Начало весны. Личунь.

— Столько лет прожито нами вместе, но я так и не привык, что ты ешь, как и мой брат. Пытавшийся прожевать всё, что затолкал до этого, Гуэй Хун вопросительно взглянул на Кенсу с набитыми щеками. — Как будто никогда еды не видели, всегда слишком шумны. — без энтузиазма перемешивая лапшу в своей чаше. Набравший в рот молока мужчина поперхнулся. Кенсу посмотрел на того, кто стал жечь его взглядом, осознав, что, кажется, задумался и перестал следить за языком. Бэй Юй снова откинулся на мягкую спинку дивана. Тяжёлая боль в голове приводила к тошноте, а тошнота к желанию держать и глаза и рот закрытыми. Бэй Юй говорил не умолкая почти целый час, и до этого ещё столько же. — Я ем с аппетитом, потому что мне приятно. — откашлявшись и буркнув, отодвинув наполовину наполненную чашу в сторону. Проследив, как этот человек прошёл к окну, оперевшись на подоконник в излюбленной позе всем весом, Кенсу проклял вылезшую не вовремя несдержанность так же сильно, как и проклинал Чжи Фуши Ци Цзыди. Располагающий голос Бэй Юя раздался вновь. — Чжи Фуши – пережиток прошлого, живший мёртвой тенью. Его боль порождала чего нельзя рождать, и раз это стало на виду, мы должны были помочь ему принять решение закончить этот ужас. Он очень послушен. Вечность нельзя заставить уйти в забвение насильно, всё происходит добровольно. Решение должно идти из сердца. На него нельзя было давить. Желание должно выражаться лично. Если бы в этом мире остался кто-то, кто мог с ним говорить, кто смог бы ему сказать «я разделяю твою боль», Чжи Фуши ушёл бы давно, а не применял на себя множество ликов, так и оставшись только Чжи Фуши, не становясь «правой рукой» Ци Цзыди, вечно появляющейся там, где следует опорочить его имя и проложить след на который потом выйдет Сянь Хэ, предсказателем Хувэя Шу, испоганившем его жизнь и очернившем рождение Хувэя Фэнъе, его же лекарем, слугой главного евнуха и советником – по совместительству братом той самой «руки» Ци Цзыди, он всегда находился в глубине событий, всегда был кем-то значимым, он был нашёптывающим нужное ему голосом для других, даже, как оказалось, и лекарем рода Сюй. Если бы вечности не положились на устои, если бы допустили мысль, что Чжи Фуши отклонится, ничего бы не произошло, эта чудовищная мелочь породила трещину, и эта трещина всё и расколола. Чжи Фуши не понимал, что ему надо уйти. Он совсем как неразумное воплощение. У него не оказалось рядом взрослого. Даже… — хмурясь. — Чжэ Цучжэ, находящийся в вечных подозрениях на счёт сущности Чжи Фуши, и дожидавшийся возвращения возлюбленного не смог его заметить, не смог почувствовать, потому что наверняка решил и был уверен, что Чжи Фуши ушёл сразу же за Чжуай Ши. А может быть, ему намеренно застлало глаза, может быть, намеренно их пути перестали пересекаться, всё-таки, Чжи Фуши «вошёл» в орден Чжаозэ не сразу, а через десять лет, Чжи Фуши следил за Ци Цзыди, но души у него не стало, потому что «смерть» Чжуай Ши вырвала её ему. Из предназначенного Чжуай Ши и брата, из человека, которого Чжи Фуши принял и полюбил, Ци Цзыди в одночасье неминуемости обратился в сосуд ненормальной ненависти. Чжи Фуши стал мастером во всём: плетении судеб, ле́карстве, интригах, он познал сущность способностей полностью, научился скрывать себя, научился скрывать ци, скрывать и энергию. И всё-таки… не будь он вечностью и заблудившимся, Чжи Фуши не отказался бы от своего пути так просто, Чжи Фуши был зациклен только на Ци Цзыди, хотя, казалось бы, почему его взор падал мимо Жоу Чжи? Не будь он вечностью, разве не смог бы возненавидеть и Ши Сянь Хэ? Ведь Ши Сянь Хэ – Правитель, от Ши Сянь Хэ не отказываются его предназначенные, а Чжи Фуши был уверен – Ци Цзыди отказался. Чжи Фуши воплощение ужаса, но нам повезло… — в ироничной полуулыбке. — что он потерялся во времени и захлебнулся в своей боли и ненависти только к Ци Цзыди. Ци Гуань зажёг новую сигару, дым от коей попал в карие глаза и те заслезились. После глубокой затяжки, мужчина прикрыл веки, медленно выдохнув густоту в потолок. — Это же просто оправдание происходящему в блядской попытке переложить вину. Вечности не исчезают, Чжуай Ши жив, страдания в двести лет и тяга к уничтожению оказались напрасны, если можно было спуститься и ткнуть этого щенка носом, протащив по всему оставленному за ним дерьму, какого змея этого не произошло ещё тогда со стёршимся миром? Бэй Юй со всей беспомощностью посмотрел на Ци Гуаня, который сделал ещё одну затяжку, выдохнув теперь в сторону. — А я тебе скажу, отец, ему позволили. И после всего нам остаётся надеяться, что не потехи ради и даже не учения? — опять повысив голос в наседающем, насмехающемся рыке. — Ты прав. Всё произошло только потому что ему позволили. И не один раз. Словно выкручивали до нужного исхода. Гнев, безысходность, отчаяние, боль, опустошённость, разрыв устоявшегося. Нас не вознаградили правдой, а ткнули в неё носом. Этой судьбе лучше бы остаться неизменной, необходимо ли было возвращать время вспять и стоило ли на нужный нам исход надеяться, когда важно смиренно принять что имеем? Все эти жертвы не напрасны, в этом я уверен точно, они не напрасны, и самое главное, счастье и равновесие Сянь Хэ не результат этих жертв. Потому что это важно для него и для его рассудка. Если окажется, что всё плелось только из-за взращивания в нём ненависти, боюсь, Сянь Хэ разъест горем окончательно, но сейчас у нас появился шанс, что Сянь Хэ выберется. За Чжи Фуши, за всеми его деяниями стоит что-то ещё и это не стражи времени. Я не знаю Чжуай Ши, но ни один Правитель не бросит своего слугу. Чжуай Ши не мог наблюдать за Чжи Фуши, потому что Господа не бросают своих слуг. Это что-то ещё. — Как и ни один слуга не бросит своего Правителя, а? — с издёвкой. — Слуг не бросаем, а на предназначенных и плюнуть можно, да? Ни одна вечность не причинит вреда вечности, да, отец? А как же Фанча? Разве ты не отказался от него на время? — Не поясничай. — поменяв позу, полуложась боком на подушку. — А я говорил, однажды вы сами себя подъебёте своими истинами. Поэтому я никогда слепо не проглатываю твои наставления. Поэтому я сею их, как, блять, этот Чжао муку для своей грёбаной лапши! Наглядевшись с третьего этажа, как собаки грызут себе хвосты, Гуэй Хун подошёл к дивану. — Делая выводы, уколы от иголочек тоже бери на вооружение. Если ты привык к боли, не значит, что она перестала быть болью. «Мы вечности, мы не люди», «Вечность никогда…» «Это истина…», ну как, догмы всё так же неизменны? Вот так вот мы и живём, Хайянь Маолянь, в этой ебучей слепоте умеющих зорко видеть глаз. Гуэй Хун сел и устроил голову уставшего мужчины себе на ноги, аккуратно собрав ему распущенные волосы, откинув за подлокотник: — Сынок, подбирай выражения разговаривая с отцом. Хорошо? Маолянь ценит твою высокую мудрость и приземлённую точку зрения. Берет твоё мнение всегда на вооружение. Невозможно предвидеть все падения. — став массировать хмурый лоб и пульсирующий висок Бэй Юя. — Не злись на него. Нас укололо, но это не значит, что мы должны из-за одного начать видеть во всех врагов. Если один воин из армии предатель, разве же ты казнишь всех? — Ваш Правитель казнит всех из-за одного. Не этим ли вы меня стращали? — сквозь зубы. Ци Гуань направил взор на поднявшегося, заговорившего Кенсу. — Слуги и Правители другие. Они выше и если равновесие нарушено, происходит гряда. Господин Гуэй, позвольте я вас покормлю? — поднеся палочки. — Мы уходим если уходит Правитель. Правитель всё для нас. Родитель, дитя, предназначенный, слуга, господин… мы следуем его воле. Правитель – судья, и может судить, слуга знал об этом, поэтому и выбрал Сянь Хэ своей главной фигурой на доске. Истины всё так же остаются истинами, но мы тоже вынесли урок. — Это наша истина. Мы её познали. И это ужасная трагедия каждого, кого она коснулась. — согласился Бэй Юй. — Ешьте, умоляю, иначе я не усну, меня сгрызает виной… — расстроенно и пытаясь затолкнуть лапшу в обиженно сжатый рот. Бэй Юй всё так же монотонно вещал, не обращая внимания на происходящее над ним: — Этот путь не познан нами напрасно, и мне горько признавать, но мы живём именно вот так. Мы не познали другой жизни, то есть, не помним, мы не знаем, каково это, будь судьба иной. Нам остаётся принимать поглощающую пучину. Правдивые знания всегда разрушительны. — Господин Гуэй, простите этого господина. Этот господин на взводе, как и наш сын. Этот Кенсу вспылил, потому что у него нет аппетита, ещё я вспомнил, как бесился от чавканья Анхая, ведь он нарочно меня выводил, но когда вы, господин Гуэй, едите с аппетитом, во мне тоже просыпается аппетит. Ещё господин Кенсу устал, вот и нагрубил! На меня действует близость леса! А на тебя не действует! Не обижайся на меня, прошу. У Ци Гуаня не было никаких сил растрачиваться на ситуацию с этими двумя, поэтому тот ждал её разрешения, не вмешиваясь. — Наше равновесие от этой правды тоже пошатнулось и наша участь – научиться жить с такой правдой и помогать друг другу справиться с ней. Все, кто познали это, должны разделить боль, знания, уроки между собой и не закрываться, не выращивать, что он в нас посадил. Нести уроки миру. Мы познали урок и теперь нам надо жить с первозданной правдой, больше мы ничего не можем сделать. Тёмно-коричневые глаза Бэй Юя смиренно открылись когда ему на шею пролился и бульон, и остальное содержимое чаши. Он вздохнул и шепотки затихли. Кенсу поспешил всё убрать, с таким видом, словно был не зачинщиком, а жертвой. — Возможно, проснувшись завтра, вся узнанная нами правда забудется, как и весь мир забыл, что на Севере когда-то цвели деревья, и сменялись времена года. Мы в этих обстоятельствах не принадлежим себе, и мы, вечности, такие же заложники чужой паутины. Нам остаётся колющая вера в то, что ничего не бывает просто так, всему действу есть причина. Иначе, если все эти страдания просты в своём существовании, если все эти страдания результат чужого безразличия или же потеха, намеренная слепота... то что мы могли сделать? Мы только пошли бы на новый круг, а тот, кто должен уже упокоиться, стал бы ещё разрушительнее. Всем, познавшим трагедию, пора окунуться в тёплые воды. Двести лет мерзлоты и ледяного ужаса должны закончиться именно так. Правда раскрыта, фигуры сняты с доски, а доску следует убрать и никогда больше не доставать. Затушив сигару, Ци Гуань снял подвеску: — Осознанность опустошает. — хмуро разглядывая своё отражение в камне. — Что будем делать с вашим Королём и его подданными? — Ты хочешь, чтобы им стёрли воспоминания? — Знания сводят с ума, так ли им нужно знать о Чжи Фуши? — Можно попробовать, но не уверен в успехе. Нельзя обижать Сянь Хэ, если попросит стереть им воспоминания, значит, это его выбор и мы к нему прислушаемся. Стоит ли этим заморачиваться сейчас, когда не можем быть уверены в своих дальнейших воспоминаниях? — Хватит полагаться на здравомыслие Сянь Хэ, хватит ему потакать. Мы должны сделать выбор, а не это пожёванное существо. Они ещё мальчишки. — Если останемся при своих, тогда и будем думать. — медленно поднимаясь. — Проведаю Сянь Хэ, только сменю одежды. За мной не ходить. Дай себе остыть, не принимай решения, пока разум горит. Утром ещё поговорим. — выдохнув. — Мы обменяемся многими мнениями, у Сянь Хэ возвратились родители, возможно, они сами направят нас на правильный путь. Я не главный в этом доме, всего лишь гость. У Сянь Хэ есть куда ближе люди, нежели я. Я, Бэй Юй, не имею права что-то за него решать. Даже ты ближе, чем я. Мне позволили разобраться со слугой, доверившись, если дадут наставления ещё – возьму ответственность. Доброй ночи. Молчаливо проводив это существо ступающее с прямой спиной, даже с таким грузом на плечах, глубоким взглядом, Ци Гуань, как только дверь закрылась, перевёл взор на двоих его прожигающих. — Что? — С ним надо быть мягче. — шёпотом. — Его Величество уже не в том состоянии, чтобы сносить грубость достойно. Его сердце с годами размягчается под тяжестью поступков и вины. А вы, господин Гуэй, не кусайте губы. — последнее жалобно прохныкав. — А вы, господин постоянно поганящий чужие вещи, займитесь уборкой. — отпихнув пожелавшего напроситься на ласку. — … — Хоть не разорвал, и на том спасибо. — … — Даже не пытайся ко мне лезть, господин цехуанский лазутчик. — Но моё сердце колит шипами совести… — ещё жалобнее. — Мне-то что? Ищи успокоения у того с кем прошит нитями. — … — Господин Гуэй, зачем так безжалостно? Фыркнув, Гуэй Хун перебрался в кресло и по-хозяйски откинувшись на обитую шкурой спинку, прикрыл глаза, сложив руки на груди. — Хун-чи-и? — Займись уборкой, ты в чужом доме. — отстранённо. — Доешь мою порцию. — Займись уборкой. Он не задержится у Сянь Хэ. *** Вливший в себя несколько бутылей отвара от болей в колене, Ци Гуань, дырявил потолок оттягощённой задумчивостью. Мертвенный оттенок его кожи сливался с серым постельным бельём. Собаки в соседнем дворе перестали лаять, наверное только потому, что их заткнул Дун Фэн. Мужчина в своей жизни боялся нескольких вещей: громких звуков, смерти тех, кто с ним чем-то связан, и того, что миру, в котором он живёт, может настать конец. Теперь же тот, кого страшились все, кто когда-либо с ним встречался, тонул в участи, осознавая в полной мере, насколько же он ничтожен перед судьбой. «Сам и виноват, навешав все эти цепи на свою шею». Вспоминая слова о том, что по жизни стремится к спокойствию и обрыванию всех связей, Ци Гуань хотел бы рассмеяться себе со злорадством в лицо, посмеяться так же ехидно и громко, как и насмехается над всеми глупцами, а всё потому, что посмел позволить не просто об этом подумать, а даже рассказал вслух, тем самым, как он в сердцах в шутку считал, и навлеча несчастья. Конечно, Ци Гуань не по-настоящему плевался в Чжао Фухуа ядом, точнее, по-настоящему, но только, чтобы ослабить удавку другому, очерняясь для того, чтобы за него перестали держаться, и его истинные чувства о желании спокойствия были не более чем выдуманной ложью, хоть и на деле являвшейся правдой, но только наполовину. Ци Гуань никогда не жаловался на выбранный самим собой из прошлого путь, как и никогда не считал свою вспыльчивость и яд чем-то хорошим, но другим он быть попросту не мог. Этот человек всегда огрызался и грызся, всегда скалился, а когда надо – рвал, даже тех, кто сильнее. Ци Гуань имел острое чувство справедливости, производил впечатление жёсткого и требовательного, холодного и отталкивающего своей честностью человека, Ци Гуань был очень выносливым, дальновидным и пугающе отстранённым, его защитная кожа злорадства и высокомерия, которой он оброс, была толще кожи буйвола и служила ему щитом от других. Ци Гуань был очень подвержен самоанализу, в его голове почти никогда не прекращалась борьба и шум, этот задевающий всех и вся человек для многих считался поверхностностным дикарём никогда не думающим о чужих чувствах, ведь думать о других может только имеющий свои, вот только всё было с точностью наоборот. Ци Гуань всегда был честен с собой, поэтому давно всё с собой и обсудил, у него не находилось от себя ни секретов, ни обманчивых предположений, выводов или ожиданий, и таким он был лишь с собой, других не подпуская, если быть ещё более точным, не подпуская к себе только одного, ведь от тех, кого он к себе забрал, Ци Гуань не скрывал своей своеобразной мягкости, хоть и редкой. Ци Гуань давал им то, что нужно, когда это требовалось, правда только тогда, когда у него поддержку просили, сам никогда не выступая вперёд. Спасённый им более пяти лет назад ребёнок стал единственным исключением, которому он позволил открыто к себе тянуться и которому тот стремился дать то, чего не получил от выбросившего его отца сам. Сэцуко был единственным, к кому Ци Гуань даже не пытался скрывать своего особого отношения, в первую очередь из-за того, что они всегда находились в кругу семьи, во вторую же потому что Сэцуко, как и было сказано ранее, сам позволял себе не страшиться того, кто с остальными не такой, какой с ним. Громко выдохнув сквозь зубы от очередного дёрганья, мужчина скривился от боли, и пожелал пойти найти топор, чтобы отрубить себе эту чёртову ногу, ну или, на крайний случай, ещё какой-нибудь отвар, как услышал скрип соседней двери и знакомый темп шагов. Он прислушался, чтобы понять направление, как в комнату очень тихо постучали. — Входи. — охрипше. Закутаный в одеяло юноша улыбнулся острозубой улыбкой, когда его поманили, чтобы он шёл быстрее. — Что такое? Подняв трость у входа, Сэцуко положил ту к изголовью кровати, а потом сел, честно признавшись: «Снился кошмар, долго не мог уснуть, в конечном итоге, Сэцуко понял, что замёрз. — шмыгнув носом от холода. — Стало тревожно. Подумал, стоит выпить горячего, но выйдя из комнаты, понял, мне не только тревожно, но и страшно». — Что тебе снилось? Заглянув блестящими чёрными глазами в карие, юноша поджал губы. «Кажется, я». Вопросительно смотря, Ци Гуань подозвал его ещё ближе и Сэцуко без всякого стеснения осторожно пробрался в объятия, уткнувшись в грудь ухом. Так как окно не было занавешено, участок комнаты холодно освещался ярким полумесяцем. Слушая как размеренно колотится чужое сердце, он опять шмыгнул носом. «Отец, иногда мне кажется, что это не сны, иногда мне кажется, что я вижу что-то, чего нельзя видеть». Ци Гуань вытянул больную ногу, хмурясь от нового, расползающегося уже к бедру, укола. «Снилось, что я горел в огне и улыбался, и улыбался не только от того, что в тот момент мне не было холодно, но ещё и потому что в душе пылал триумф». «Я видел себя со стороны, правда, не совсем себя, там находился мужчина, даже когда он не улыбался, мне зналось стойким ощущением, – это я, но когда показал улыбку, сомнения больше не тревожили меня, ведь таких зубов, как у меня, я ещё не встречал ни у кого». На улице раздался теперь уже волчий, долгий и тоскливый вой, следом же, как хлопнули тяжёлые ворота, лай собак и недовольный голос Чжао Фухуа. «Проснулся, подумал, снова видел что-то, что меня беспокоит, загрустил, забоялся, но сейчас, кажется, Сэцуко догадался, ему приснился такой сон, потому что он во сне замёрз». — Что тебе ещё снилось, что, как ты посчитал, видеть нельзя? «О… — сведя брови. — Что дядя уйдёт и никогда не вернётся. Я поговорил с ним тогда, и дядя опроверг мои мысли, назвав их невозможными. Отец, оказавшись на Севере, я понял, что видел именно эти места. Они не исчезли из памяти. Ох… — заметив сильное беспокойство. — Не тревожься, отец. Я почти сразу обратился к матушке дяди, и рассказал, что снилось с ним, все разы, с подробностями, матушка дяди сказала, всё неправда. Это ложное чувство родившееся из-за сильной любви и страха, а моё знание здешних мест результат моего провидения». Услышав, как темп сердца зашёлся быстротой, юноша вжался крепче: «Отец, ваш сын пришёл признаться, он может видеть прошлое, и, кажется, будущее, а ещё, что ему приснился кошмар». — удручённо. Мужчина просто прикрыл глаза. «Я ещё не видел ни прошлого, ни будущего, но матушка дяди сказала, мне это подвластно». Голова закружилась и Ци Гуаня бросило в жар. Чудовищная боль в колене отошла на задний, совершенно ничего не значащий план. «Мои одеяния горели, полуразрушенный длинный корабль полыхал кровавым огнём, люди за бортом кричали в раскалённой воде, но я не горел, я был почти что обнажён, огонь не пожирал меня. Я чувствовал как возгоржён этим, ведь враг, который поставил на это действо всё, провалился… мой взгляд был направлен на того, кто стоял на коленях у края корабля в цепях. Это был пленник. Я не видел лица, но знал, что это именно мой пленник, и он находился в ужасе от меня. Кошмары всегда такие яркие и правдоподобные. Отец, матушка Шао сказала, если приснилось страшное, всегда обличай страх в слова, потому что так можно понять, где сон, а где настоящее виденье. Ещё поделилась успокоением: такое страшно только в начале, потом, когда я увижу настоящее виденье, тогда уже никогда не спутаю их с кошмаром и буду всегда знать, где кошмар, а где предполагаемая явь. Отец, я думаю, Сэцуко видел во время ужина ваше плохое самочувствие, Сэцуко знает, как плох сон отца в такие моменты, Сэцуко переживал за отца, Сэцуко замёрз, всё наложилось друг на друга, Сэцуко увидел дядю Вэйяня, он его впечатлил, оттого Сэцуко приснился похожий на меня мужчина, сознание обмануло меня, во сне я замёрз и проснулся от холода. На Севере очень холодно. Это был кошмар, не тревожьтесь. Сэцуко уверен, но всё-таки утром он, если матушка дяди не будет сильно занята, поговорит с ней, она разрешила, если меня что-то беспокоит, чтобы я обращался к ней, думаю, я могу?» — робко взглянув. — Можешь. Дотянувшись до трости, Ци Гуань, с трудом вставая, кивнул на шкаф. — Возьми мою белую шкуру. Завтра сходим на рынок… или… нет… пойдём сейчас… — указав на выход. «Куда? Здесь есть ночной рынок?» — исполняя наказ, быстро одевшись, заодно взяв соседнюю чёрную накидку, помогая облачиться и Ци Гуаню. — Почти. — криво растянув уголок губы. «Опирайтесь и на меня, отец». — беря под руку. *** Прислонившись к стене головой, Ци Гуань сидел у закрытого сундука, наверное, впервые в своей жизни выглядя настолько откровенно грустным. Чжао Фухуа же, находился чуть подле, увлечённо копошась в раскрытых, ища нужный размер. — Ну и ну… — он вытащил широкие, но с узкой резинкой снизу пурпурного цвета штаны, а потом, зарывшись ещё глубже, выкопал и верхнюю, утеплённую рубашку, с улыбкой обернувшись. — Узнаёшь?! Если бы у Ци Гуаня были силы и настроение, он однозначно передразнил бы тоненьким голосом того, у кого оно имеется, напрочь испоганив, сейчас же мужчина никак не отреагировал, впрочем, Чжао Фухуа было достаточно и безмолвия, чтобы лишиться какого-никакого, но наступившего момента радости. К счастью, подвыпивший Чжао Фухуа чужое безразличие и игнорирование не воспринял близко к сердцу, прыснув и повернувшись на Сэцуко: — Смотри, это он носил в десять! Ты посмотри, это одежда пятилетки? Ты был таким маленьким! Ха-ха-ха! — разглядывая горящими глазами. С такой же счастливой улыбкой как и у Чжао Фухуа, Сэцуко прикинул штаны, щеголяя острыми зубами и распыляя от себя теплоту. Видя, что те ему чуть ниже колен, Ци Гуань тяжело вздохнул, выдавив смешок. Ци Гуань всегда легко заливался в смехе, но сейчас у него было полное ощущение того, что смеяться он не умеет, этот смешок просто застрял в глотке. — Надо отдать Цинчжу… пфф… ему будет как раз… хах… — отложив в сторону. — Ну-ка, примерь эти. — протянув. «Красота!» — в восхищении воскликнув. — «Какая же везделикая красота!» — Я носил это в пятнадцать… Сэцуко спрятался за перегородкой, став греметь пришитыми к раздельным одеждам украшениями. «Отец, а когда мы отправляемся?» Приложившийся к фляге с настойкой всё ещё улыбающийся Чжао Фухуа опёрся о стену: — Куда? Разве можно так быстро покидать Север? Вы не хотите встретить праздник приветствия весны? Ребёнок света не видал, повремени… и месяца не прошло. — Некогда ждать. — всё-таки открыв рот. Чжао Фухуа покачал головой: — Опять убегаешь. Тск… совсем плевать на моё сердце… оно старое и больное. Айщ… «Господин Чжао…» — Какой я тебе господин? — грозно оборвав. — Третий дядя! Сэцуко исправился, и закивал, рассматривая себя в зеркале, восторженно трогая красные шерстяные наплечники. «Третий дядя, отец отправляется к землям ордена Чжаозэ, ведь теперь мой отец… — его голова выглянула, но первыми выглянули распущенные, длинные чёрные волосы. — Можно?» Ци Гуань утвердительно заморгал. «Скажу вам по пока ещё секрету, третий дядя, мой отец… — очень сильно гордясь. — возглавил орден Чжаозэ!» — опять спрятавшись. Чжао Фухуа ошарашенно взглянул на непроявляющего эмоций Ци Гуаня. «Глава Ци из этого ордена прислал ему два месяца тому назад письмо, отец встретился с ним, и представляете, этот человек передал свои полномочия моему отцу. Грядут великие перемены, Глава Чжаозэ, Цяо Сяодун наведёт порядок во всём заклинательском мире! Ха-ха!» — решив сплести два колоска и украсить их подаренными Хэ Ши давным давно нитями. Улыбка Чжао Фухуа сошла снежной лавиной, Ци Гуань, державший скрещенные руки на животе, словно страдая от спазмов, не отводил от мужчины покрасневшего из-за поднявшегося жара, взгляда. «У бывшего главы Ци нет наследников, а из ближних людей, как отец со мной поделился их разговором, нет никого, кому он доверяет, близких у него нет, с семьёй по роду не поддерживает никаких отношений, родители давно мертвы, бывший Глава Ци, этот долгожитель жил отшельником, и последние десять лет искал, кому может передать свой пост, искал достойного и на кого может положиться, искал того, в ком страдающее сердце может быть уверено, искал хорошего человека, а в Огненном Кольце, всем известно, что мой отец – хороший, достойнейший из достойных человек!» Завершив образ, Сэцуко вышел из-за перегородки с распахнутыми руками, покрутившись для более объёмного лицезрения другими всей полноты. Ци Гуань ещё два года назад и не думал, что тот прячущийся у троих людей, одним из которых был он, за «юбкой» мальчишка, подбирающий своё окружение щепетильнее императора, раскроется за такой короткий срок и станет настолько болтливым с «чужими», да и вообще отпустит свой страх перед людьми, в частности, конечно, мужчинами. Ещё Ци Гуань не думал, что спустя столько лет, он увидит подарок для Чжао Фухуа сшитый руками Фэнцзи Фэйхуа, на ком либо другом, как и не думал, что чьей-то внешности этот кожаный, свободного кроя смоляной наряд, с вшитыми на плечах строгими, ярко-красными вставками из шкуры священного животного, будет так же подходить, как и к изяществу и благородству Чжао Фухуа. Вплетённые в чёрные волосы алые нити удачно сгармонировали с шерстью, запечатывая эту элегантность в стиле, сильно раскрывая и необычную внешность Сэцуко. Этот мальчишка выглядел так, будто являлся порождением древней многовековой аристократии и какой-нибудь необычайно красивой рабыни-служанки, которую привезли с чужих земель. Его черты приковывали даже сейчас. — Сколько ты сердец сведёшь с ума в будущем? — буркнув под нос. — С вечно паршивой осанкой Сянь Хэ с тобой рядом не стоял. Чжао Фухуа оглянулся на раздавшийся в голове голос: «Но скоро и в Восточных Снегах разлетятся знания прекрасными, приносящими вести, птицами: Несущий правосудие, и он же именитый Отсекающим головы нечестивцам, прослывёт хорошим человеком! Моему отцу теперь подвластно держать под своими лапами не только Земли Огневых змей, но и те, что усыпает снегом Богиня Зимы! Двуглавый хищник и должен иметь две Империи во владениях, более того, третий дядя, сливаются эти Империи во многом благодаря ему! Мой отец достойнейший из достойных, мой отец восхищающий, как и мой любимый, дорогой, и прекрасный дядя!» Чжао Фухуа шмыгнул носом, а потом его же наморщил, часто заморгав. Мужчина вернулся к копошению в сундуках. Ци Гуань же глядел на того, кто как всегда прятал чувства, не чурался старения, даже и не думая прикрываться давней, ушедшей молодостью. Ци Гуань видел все его незначительные, но морщины по уголкам миндалевидных глаз и над губами, даже когда лицо было расслаблено, всё хорошо прослеживалось, давая понимать, что этот человек отдался времени, поклявшись себе умереть от старости наверняка дряхлым стариком, но Ци Гуань знал, что когда тот станет дряхлым стариком, он всё равно останется самым элегантным стариком из всех дряхлых стариков. «Мы купили подходящие одежды, я даже взял парочку вещей из этих же земель, но вырос слишком быстро, а ваши более подходящие, третий дядя… Это помещение не отапливается, но мне здесь в них тепло!» — Негодник, это для женщин. — увидев, что мальчишка уже на глаз примеряет выкопанное. «Прошу прощения». — осторожно вернув. — Понравилось, что ли? «Солгу, сказав нет». — с виноватым выражением на лице. — Да бери, только не выкидывай, когда вырастешь из размера. Передари или жене или дочкам, и они пусть тоже не выкидывают, если не износится. «Думаете, я вырасту настолько… настолько, что смогу из них вырасти? Они ещё великоваты мне». — опять прикидывая. — Разве твой рост не сравняется с Сянь-Сянем? «Думаете?» — засияв. — Да собаки тебя знают. — пожав плечами. — Мне казалось, они меньше. — почесав щетинистую щёку. — Сколько языков ты знаешь? «Пять, а что?» — Он что, совсем не увиливал от занятий? Ци Гуань ничего не ответил тому, кто прекратил освещать эту ночь и комнату своей лучезарностью и лёгкостью. «Меня учил мой дорогой дядя – цехуанскому и вечностей, отец – языку Хуохуань и Зелёного острова, а господин Ляо натаскивает в Хао». — Вот оно что. — закрывая сундук с неподходящими вещами. «А вы сколько?» — Все языки мира знаю. — вскинув подбородок. «А сколько в нём языков?» — Пять. Чжао Фухуа обернулся на фырканье позади. Покачавший головой Ци Гуань опять прыснул, обнажив улыбку: — Чжао-гэ, ну и ну, поражаешь. — Да это ты только и делаешь, что поражаешь. «Отец, боли отошли?» — Это я его лечу своим присутствием, ты знал, что я, помимо готовки, держания хозяйства, наставничества, свежевания шкур, ещё мастер барьеров и отличный лекарь? — Чжао-гэ, прекращай мериться с ребёнком умениями. — Сэцуко, ты знал, что он ревновал меня к Сянь Хэ? Вёл себя как… тск… хотел аж придушить. Ци Гуань распахнул глаза: — Чжао-гэ, совсем уже рассудком повредился? — покрутив у виска. — Ты думай что говоришь, когда рот открываешь. Ты кто такой, чтобы я тебя ревновал? — А что, мне показалось? — … — Э-э-э-й, я думал, сначала родилась ревность, а потом уже ты. Ты словно и не скрывал этого, как будто ей хвалясь. Взяв трость, Ци Гуань поднялся. — Если закончил, пойдём. — Уже рассвет скоро, куда вы пойдёте? Спать? Скоро завтрак. — Когда твой завтрак? — тыча ему в правое плечо кончиком трости. — Когда приготовлю, не берётся же из ниоткуда! — Вот как приготовишь, тогда и зови. — опять ткнув, теперь уже в левое. — Доиграешься и свалишься, заканчивай. Ци Гуань перевёл взор на Сэцуко: — С этими косами похож на своего бестолкового дядю. Неловко сложив руки на колени, облачившийся в белую шкуру Сэцуко перестал щуриться. — До рассвета ещё спать и спать. — выхватив флягу. — Ты такое не пьёшь, отдай, я принесу тебе вина. — Мне ничего не надо носить, Чжао-гэ. — ткнув теперь в пучок. — У меня есть ноги и я могу сам всё себе взять. «Отец, позволите помочь третьему дяде с готовкой?» — Ты ещё и готовишь? — изумлённо. — Ага, лучше, чем ты. — сильно хромая, слишком уж грузно и медленно направляясь к выходу. — Даже лучше чем Сянь Хэ. «Третий дядя, прошу прощения за своё бестактное излишество, нужна ли вам будет моя помощь?» Обессиленно кивнув, Чжао Фухуа притянул мальчишку к себе, как только дверь закрылась, Сэцуко сначала напрягся, но поняв, что его всего лишь обняли, со всей робостью ответил тем же. «Отец солгал, я готовлю не хорошо, но могу помочь с подготовкой, ведь четыре руки лучше, чем две». — И правда, на Сянь Хэ похож… на моего… любимого негодника… такой же болтушка… иногда он болтал целый день, ни на секунду не умолкая, вот только ты послушней и не такой дикий… — ещё раз стиснув и отпустив, после накинув капюшон. — Хороший мальчишка. Весь в своего дядю. «Сэцуко захотел отплатить вам за беспокойство помощью». — Ещё моя любимая зверушка не такая вежливая, разве дети не отражение отцов? Почему ты не похож на этого? — Сам ты этот! — возмущённо раздалось за дверью. — А он всё стоит, подслушивает, я думал, ты ушёл. Ну, пойдём, сынок. На улице ожидаемо послышалось гавканье и звон цепей. — Это мой сын! — Негодник, всех собак поразбудил! Сейчас всю усадьбу поднимешь! Здесь народу не протолкнутся, и все важные шишки! — открыв дверь и взяв опиравшегося на стену под руку. — Важные шишки в усадьбе сбоку. — Это мои соседи! — Это мои соседи! — ехидно передразнив. — Сумасброд. — Сэцуко, а какой твой язык родной? «М? Моя родина?» — ступая позади двоих, слушая, как поскрипывает снег, удерживая ворох вещей. — Да, откуда ты родом? — А тебе какая разница? — недовольно. — Чего это ты тут разнюхиваешь?! — Я не могу понять на кого он похож! Светлокожий и как будто с Севера! — Сам ты с Севера! Он не с ваших земель! — Не толкайся ты, паршивец! Сам же и свалишься! — Прекрати ко мне липнуть, Чжао Фухуа! Если я подпускаю к себе, не значит, что надо наглеть! — Ага! Мне под пятьдесят! Когда ещё я смогу к тебе липнуть?! Когда окончательно превращусь в ворчливого старика, ты станешь ещё щетинистее! — Ты итак ворчливый старик! — прошипев чуть сдержаннее, чем до этого. — Э-э-э-й, кто так разговаривает со старшими? — Твой бестолковый племянник! — Вот, Сэцуко! Наглядный пример, он постоянно ревнует меня к Сянь Хэ! — Думаешь, никто из нас не понял, что ты так пытаешься свою ревность скрыть? — Конечно я ревную! Ты всегда бросаешь меня, я уже старый и скучаю! Не навещай меня Цин Ци со своей семьёй, завыл бы от тоски с этими собаками. — Теперь тосковать не будешь, соседи появились. Родят тебе ещё одного Сянь Хэ. — Такого же не родят. — Другого родят, умнее. — Эй! Получив подзатыльник, Ци Гуань цыкнул. — На этот раз прощаю. Убери! Проигнорировав приказ и недовольства, Чжао Фухуа накинул на него свою шубу вместе с капюшоном. — Иди давай, не грызись. — покрепче удерживая. — Тут идти десять минут. Я с Севера, стойкость к морозам у меня в крови. Это вы, зверята, вечно мёрзнете. — последнее чуть ласковее. — … — Нельзя переохлаждать ногу, твоя накидка прикрывает только спину. — Вот именно, дорога занимает десять минут. — перестав брыкаться потому что ему было действительно сложно идти. — С твоей ногой в два раза дольше. Этого времени по холоду достаточно, чтобы потом полмесяца страдать от приступов. Серьёзный мужчина, а никак не возьмёт в толк, что здоровье важнее красоты и торопливости. — Чем больше ты говоришь, тем этот Ци лучше вспоминает почему он вообще сбежал. — Потому что птенцы всегда покидают свои гнёзда, шиди. Господин Гуэй лекарь же? Покажись ему. — сильно хмурясь. — А чего ж не тебе? — искоса глядя. — Айщ… — щёлкнув языком и поморщившись. — Я ведь только хорошо разбираюсь в болезнях желудка и живота… — Ага, и яды наверное не изучал? — с издёвкой. Чжао Фухуа махнул на него рукой. — Каким был, таким и остался. Ну тебя. — Да? — сделав свой грубый голос максимально девичьим. Чжао Фухуа, перестав буравить дорогу, не сдержался и повернувшись, передразнил от всего сердца чужую едкость в тоне, заорав: — ДЫ-А-А-А! — ещё и скривившись. Ци Гуань даже отпрянул. — Правду говорят, дети похожи на своих отцов, такой же чёрствый, взбалмошный и бесчувственный, как и твой Сянь Хэ. — Негодник, думай, что говоришь! Устав от этого человека, Ци Гуань просто показал ему язык, весь оставшийся путь идя молча, иногда пихая того плечом. *** Не будь человек перед ним ублюдком, кого он ненавидел, ни разу не имея дел лично, но сполна пожинавшим чужие плоды, Ци Гуань, наверное, даже улыбнулся бы с ситуации, в какой оказался, а ситуация была такова: мужчина получил любовную записку, в которой на языке вечностей было написано короткое, да ещё и с ошибками «ùàsda raţha» и время встречи в месте, кое влюблённые парочки Огненного кольца окрестили счастливым, собственно говоря, Ци Гуань имел полное представление, кто являлся её автором, поэтому и пошёл, желая прекратить чужие попытки и странную надежду жёсткостью. Оказавшись у озера, тот долго ждал, но нужное лицо так и не пришло, когда он собрался уже уйти, то заметил прячущегося у камней около пещеры, вот тогда-то посланец полностью скрывающий любой участок тела и вышел с поднятыми руками, позже, конечно же, сняв и вуаль и капюшон. По правде говоря, даже теперь зная, кто это, Ци Гуань всё равно не мог отделаться от ощущения, что перед ним родственник Дун Фэна. Настолько они были схожи. Так вот, вышедший посланец повторил «кодовое слово», а получив «Красавец, я, к твоему сведению, женат, и ты кто ещё такой?» представился. Игривость и лёгкость в миг пропала с лица Ци Гуаня, услышав имя, из-за которого у него на протяжении части жизни бурлила ненависть, а на оставшейся болела голова. Ци Цзыди был тем, под кого наравне с Жоу Чжи, копал Ци Гуань ещё с юношества, и если в отношении Жоу Чжи всё было абсолютно прозрачно, то деяния, за которые первому следовало отрубить голову и сорвать кожу, ограничиваются лишь приказами, да и то отданными другими. Ци Цзыди от зарождения ордена был призрачной фигурой. Как и у Гуэй Хуна, так и у многих значимых мира сего часто возникало ощущение, что никакого Ци Цзыди уже нет, или даже не было вообще, но непоколебимое служение и «слушание» другими заклинателями, авторитет Ци Цзыди в заклинательском мире и признание его высшей персоной с которой лучше не связываться об этом не говорили, более того, с Ци Цзыди даже считался Жоу Чжи и власти Империй. Иногда Ци Гуань думал, что Ци Цзыди являлся олицетворением воли старейшин ордена Чжаозэ, но внутри ордена власть была только у Ци Цзыди и, Ци Гуань, в своём расследовании даже напарывался на тех старейшин, которые, вроде как не последние по важности в Чжаозэ, были предельно недовольны как и какими-то мелкими указами Главы, так и более крупными. Сам Ци Гуань не считал Ци Цзыди чем-то священным и мудрым, как о нём говорилось в народе, отдавая лишь дань уважения тому, что этот человек умел держать полных ублюдков и святых под одним небом и небо это было орденом Чжаозэ. Только в заклинательском мире Чжаозэ славился величием, для простого народа и вольных заклинателей любые ордена, в частности, Чжаозэ, являлись сборищем падали, питавшейся их кровью и забирая последнее за навязанные услуги, чему во многом, хоть и не всём, поспособствовал Чжи Фуши. За крайнюю сотню лет Чжаозэ из ордена, который стал первым орденом состоящим и из светлых заклинателей и тёмных, превратился в тухлую, застрявшую в глотке кость для многих. — Вижу, я не ошибся и вам знаком этот язык. Господин Ци, отведёте меня в место, где нас никто не сможет услышать? *** Сильно хмурившийся Бэй Юй отпустил чужое запястье, завершив знакомство с энергией: — Нет сомнений, это вечность, но я не чувствую родства. Дым от курильницы плавно струился, рассеиваясь по пути к высокому расписанному потолку. — Мне так же известно у господина Ци есть способ убедиться в подлинности моих слов. Я не возражаю, вы вольны и в праве обязаны им воспользоваться. У Ци Гуаня не было никакого желания смотреть на это лицо, поэтому он буравил свою подвеску, пока по нему ползал коричневый паук: — Имя. Ци Цзыди с некоторым сожалением изрёк: — Шихоу. Он являлся моим информатором, пока вы не убили его. — Информация, что я вечность и Правитель от него же? — Нет. — Почувствовал? Ци Цзыди отрицательно качнул головой: — Это мои выводы. Вечность – верно, но не Правитель. Шихоу дал сведения, что у вас есть мальчишка со странными нитями на щеке. — следя за ползущим теперь по столу пауком. — Сейчас тоже уверены в личных выводах? — Господин Ци, считаете, теперь у меня есть основания в них усомниться, когда я здесь? — Нет, говорю прямо. Они ошибочны. — Не может быть. — Я не вечность. — выглядя так, будто вот-вот набросится и разорвёт. В карих глазах Ци Гуаня полыхало пламя от свеч. Ци Гуань хоть и славился дипломатией, но та была своеобразной, мужчина просто обрывал своему оппоненту все пути отхода и словесно терзал, иногда, конечно, Ци Гуань взрывался, к чему был очень близок и сейчас. Скорее всего, именно внешность так похожая на внешность его ученика всё-таки держала истекающего пеной скалящегося зверя пока что на привязи. Ци Цзыди взглянул на Бэй Юя и держащий за спиной руки мужчина мягко улыбнулся: — Я вечность. — успокаивая заволновавшегося. — А мальчик с нитями? Мне удалось увидеть его единожды, подозреваю, по характеристике это был он, но без нитей. Во время праздника Белого змея. — А мальчик скоро явится за вашей головой. — не мигая. — И утопит Чжаозэ в крови. Подойдя к Ци Гуаню, Бэй Юй вздохнул и похлопал того по плечу. — Неужели священные звери ценнее человеческих связей и человеческих жизней, глава Ци? — прошипел Ци Гуань. — Неужели эта безмозглая падаль жрущая всё что движется, священнее чистой любви? Мужчина в чёрных сверху и будто пожираемых огнём алых снизу одеяниях впервые нахмурился, а Бэй Юй забрал пожелавшего проникнуть под чужие рукава паука. — Думаю, Главе Ци следует отдохнуть, а тебе самую малость остыть. — передавая духовное оружие. — Покорми сходи, потом возвращайся. Осознавая, что если продолжит находиться рядом с этим сияющим чистотой в одном помещении хоть ещё немного, то сломает новую трость, или, если сдержится, то его просто вырвет, Ци Гуань поспешил покинуть зал для собраний в храме Белого змея. Тяжёлый отзвук от соприкосновения железного наконечника с каменным полом пульсирующей болью вонзался в уши. Высокие двери задвинулись, и Бэй Юй перевёл взор с натянутой спины Ци Гуаня на Ци Цзыди. — Духовного оружия нет? — таким же лишающим воздуха голосом, как и аура только что ушедшего мужчины. Чёрный взгляд переместился на Кенсу. — Моё ядро замерло до десяти и перестало развиваться. Зверя тоже нет. Только тотем. — Так ты человек? — Когда-то был. — … — Ци Цзыди славящийся своим ядром… — оказался лгущим миру о способностях мошенником. — заканчивая за другого. — Слава и преследующее меня величие лишь результат кропотливой работы отца Ци, моё ядро оказалось немногим лучше, чем у братьев, он выбрал меня, поставив на дрессированную собаку бездумно много, и не прогадал, отойдя от дел и жизни довольным. Отец единственный, кто знал о моём недоразвитом ядре. Удача это или что-то иное, но мой тотем не связан с ядром. Воплощения хватило сполна… я трус, я… Бэй Юй вдруг присел перед Ци Цзыди, как перед дитя, на корточки. — Ты предназначенный Правителя? — одними губами, глядя снизу вверх. Бэй Юй уже знал ответ, точнее, догадался в этот момент, но получив заторможенный кивок, располагающий мужчина в годах с мягкой улыбкой на лице в один миг переменился, представ, если сравнивать с прежним, скорее юношей с режущими благородностью чертами. Гуэй Хун тут же подорвался, почувствовав разошедшуюся, потопившую Бэй Юя, чудовищную волну боли. На пол закапала кровь и, Бэй Юй, выставив руку, приказал двоим остаться на месте. Утерев подбородок и губы, он слабо улыбнулся и встал в полный рост, поспешив успокоить всех, сказав, что в полном порядке. После этого троица удалилась, оставив Ци Цзыди одного. Бэй Юй вернулся спустя час и был без своих телохранителей, во всяком случае в зале находился лишь Ци Цзыди, весь этот час буравящий курильницу в виде двуглавого зверя перед собой, и Бэй Юй. В этот раз Ци Цзыди поднялся и поклонился. — Благоденствия Его Величеству, третьему в роду Хайянь. — вытянув руки. — Вечного процветания Империи Огненного Кольца и спокойствия вашей семье. — Господин Ци… Ци Цзыди выпрямился, когда его ладони осторожно коснулись. Их взгляды встретились. Бэй Юй улыбнулся, и сморгнув вновь собравшееся, слегка сдавленным голосом произнёс: — Мы узнали вашу историю, у вас будет время узнать нашу? *** С искривлённого выжженного дерева сорвалась ветвь, и Чжуай Ши завыл ещё громче. — Не трогай… не трогай… молю-ю-ю!.. Ну не трога-а-ай! Если бы Хэн Цинши увидел сейчас взгляд Хэ Ши, то из-за этого взгляда совсем не узнал бы в нём того, кого его ученик по ошибке, точнее по велению судьбы в лице надзирателя, притащил в Чертоги Времени на суд. Если бы существовал турнир, сколько раз человек разочаровывался в себе и как сильно себя ненавидел, Хэ Ши однозначно занял бы в нём с огромнейшим отрывом от других первое место, оставив на втором Чжуай Ши и Ци Цзыди. Прежний мир Хэ Ши, как и мир Ци Цзыди, Чжуай Ши, да и всех, разрушился и разрушался. Хэ Ши, Чжуай Ши, Ци Цзыди и Чжи Фуши были теми, кого поменяло осознание своей настоящей сущности и влияния на мир. Правда четвёртому было суждено освободиться от прожитого ужаса, и он находился на пороге ухода на покой, в то время как остальным подобное в виду их сути будет неподвластно. Этих троих ждало искупление, принятие величины их «я» длиною в вечность, если Чжи Фуши «отстрадал» своё, то у них всё только, как бы это ужасно и странно ни звучало, начиналось. Снег так и падал, падал так же радостно и буйно, как и тогда, когда заклинатели пришли вершить суд над Ли Дао и его семьёй рукой Ци Цзыди, о приказе которого, мужчина, конечно же даже и не знал. Ци Цзыди никогда не являлся воином, Ци Цзыди был убитой овцой, накинувшей на себя шкуру сожравшего её зверя. Величие, авторитет, власть, сила, всё это принадлежало отцу Ци Цзыди, но не ему. Ци Цзыди постарался и справился только в отделении Севера от мира, от империи и от других орденов. Почти две сотни лет Ци Цзыди сидел в клетке и сторожил гуляющего по миру Жоу Чжи, а когда за Жоу Чжи пришли, цепи на шее Ци Цзыди разомкнулись. Чжуай Ши вновь ошибся, сказав тогда, что волосы Ци Цзыди после перерождения станут такого же тёплого оттенка, как и прежде. То, что выжигало Ци Цзыди было выше энергии, мужчина так и остался седым. Одежды уже не существующего ордена Чжичжэ очень сильно ему подходили, ещё больше прибавляя «правдоподобности» зла фальшивому зверю. Беззвёздная ночь, кромешная тьма, сердце пустоты, ничего, – именно это выражали глаза Ци Цзыди. Двести лет одиночества на оставленной Правителем, предназначенной ему вечности отразились в облике Ци Цзыди, как и завещал Чжуай Ши, расплатой молодой души. Никто бы не подумал, глядя на это существо, являющееся почти что призраком, что оно когда-то могло смеяться, улыбаться, радоваться, грустить, да и злиться. В Ци Цзыди как будто не было никаких эмоций. Строгий облик Ци Цзыди вопил о его бесчувственности, когда как внутри эта вечность не переставая кровоточила. Тропа позади Ци Цзыди была залита его собственной кровью. Хэ Ши долго глядел на того, кто, стоя не далеко, но и не близко, не переставая глядел на него, слушая мольбы Чжуай Ши, чтобы не трогали его Чжи Фуши. Когда Хэ Ши почувствовал, что голова сейчас просто взорвётся и её содержимое, как и кости, разлетятся как у упавшего с высоты арбуза, Чжуай Ши поменял положение и прислонившийся к нему этой самой головой выпрямился. — Невыносимость моя… — проскулив, будто вспомнив, что помимо Чжи Фуши стоит попросить об ещё одной важности. — Ты ведь не убьёшь Ци Цзыди? Ни в одной линии… нет… ты… не добрался до него… не доберёшься же теперь? Ты не пойдёшь за ним? Отпусти моего Ци Цзыди… прошу тебя… умоляю… не трогай их… меня тоже нельзя… но можешь избить, но… не сильно… не трогай нас… пожалуйста… молю тебя, молю… не трогай… Обсидиановые глаза изогнулись в слабом, болезненном прищуре. Хэ Ши хотел повторить, что никого он не будет убивать, но вместо этого из его глотки выплеснулась кровь. Вытеревшись, Хэ Ши сначала немного отстранился, а потом уполз к дереву, с которого и упал сук. — Влей в них энергию, чего ты ждёшь? — судорожно вдыхая. — Твои ноги совсем перестали ходить… — Я у-ухожу. — держась за ствол, в попытке подняться. — Не бойся больше. Уходите т-тоже. Пора о-освободиться… Чжуай Ши резко развернулся, услышав мягкие, шебуршащие шаги по снегу. Чжуай Ши до этого момента выжигало болью, но теперь тот попросту заледенел, даже перестав дышать. Ци Цзыди прошёл мимо боящегося на него смотреть, но не дошёл до Хэ Ши, медленно опустившись перед ним на колени. Треск энергии стал напоминать скулящий плач. Густая кровавая слеза сорвалась с бледного острого подбородка Ци Цзыди, растворив снег и впитавшись в землю. Хэ Ши прикрыл глаза от яркости серебристой вспышки, за которой последовала ещё одна чёрная, за ней же пространство разрезало алой мглой. Когда обсидиановые глаза открылись, Хэ Ши, перестав чувствовать не только ноги, но и руки, повалился навзничь, и если бы «сук» под которого замаскировалась тварь, мгновенно не вернул свою форму, успев поймать, то Хэ Ши просто пронзило бы голову острым пнём в месте глаза, который ему уже однажды проткнуло. Безликая тварь сначала прижала к своей груди начавшего сотрясаться, а потом действуя по наитию перевернула на бок. Изумрудная трава припорошенная снегом окрасилась сгустками крови. Услышав рёв, тварь в испуге съёжилась, но не отпустила своего родителя, очень сильно хотя согреть. — Господин! Безликое воплощение отползло, но не ушло, а принялось ждать, спрятавшись в кустах. Заболоченный тиной взгляд Хэ Ши приобрёл мгновенную осмысленность. — Ну вы чего, господин!! Дун Фэн захныкал, сотрясаясь и прижимая это сбежавшее от него существо. — Господи-и-и-ин… — Всё х-хорошо, м-милый. — когда его голову уложили на свои колени. — Всё х-хорошо. — Так нельзя… зачем вы меня заперли… моё сердце могло разорваться от боли… Господин, вы думаете обо мне? Хэ Ши смотрел на него, пока на его щёки капали чужие слёзы. Хэ Ши чувствовал как они обжигают. Кроны хвойных густых деревьев мягко шуршали от ветра, как и колосья не очень высокой травы. — Прости… я больше не буду плохо себя вести… Прости… п-простишь меня? Ну ты же меня простишь? — Не бросайте меня, пожалуйста… мама сказала, вы мой предназначенный, я был прав, но не смог вас почуять… мы всё перепутали, потому что узы слуги оказались выше, я не смог вас почувствовать… зачем вы та-а-а-ак… давайте возвратимся домой? Нас ждут родители и семья… господин, не делайте так больше… я ждал вас два года… господин… если бы не Сяоци, я бы сошёл с ума без вас… — Да-давай… давай сыграем в п-прятки? Можно сыграть в прятки? Дун Фэн в ужасе замотал головой. — Молю тебя, моя любовь, давай сыграем в п-прятки. О-один раз. Найдёшь и м-мы возвратимся. — Господин! Не отпущу! Ни за что! — крепко держа и притиснувшись к груди. — Не отпущу никогда! Слуга и Правитель не должны разлучаться, Господин! Ну подумайте обо мне, прошу вас! — Сяо Фэн, п-прятки. Хочу играть в п-прятки. Пожалуйста, я больше не буду плохо себя вести, пожалуйста, только дай мне сыграть с тобой в п-прятки. Доверься мне, отпусти ещё на чуть-чуть… мы ведь сыграем с тобой в-в прятки?