ты спишь сразу с тремя, а четвертый за стенкой. Как же тебе безразлично на репутацию. Молодая госпожа Цао, спите уже. — с резкостью, после того, как она встала. — Дождь закончился, вот и славно, могу уйти и не позорить репутацию Цижуюэ и Цао. — Цао Шао, не слушай его и спи. Если старший разрешил остаться, значит никто не узнает. Куда ты собралась? Или тебе холодно? Может снова разжечь печь? — Да, Цао Шао, ложись к Чжи Фуши, а то он мёрзнет без Чжуай Ши. Чжи Фуши закатил глаза. — Ну или ко мне. Я давно не знал женского тепла и тела. Цао Шао сощурилась и взяв тяжёлое одеяло, направилась к кровати, на которой лежал Ци Цзыди. Он даже привстал, когда та подошла к Чжи Фуши, но Цао Шао только отдала ему одеяло, но когда она легла со стороны Чжуай Ши, ошарашенный мужчина окончательно принял сидячее положение. — Деви́ца, ты совсем обезумела?! — гневно. — Господин Чжуай мой старший брат, я ранимая женщина и если не побуду рядом с ним, устрою настоящую ругань, а может вообще наложу на себя руки! Я так боюсь за него! Сейчас расплачусь и умру от горя! — Ты чего добиваешься, чертовка?! — Ци Цзыди, не смей поднимать руку на женщину. — Я и не собирался! — Молодой господин ордена Цишу, ты знал, что я не спала, а посмел таким образом меня стыдить и позорить? Теперь по-настоящему пристыженный и опозоренный ты! — Говори да не заговаривайся! — Сам говори да не заговаривайся! Ты это мне будешь говорить?! — Ты змея! Настоящая кобра! Тебе стоит прикусить свой длинный язык и знать своё место! — Я знаю своё место, а ты знаешь?! — тоже гаркнув. Ци Цзыди даже посмотрел на Чжи Фуши, но этот человек был абсолютно безразличен, он просто завернулся в два одеяла и закрыл веки. — Я её сейчас ударю! — уже беспомощно. — Только попробуй, тебя накажет дядя Чжэ! — Дядя Чжэ, дядя Чжэ, да ты хоть знаешь кто избивает твоего дружка?! Да кто тебя такую буйную замуж возьмёт?! Женщина должна быть смирной, тебя как вообще воспитывали?! Взгляд Цао Шао стал слишком уж высокомерным. — Какой-нибудь идиот, которому нужно влияние ордена Цижуюэ обязательно возьмёт! — в усмешке. — Думаешь, не найдётся идиотов на меня? Ци Цзыди действительно собирался отвесить ей пощёчину, но за стеной постучали. — Три… часа… но…чи!! — Старший пьян. — вздохнув. — Его голос мягкий. — Как ты смеешь ложиться рядом с другим мужчиной до замужества?! — шёпотом. — Этот мужчина без сознания и болеет! Брат этого человека спас меня! Я испытываю к нему чувство глубокого сострадания! Я странная женщина! Со мной никто не водится, вот я и к мужчинам липну! У меня с головой не в порядке! — Он не игрушка, его тело умеет двигаться, он будет тебя обнимать, потому что обязательно спутает с этим ублюдком снизу, который… — он скривился. — «мерзлявый!» Чжуай Ши часто шевелится!! За последний час он повернулся два раза! — Тогда я лягу к этому мерзлявому лекарю и буду греть его, потому что он мой друг! И потому что меня спас! — Цао Шао… — Цао Шао!! — он вновь поднял голос, если быть точнее, Ци Цзыди заорал. — А ну стоять!! — схватив вознамерившую исполнить задуманное Цао Шао за кисть. — Ты будешь спать со мной, со мной, и только со мной, дрянная ты змея!! Потому что я!.. Она отвесила ему неслабую пощёчину свободной рукой. — Цао Шао… Чёрные глаза налились кровью, как и карие. Чжи Фуши всё же встал и принялся высвобождать ту из оков находящегося на грани Ци Цзыди: — Цао Шао, что с тобой такое? — Нахальная девица. — сквозь стиснутые зубы. — Прекрати позориться. — желваки от ярости уже давно ходили ходуном. — Прекрати!! Сейчас же!! — Единственный человек перед которым я могла бы опозориться без сознания. Кто и позорится, так это вы, молодой господин Ци. — отчитывая тоном, холоднее самой ледяной ночи. — Младший, сестра, давайте мы не будем ругаться, Цао Шао ложись на прежнее место. Я сейчас растоплю печь… — Не стоит из-за меня заморачиваться, подумай о себе, Хэ Цзинхэ, я ухожу отсюда. — Старший очень пьян, он не сможет тебя отвести. — Я её отведу! — А с тобой я никуда не пойду! — резко развернувшись. Ци Цзыди готов поклясться, эта женщина собиралась вцепиться в его глотку! — Цао Шао, ты почему такая злая? — Тебя никто спрашивать не будет. За стеной раздался грохот, а потом нечленораздельные проклятия, за которым последовал ещё один грохот. — Цао Шао, не толкай меня… пожалуйста, останься… Цао Шао… ради меня… или Чжуай Ши… Цао Шао… Дверь распахнулась. Троица уставилась на неупокоенную душу в лице Чжэ Цучжэ. Пошатывающийся мужчина, запахивая пояс белого халата, миновав препятствия в виде наставленных одноместных кроватей, добрался до самой большой, а потом просто лёг к Чжуай Ши и сгрёб в охапку, зарывшись в распущенные волосы, ещё и поцеловав и в них и в лоб. Время шло, но никто так и не сдвинулся с места, первым отмер Чжи Фуши: — Думаю, думаю единственный кто будет чувствовать себя опозоренным, это глава Чжичжэ утром. — прошептал спустя пять минут молчания и сопения. — Давайте спать. — Цао Шао, тебе бы помнить… — Ци Цзыди не унимался. — Я сказал заткнулись! Пинцы больно, заткнитесь все!! Чжи Фуши!! Быстро сюда!! Лёг и спи!! И вы двое заткнитесь и спите! Хоть вместе, хоть раздельно, только заткнитесь!! Когда Ци Цзыди встал, чтобы перелечь, Чжэ Цучжэ зарычал: — Нет, ты тоже оставайся здесь, сопляк! Говорю ему больно, бля, тупые что ли… недоумки… как вы же меня изъёбываете… — сильно хмурясь. — Сдвигай эту ебаную кровать ближе и ложись спи! Нет! Ляг к нему в ноги, раз места больше нет, просто трогай, ему мало присутствия, нужен контакт! Блять, вы знаете что такое боль для Пинцы или только пиздеть можете? Пинцы больно, а вы нихуя не предпринимаете, только пиздите! Ра-ра-ра! Уймитесь уже! Бля-я-я… Чжи Фуши, иди сюда… иди… сюда… *** Промывая кончик хвоста в ведре с дождевой водой, Жоу Чжи бубнил, что все вокруг хуесосы, оттого он весь и поизмазался: — Арх, блять… — ещё и цыкнув. Вдалеке раздавалась свиристель птиц, шума же толпы из-за отдаления от арены не было. Прикрыв веки из-за столь яркого солнечного света, мужчина ещё раз болезненно и устало простонал, теперь умываясь. «Спать хочу… сука, я так хочу спа-а-ать…» Найдя в себе силы, тот всё-таки поднялся, но для полного роста этих сил всё же не хватило. Жоу Чжи как всегда горбился, походя на существо и впрямь вылезшее из под недр земли. Медленным шагом пробираясь через заросшие владения, он смотрел под ноги, как вдруг его взгляд напоролся на пару высоких, дорогих сапог. Этот человек даже не подумал, что здесь может кто-нибудь находиться, поэтому с лёгкостью перевёл взор выше. Зрачки в карих глазах расширились, он моментально выпрямился и удивлённо ахнул, а потом воскликнул ошарашенное: — Ты! Измотано привалившись к деревянной постройке и спиной и головой, Чжуай Ши сидел на траве. Его поза была раскованно-расслабленой. — Ты меня преследовал?! Чжуай Ши отрицательно помахал. — Ноги болят. «…» — А-а? — Решил изучить местность получше, но позабыл… когда быстро хожу, сильно болят ноги, вот и присел отдохнуть. Я не был в этом крыле. — А-а… — на лице Жоу Чжи не красовалась улыбка, подозрение же сошло, по выражению оно было пустым, даже обычным, но с щепоткой озадаченности. Жоу Чжи откинул свой высокий, но мокрый хвост себе за спину. Перед ним возникла дилемма, стоит ли поднять ногу и поставить ту на бревно рядом с Чжуай Ши и предстать перед ним в возвышающей, унижающей позе, либо же, сесть около. — А чего так? Чжуай Ши не шелохнулся, когда Жоу Чжи «упал» сначала на колени, а потом, как существо, не умеющее ходить, прополз чуть вперёд, после повернувшись и сев точно так же, как и он. — Когда что-то слишком напрягаю, оно болит. — потонув в чужом, таком же слащавом и маслянистом, как и фальшивый взгляд, каким Жоу Чжи одаривал Ци Цзыди, запахе. — Мм… ясно. Жоу Чжи изучал Чжуай Ши откровенно и придирчиво, будто осматривает товар перед покупкой, когда как Чжуай Ши следил только за карими никогда бы не принадлежащими человеку глазами. — Разобрались с пропажей? — подняв оставляющий липкость взгляд от ног. — Мг… участник заболел. Сплошные совпадения, имя, которое не вытянули и было именем заболевшего. Не потребовалось много времени… а у тебя… что? — А у меня ничего. — улыбнувшись, оголив почти все зубы. — Ничего не предложили? Кадык Жоу Чжи от сглатывания дёрнулся. — Отказался. Кивнув, Чжуай Ши не стал больше расспрашивать. Молчание затянулось и он прошептал: — Красивый камень. — Это карнеол. — мгновенно ответив и повернув кисть в сторону Чжуай Ши. Склонившись и рассмотрев насыщенный тон как следует, Чжуай Ши вынес окончательный вердикт: — Редко красивый. Два взгляда встретились и тогда Жоу Чжи поднял руку на уровень глаз Чжуай Ши: — Один в один. — Тебе так кажется? — Как будто я вырвал тебе их, отделил зрачки и поместил в стеклянное хранилище всю радужку. — Но у меня темнее. — Говорю один в один. — Хорошо, как скажешь. Сузив веки от солнца, Жоу Чжи потянулся. Он подумал, Чжуай Ши слышит, как бешено стучит его сердце и именно в этот момент Чжуай Ши повторил своим низким, таким же низким, как рык поймавшего добычу в ловушку зверя голосом: — Как скажешь, безысходность моя. В тот момент сердце Жоу Чжи словно и было той самой добычей. Клыкастая пасть сомкнулась и оно замерло из-за выпущенной из ран крови. — Извини? Алые глаза Чжуай Ши побагровели, но на изогнутых губах образовалась слишком уж мягкая улыбка, в которой Жоу Чжи не узрел ни ляна ненависти. — Говорю, как скажешь, безысходность ты моя, не буду с тобой спорить. — Ты это мне? Чжуай Ши кивнул и тогда Жоу Чжи сгорбился, приблизившись настолько, что их дыхание смешалось друг с другом. Чжуай Ши продолжал поражать Жоу Чжи. — Человек такой видимости в мире не может давать настолько двусмысленное имя тому в чьих жилах течёт его кровь. — Мне вообще-то двадцать два. — походя своими плавными движениями на змею, случайно проболтавшись. Чжуай Ши не дёрнулся и когда холодная рука коснулась его щеки, а потом и шеи. — Но ты прав, называть сына дыркой и правда как-то чересчур. О чём он думал? — Значит в детстве тебя звали Жоу Лэ… Жоу Чжи прыснул и заблестел возбуждённо глазами, когда этот человек подался поглаживанию навстречу. «Что, блять, тут творится?» — Зачем ты оставил двусмысленность? Жоу Чжи перевёл взор с бледной шеи на ярко-красные, изогнутые губы. — Я бы назвал тебя по-другому. «Даже жаль». — Сгнившее мясо имеет возможность стать жизнью другим. Вечный цикл перерождений. А ещё в сгнившем есть больше жизни, чем при жизни этого самого мяса. Я так подумал, и я так решил, а если я что-то решил, значит я прав. — Вот как, жертва ты моя. Жоу Чжи перестал трогать Чжуай Ши. — Огненный феникс. Это имя больше подходит тебе. И если до этой минуты Жоу Чжи находился словно в каком-то неизведанном для него мире и испытывал что-то несуществующее, то от услышанного покрылся мурашками. Жоу Чжи ни с кем ещё не говорил вот так вот непринужденно. Это заводило. — Разве же мы обязаны следовать чужой воле и быть теми кем нам суждено? Расправив плечи, Жоу Чжи принялся приподнимать и опускать, а иногда и крутить своё кольцо. — Есть наречение, есть открывающийся символизм, нередко этот символизм преподнесён в негативном ключе, но я думаю в этом можно найти другую истину… Когда рядом с тобой не человек, можно заблудиться. Я наслышан о тебе, Жоу Чжи… — нахмурив брови. — Жоу Чжи, а что, если я скажу, что в наречении и символизме, которым тебя подпирают, вознижая над собой, может крыться и другое? Облизнувшись, стирая сухость, Жоу Чжи поджал аккуратные губы. — Разные люди видят по-разному. Для кого-то ты был и будешь копошащимся в гнили, но ведь может и существовать тот, для кого этот символизм означает «Способный найти дорогу отовсюду?» Что, если я скажу, что это не судьбоносное проклятие, а награждающий непобедимостью дар? Не только из земли, из камня, лавы, топей, из ничего способный найти дорогу? Даже из смерти. Что, если я скажу, что ты именно такой, а никакой другой? — Чжуай Ши, да? Мужчина кивнул. — Чжуай Ши… — проверяя кончиком языка свои зубы. — А что, если я скажу, что ты мне понравился? Ты поверишь? — Я многим нравлюсь. — как-то даже прискорбно усмехнувшись. — Отчего не поверю? Жоу Чжи отшатнулся после того как Чжуай Ши стряхнул с него паука. «Блять! Хуйня ползущая! Сука! Фух!» — Но ты мне особенно нравишься. Я тебя съем. — громко поклацав. — Съем без остатка, ничего не выплюну. — сладко хрипловато и в прищуре. Чжуай Ши потрогал свой палец, как если бы на нём красовался точно такой же перстень. — И правда… хочется есть… нужно поторапливаться, если не хочу пробыть голодным до вечера… Только закончив следить, как Чжуай Ши встаёт и отряхивает свои чёрные, словно с кровавыми разводами одеяния от налипшей земли и жёлтых травинок, Жоу Чжи встал сам. Чжуай Ши был выше всего на полголовы. Когда его схватили за рукав и потянули на себя, Чжуай Ши обернулся: — Мне в другую сто… Жоу Чжи протянул ему небольшой свёрток. — …рону. — подняв опустошённый взгляд. Жоу Чжи улыбнулся и Чжуай Ши улыбнулся в ответ. — Конфета. — Дорогой друг, ты её отравил? — шутливо, взяв и развернув. «…» — Как узнал? — всё ещё улыбаясь, хоть ему совершенно не хотелось улыбаться, да и что-то как обычно тянуло к земле, но Жоу Чжи продолжал стоять прямо. — У меня таких ещё много, когда хожу по городу, делюсь ими с детишками. Они радуются и благодарят, как и их мамочки благодарят и кланяются хорошему дяденьке, в мыслях желая, чтобы я их оттрахал, а потом тельца их деток гниют… потому что их угостил я. Чем больше гнили, тем больше возможности быть повсюду. Я сею свои глаза, дабы быть всезрячим. Жоу Чжи и правда имел притягивающую внешность. Особенно его подкупающая ложным чувством справедливости, располагающая улыбка и земной характер. Если бы Жоу Чжи мог покрыться трещинами от ментального удара и рухнуть, он бы именно это и сделал, сейчас же, наблюдая, как Чжуай Ши с лёгкостью закинул мягкую конфету в рот и прожевал, ещё и проглатывая, мужчина стал глядеть на него так, как будто вот-вот вцепится и разорвёт. Эта конфета не была отравленной, но Жоу Чжи откуда-то знал, даже будь иначе – Чжуай Ши поступил бы так же. — В детстве мама варила мне такие… с малиной же, да? Спасибо тебе, Жоу Чжи из ордена Бужо. Не забуду твой поступок. Спасибо, что накормил. — … Чжуай Ши поклонился. Не низко, но поклонился так непринужденно, как никто не кланялся, по правде говоря, никто, по доброй воле угощений из его рук тоже не брал. Карий взгляд застыл, как и застыл Жоу Чжи, наблюдающий за чужим неспешным удалением. «Даже… жаль». — Даже… даже жаль… — охрипло произнёс с затерявшимся в постройках силуэтом. Когда объект поддержания прямоты исчез, Жоу Чжи опустил голову, сгорбившись, мужчина не успел разглядеть какими были листья под ногами, как его резко схватили со спины за плечи. Готовый обороняться мгновенно материализовал духовное оружие. Светящееся фиолетовой ци лезвие так и не вонзилось в шею, потому что Жоу Чжи одеревенел, но и одеревенел всего лишь на мгновение. За это мгновение одно из двух сердец изрезало в клочья. Духовное оружие влилось обратно в хозяина сразу же, как Жоу Чжи затащили в постройку из которой он изначально и вышел. — Блять! Чжуай Ш!.. В рот снова проник горячий язык и Жоу Чжи закатил в наслаждении глаза. Его придавили к стене. Ни поцелуй, ни касания, ни неистовость, жажду и жар, ни запах, ни желание, ни странную боль от происходящего Жоу Чжи никогда бы не смог забыть, если бы не способность Чжуай Ши вырывать как сорняки, воспоминания с корнями. На тот момент Жоу Чжи было неясно только одно, почему по чужим щекам лились слёзы, когда зачинщиком был даже не он. Более того, Жоу Чжи не только не причинял увечий, он не мог делать ничего, кроме как изредка отвечать на этот невозможный напор. Чжуай Ши был чрезвычайно умел в этом мастерстве, по правде говоря, Жоу Чжи и не знал, что поцелуи могут приносить такую феерию. Сначала слёзы Чжуай Ши были обычными, но позднее их консистенция погустела и приобрела кровавый оттенок. Совсем скоро его шумное дыхание переросло в горестное мычание, а когда дышать от рези стало невозможно, Чжуай Ши прекратил целовать Жоу Чжи, просто испарившись во мгле. Какое-то время, если быть точнее, минуту, Жоу Чжи обдумывал произошедшее, не исключив и отравление поцелуем красавицы. Его голову почти что разорвало от тысячи мыслей, как внезапно крики, вопли, стоны, хохот, скрежет лезвия, собачий лай, карканье и бульканье пропало. Выйдя из постройки, не горбясь, Жоу Чжи дошёл до места, где и стоял прежде чем на него «напали». Приняв прежнюю позу, мужчина хмыкнул. — Даже… даже жаль. Жоу Чжи не являлся предназначенным Чжуай Ши, но увидевшему пересекающую нить будущего пришлось проверить, способен ли он что-то изменить, от этого ещё глубже погрузившись туда, куда нельзя, и туда, откуда не возвращаются прежними. Возможно, будь Жоу Чжи человеком от рождения, их судьбы и впрямь могли быть другими, возможно, свет Чжуай Ши мог бы поглотить темноту, окажись в ней хоть немного места для него, но рождённый без света этот свет отвергал, как неверующий отвергает веру, как потерявший надежду отвергает любое желание на жизнь. Как и было сказано ранее, Чжуай Ши не являлся высоконравственным человеком, в своей не кровожадной жестокости Чжуай Ши мог встать впереди Жоу Чжи. Чжуай Ши, как и Жоу Чжи, от рождения знали о том, что их резало. Правда, только Жоу Чжи жил куда дольше с этим разлагающим чувством, и это чувство было единственным, способным мучить его. Дальнейшие происходившие события были не то, что не предполагаемы никем, наверное такое можно назвать немыслимым и мало ожидаемым, но никак не исключенным, это было допустимым, оттого сие мероприятие и нуждалось в закрытости и тщательной подготовке. Каждый находившийся на арене и зрительских местах заклинатель проверялся, как и проверялись кланы и рода, были и так называемые охранные посты и «надзиратели» состоящие из каждых прибывших в орден Цижуюэ старейшин орденов. Для того, чтобы светлые заклинатели узрели в тёмных своих братьев и сестёр потребовалось довольно много времени и жертв, в основном, жертвами являлись тёмные, но в порывах ненависти, обиды и отмщения, тёмные в самом деле переставали считать себя людьми, подкрепляя тем самым многовековые заблуждения, представая безжалостью жнецов. Век Белого Дракона предшествующий нынешнему и наступившему три десятилетия назад веку Махагонового Хамелеона был кровавым, то время было тёмным и светлые заклинатели считали людей рождённых с тёмным ядром проклятыми. Совершенно не считались с ними, нарекли «немногим сильнее обычных людей», порицая и говоря, что они помечены демонами, этого вполне хватало для аргумента истребления. В новом столетии ожидалась война, к которой даже готовились и готовились обе стороны, но то, что отчаянно раздували как околевший раздувает не желающий тлеть уголёк у костра потухло с такой же лёгкостью, как и этот уголёк потух от полившегося дождя. Дождём был обнаживший себя клан Чжуай, но в народе всё преподносилось несколько иначе и основоположником примирения стал одиночка собравший под одним небом всех противоборствующих и друг с другом и со светлыми заклинателей, «тёмный человек с Севера» точнее, с Зелёного острова, Чжэ Цучжэ, впоследствии знаменитый в народе как тот, кто своими качествами и существом, благороднее знати. Достигших стен в своих познаниях, светлым, очень нравилась такая разменная монета за мир и принятие, как сокрытые и неизведанные для них тёмные ходы, кои, не были демоническими и гнилыми, ведь у светлого и тёмного, оказывается одна природа и враждовать из-за предрассудков в одночасье стало глупым, поэтому, оставить грех на плечах неразумных тогда ещё предков, потомками с лёгкостью принялось в почти что миг, особенно, когда в народе начали мелькать такие слухи, как тёмным доступно бессмертие за их мученический тысячелетний путь. Конечно, были и несогласные, были и безразличные, решившие остаться в стороне, но эти люди не показывали себя миру, не хотя мараться лицемерием. От светлых то и ждали подвоха сами светлые, орден Цижуюэ ждал и готовился к масштабности, опять же, в желании заработать в случае чего «кредит» и защитить, но не ждал шкодливой, грязной подлости, хоть и подлость эта впоследствии окрестилась странным стечением случайности и наивной оплоштностной глупизной. Со слов ученика ордена Бужо, на состязаниях в один момент ему показалось, что глаза ученика ордена Чжичжэ заплыли чернотой, что не являлось нормальным для людей и заклинателя, оттого он решил, что на его дорогого брата из ордена Цишу собираются напасть, поэтому он, как человек не терпящий предательства и подлости, выпущенной из лука стрелой напал первым, точнее вмешался, дабы не допустить. Конечно, это не было прямым нападением с целью убить, потому что Жоу Чжи с помощью духовного оружия не смог бы нанести смертельный удар иллюзорному воплощению, следовательно и Чжуай Ши, он смог бы только его «разрушить» и вернуть в хозяина, но у Чжуай Ши не было воплощения. И вот тут и начиналась несостыковка в прежних объяснениях Жоу Чжи, а всё потому, что Жоу Чжи не стал заморачиваться оправданиями, ведь ему хватило одного – «Страх пересилил рассудок!» И плевать ему было, что иллюзорное воплощение не принесло бы вреда иллюзорному воплощению Ци Цзыди, Жоу Чжи просто устал находиться в тени и решил действовать, а если он что-то решил, значит он прав. Чжуай Ши заметил след фиолетовой ци почти сразу, именно это и спасло Окамору от смерти, потому что кинжал Жоу Чжи, его сила и мощь, были способны пробить его чешую и отсечь даже голову, что и произошло, но наполовину и не с Окамору. Чжуай Ши закинул душу вечности в своё тело, а свою в чужое для того, чтобы переместить вечность на место у арены, и он успел, но направленное на врага оружие не остановилось с исчезновением могучего доныне непобедимого дракона, оно с любовью вонзилось в оставшегося на арене заклинателя, которого там не должно было никогда быть. Ци Цзыди следил только за Чжуай Ши, оттого не мог не заметить, как этот человек внезапно поднялся с ужасом на лице, Ци Цзыди не мог не заметить, как его алые глаза стали словно ему не принадлежащими и потемнели, а потом и не мог не заметить, как чужой силуэт изменился в слегка багряной, слабо светящейся дымке. Ци Цзыди увидел выбросившего волну чёрной ци Окамору, но эта волна не достигла цели и не смогла догнать духовное оружие. Ци Цзыди не мог не заметить и исчезновения своего соперника, как и не мог не заметить вонзившегося в шею оружия и брызнувшего фонтана крови. Вся арена, все десять тысяч человек услышали невыразимый, наполненный страхом охриплый крик. — ЧЖУАЙ ШИ!! А потом ещё, уже с другой стороны, такой же раздирающий и тоже мужской, за которым последовали девичьи. Ци Цзыди добежал до Чжуай Ши только через десять минут, но видел он всё в мельчайших подробностях от начала и до конца уже со своего тотемного замершего воплощения, не способного ничего изменить. Он видел как Чжэ Цучжэ вернул шею Чжуай Ши в прежнее положение, как и видел пузырившиеся струи хлещущей из глубокого, разделяющего плоть разреза крови. Эта кровь лилась нещадно, Чжэ Цучжэ, как и находившиеся вблизи старейшины, пропитались ею так, словно из Чжуай Ши брызжил обжигающий гейзер. Ци Цзыди видел и неживую, рванувшую помогать, душу Чжи Фуши. Потому что человеком его назвать сложно. Вся арена замерла в те полчаса, никто кроме старейшин, и приближенных к Чжуай Ши и не сдвинулся с места, страшась за чужую жизнь. Их стук сердца словно был колоколом, отсчитывающим последний миг. — Чжуай Ши!! — Ученик!! Тебе сюда нельзя!! — С ДОРОГИ!! ПОШЁЛ ПРОЧЬ! ЧЖУАЙ ШИ-И-И!! — Ученик, не мешай! — встрял надзирающий старейшина, которому прилетела сначала пощёчина, а потом сбивающий с ног удар. — Молодой господин Ци! — Посторонним нельзя! — ЧЖУАЙ ШИ!! С ДОРОГИ!! — Вам не!.. — ЭТО МОЙ ДРУ-У-УГ!.. ЭТО МОЙ ДРУ-У-У-УГ! Это был единственный раз, когда Ци Цзыди показал свою несдержанность и раскрыл душу публично. Единственный раз за всю его дальнейшую, долгую, искупающую жизнь. Он пытался прорваться через стену непускавших с ломанными криками переходящими в надрывный плач, следом за которым наступала агрессия и так по кругу. Ци Цзыди по-настоящему утратил контроль из-за шока. Последней каплей в переполненном кувшине Ци Цзыди стали появившиеся надзиратели ордена Чжичжэ. Окамору швырнул из толпы Жоу Чжи со словами «Предатель!», «Смерть!» и вот тогда Ци Цзыди окончательно сорвало. Пока Ци Цзыди не оттащили теперь уже от избиваемого им Жоу Чжи, мужчина кричал, что Жоу Чжи мразь, гнида, тварь, червь и падла, кричал, что он распотрошит его своими руками и сожрёт, кричал, что тот сгниёт от увядшей розы, если Чжуай Ши не выживет, и кричал, что отныне ему конец. Первое время Окамору и надзиратели ордена Чжичжэ не пускали никого из старейшин светлых орденов, но когда Жоу Чжи превратился в месиво, те великодушно отступили. Никто не мог справиться с Ци Цзыди и пока несколько человек боролись за жизнь Чжуай Ши, тот, кого разрывало от боли, боролся с другими. Никто не мог бы почувствовать боль Ци Цзыди так, как чувствовал эту боль сам Ци Цзыди. Никто из них не был Ци Цзыди. Для многих людей Чжуай Ши имел небывалую важность, и каждый мучался сейчас по-своему, но Ци Цзыди не переставая мычал, что Чжуай Ши его дорогой и лучший друг. Ци Цзыди и правда был неуправляемым, и старейшины не понимали как его унять, ведь не имели права подавлять силой ученика ордена Цишу, зная, что скорее всего после этого им отрежут руки. Их спасительницей стала добравшаяся до арены Цао Шао, которая и применила на Ци Цзыди технику потери сознания. Эта женщина не плакала, а смотрела на стоявшего на коленях Чжи Фуши занимающегося тем, в чём он был лучше всего и лучше всех. На неё глядели все, кроме двоих, но Цао Шао смотрела только на одного. К вечеру того дня пошёл проливной ледяной дождь, не прекращаясь длящийся целую неделю. Иногда, ломающие события в жизни людей меняют их внутренне, как и иногда эта разрушенная внутренность лезет наружу. Утром у Ци Цзыди, как и все двадцать лет до этого, были светло-русые, цвета топлёного молока, волосы, к вечеру же этот человек поседел, как и «прибавил» в возрасте.