Начало весны. Личунь.

Зима в Восточных снегах никогда не была окончательно сурова, разве что, на Севере иногда знавали обжигающую, трескучую стужу. Орден Цишу находился почти на границе с Огненным кольцом, оттого непроходимые сугробы в тех землях являлись редкостью, да и никогда ещё не бывало, чтобы морозы и снегопады держались более нескольких недель, но не в этом году. Бывавшие чаще песчаными бури сменились снежными. С утра и до ночи беря изредка краткое время на передышку острые снежинки кружась метались воинами в ледяной битве, сталкиваясь друг с другом только для того чтобы пасть. Их было неисчислимое множество и все они отчаянно сражались за что-то, наверное даже сами не зная за что. Быть может им хотелось освобождения и слияния с землёй, а может те попросту следовали чужой воле. Может, их изгоняли откуда-то, а может они сами с остервенением в ужасе бежали. Именно такие мысли и проскальзывали изо дня в день созерцая одну и ту же картину. Снежный пустынный буран не просто навевал тоску, он будто бы был продолжением метаний человека, который, заканчивая с делами, садился у окна и пока не уронит в сон, безразлично и долго, нудно смотрел. Наверное, повернись всё иначе, повернись всё так, как они планировали в начале, и окажись Чжуай Ши в гостях здесь, наверное, он бы, видя буйство природы, обозвал Ци Цзыди олицетворением этой зимы. Потому что Ци Цзыди был таким же сияющим, всеобъямляющим, захватывающим, и, если не иметь дела с ним – ледяным. Смирившийся со своей участью давно остыл. Около месяца назад всё его кровоточащее притупилось, зарубцевавшись. Глубокая рана никуда не исчезла, но хотя бы прекратила так беспощадно ныть. Светлый оттенок кожи Ци Цзыди на фоне седых волос и серебристых одежд теперь казался болезненным и бледным. Ци Цзыди и раньше особо не славился горящими глазами, поэтому теперь возложивший на свои плечи не только шубу, но и орден, совсем угас, став неприлично отстранённым. У Ци Цзыди никогда не было друзей, да и знакомых тоже, лишь соорденовцы. Братья Ци Цзыди имели проблемы с ядрами, оттого их отношения с самого детства не ладились, сейчас же и вовсе обострились, как и со всеми в ордене, в частности из-за замкнутости Ци Цзыди. Перед взором предстал Чжи Фуши со слезами на глазах вопрошающий «Ци Цзыди, да что с твоим сердцем?!» и мужчина, согнувшись, упёр локти в колени, медленно растерев лицо. Чжи Фуши кричал ему, что Чжуай Ши его предназначенный, кричал, что без него тот умрёт, кричал, что и сейчас он мёртв, как и во все разы, когда ему говорили будто этот человек болеет. Чжи Фуши «рассказал» во всех красках, что Чжуай Ши с собой делает, чем болеет, что они не люди, что вечны, он даже показал свой облик, уверяя, что это не тотем, просил, умолял ему помочь, твердил, что у Ци Цзыди нет никакого права отказываться, раз сердце Правителя выбрало его, хватался за одежду, ноги, бился в поклонах, хныкал и выл, что только Ци Цзыди сможет вылечить господина, обвинял в лицемерии, и нескончаемо словно в забытьи молил. Исповедь Чжи Фуши была долгой, очень долгой и оборвалась не Ци Цзыди, а Чжэ Цучжэ. Чжи Фуши сбежал от него за Ци Цзыди в город. Ци Цзыди, видя, как разъярился Чжэ Цучжэ, не вмешался, от чего сейчас ему хотелось так же громко, как и Чжи Фуши тогда, выть. Чжи Фуши совсем не защищался, ему было плевать на то, что его избивают. Пытавшийся достучаться до чужого сердца замолк после удара по рёбрам, и то не сразу, кровь лилась изо рта, но Чжи Фуши и тогда взывал к Ци Цзыди. Как и было сказано ранее, Ци Цзыди остыл в своём гневе, да и боль от «предательства» притупилась, вот только на месте вырванного сердца росло новое, больше не защищённое бронёй незнания. Шмыгнув носом, мужчина разогнулся и взял платок, чтобы остановить кровотечение. Ткань пропиталась, но кровь всё ещё текла, даже испачкав одежды. Через ещё пять минут Ци Цзыди успокоился, но все его усилия разбились вдребезги стоило только увидеть появившегося из черноты человека. Ужаснувшийся Ци Цзыди отпрянул от тут же к нему с улыбкой потянувшегося, испуганно вжавшись в стену. Ци Цзыди знал, что Чжуай Ши не тот, кто может явиться без приглашения, особенно после всего что произошло. Ци Цзыди знал, что Чжуай Ши никогда бы не пал перед ним в мольбах, как это делал Чжи Фуши, от этого он совсем не ожидал увидеть это существо здесь. С сошедшей улыбкой Чжуай Ши продолжил идти остановившись только когда между ними остался цунь. Глядевший в алые глаза пропустил момент, когда к нему опять потянулись, поэтому запоздало ударил Чжуай Ши по коснувшейся щеки руке. Если Ци Цзыди считал, что он хотя бы немного знал Чжуай Ши, то в этот момент так уже не думал. Сердце Ци Цзыди было трупом, а мысли кружащейся стаей изголодавшихся стервятников. — Что… тебе нужно?.. Чжуай Ши ощущался слишком тяжеловесно. Сейчас, глядя на этих двоих, Ци Цзыди в сравнении с Чжуай Ши казался раненным, обессиленным зверем, которому хотелось убежать и спрятаться где-нибудь глубоко и накрыться одеялом, но его размеры были слишком велики, таких одеял попросту не существовало. Чжуай Ши вздохнул. — Пришёл отдать тебе награду. Стиснув зубы, Ци Цзыди прошептал: — Мне ничего от тебя не нужно, убирайся. По уголкам век Чжуай Ши появились морщинки, как будто бы он разговаривал не со взрослым, а вёл наставляющую беседу с совсем ещё дитя. В этих поджатых изогнутых губах и таких же изогнутых глазах проступило какое-то журение и лёгкое снисхождение полученное от чужой наивности. — Поговорим о твоих ценностях в жизни, Глава Ци? — Я сказал уби… — А если тебя спрашивает не ученик Чжичжэ, а его Глава… — …райся! Убирайся! Прошу тебя, убирайся! — Ты будешь говорить с основателем ордена Плетущих судьбу ткачей, его Главой и сыном клана Правящих вечностей Чжуай. — Нам не о чем говорить! Не о чем! Убирайся! — понимая, что ещё чуть-чуть и не сдержится, и будет рыдать так же несчастно, как и два месяца назад перед ним рыдал Чжи Фуши. На самом деле Ци Цзыди очень хотел поговорить, но не мог теперь так просто раскрыться. Не мог так просто броситься на Чжуай Ши и обнять от грызущей термитами тоски. Ци Цзыди прошивало прутьями клетки. — Глава Ци, знаешь, что такое душевное равновесие? Тебе ведь знакомо умиротворение и налетающее порывами летнего ветра – счастье беззаботности? Ци Цзыди очень хотел, чтобы Чжуай Ши помог ему очистить свою скорлупу, даже если тот был тем, кто её разбил. Он сморгнул слезу. — Любая жизнь это череда страданий. Каждая жизнь наделена мукой. У каждого человека свой ад. Никто в этом мире родившись и пожив, не умрёт нестраданным. Даже бесчувственные люди страдают из-за происходящего в голове. А если происходит в голове, значит доберутся и до сердца. За окном раздалась колотушка и Ци Цзыди вздрогнул, но не Чжуай Ши. — По-настоящему в любой жизни ценна безопасность, моменты беззаботности и искренней радости, всё остальное меркнет под грядой нескончаемого ужаса. Проморгавшись, Ци Цзыди шмыгнул носом. Этот человек всегда выводил его из равновесия слишком стремительно. — Светлые чувства имеют ценность. Греющее душу имеет ценность. Когда тебе хорошо внутри – это имеет ценность. Когда ты живёшь моментами дарующими счастье и не думаешь о предстоящих или прошедших ужасах – имеет ценность. Чжуай Ши коснулся холодной щеки и утёр слезу и вновь закровоточивший от перенапряжения нос. — Когда ты ведаешь, что дорогое тебе будет существовать вечно… когда питаешь искренность… когда позволяешь себе дурачиться, Глава Ци, ты понимаешь что мы желаем порой сами себе ужаса не осознавая? За силу, богатство, власть, бессмертие нужно платить, и мы соглашаемся, но разве задумываются люди, что нужно платить и за желание беззаботно жить? — слегка осипше. — Отнюдь… — покачав головой. — Отнюдь. У нас есть установки, за что-то великое мы готовы платить и расплачиваться, но мы не включаем в списки великого саму жизнь, её беззаботные моменты. Что такое жизнь, глава Ци? Что же такое жизнь? В этот раз Ци Цзыди отнял чужую ладонь без резкости, не давая продолжать себя трогать, но Чжуай Ши сделал шаг, окончательно приблизившись. Взяв теперь Ци Цзыди двумя руками за лицо с предельной бережностью, он распахнул глаза в ужасе, став на себя непохожим: — Ци Цзыди, когда мы чего-то хотим, нам следует задумываться, а будет ли оно нам нужно, когда мы это получим? Ци Цзыди не знал такого Чжуай Ши, хоть и бывало, называл жутким. — Путь по которому мы ступаем к желаемому забирает любую прежнюю волю, Ци Цзыди, а будет ли оно нужно, если заполучить это можно только такой отдающей всего себя, ценой? — хрипло. Алые глаза заволокло обжигающими слезами. — Цишу сольётся с Цижуюэ, сольётся с Чжичжэ и станет Чжаозэ. Орден Священного зверя будет существовать под покровительством Ци Цзыди. Ты станешь светилом. Ты станешь мерилом. Ты станешь всем. Слейся с Чжичжэ. Это твоя обязанность. Низкий голос Чжуай Ши был твёрдым, даже несмотря на то, что мужчина плакал. Мир Ци Цзыди рушился с каждым услышанным словом и каждой проходящей секундой. Рушился, треща, как раскалываются айсберги, и Ци Цзыди вместе с ним, уходил под воду. — Защищай тварей. Защищай священных животных. Не дай ни людям, ни заклинателям попасть в Священный и Проклятый лес. Им туда нельзя, защити их. В народе гуляет молва о желающих войти в Запретные Земли, не дай никому ходить по тем тропам как по своим. Ци Цзыди, отныне ты хранитель этих земель, пока не явится новый Правитель, ты станешь хранителем. Горячая ладонь Чжуай Ши прикрыла пожелавший открыться рот. — Жоу Чжи неуязвим. Это несокрушимая длань до момента пока он нужен этому миру. Всё будет для него. — опустив брови. — Все дороги ему открыты. Жоу Чжи не тот с кем нужно тягаться, но тот, кого ты можешь остановить. Не тягайся с ним, держи на поводке. Ваши пути разойдутся не скоро, но развилка есть. Твоя вторая задача сдерживать жадность Жоу Чжи. — в виноватой улыбке. — Если я буду существовать – настанет смерть всему. Он не остановится, если я буду в этом мире, но если меня не будет, ты сможешь его сдержать. Этот мир и я… мы не можем быть вместе… — в вымученной усмешке. — Жоу Чжи будет питаться мной и моим существованием и тогда из него родится неостановимое. Я смотрел, ни в одном временном промежутке мир не на нашей стороне… тысячи нитей и ничего путного… одни разрушения, смерти, страдания и боль… извечные болезни и полные земли гниющих трупов. Я не нужен этому миру. Только не я. Я стану для него злом, дитём заката, если продолжу здесь существовать. Я неугодное дитя… понимаешь? Я не нужен здесь. Совсем. Ци Цзыди захотел отстранить от себя Чжуай Ши, но тот и в этот раз опередил, перехватив руку. — Третье: береги Цао Шао. Не обижай, помоги ей преодолеть разлуку мягко… — вздохнув. — Как тоска одолеет, отпусти… отпусти её к нам… отпусти и береги… долго она не проживёт без него. Чжуай Ши опять улыбнулся, но теперь в его улыбке не было ничего человечного и живого, эта улыбка была уродливо неправильной. — Отныне, тебе неведомо счастье. Отныне, ты не познаешь беззаботности, ведь это твоя судьба. Ци Цзыди из ордена Цишу обречён на одиночество и тление души, Ци Цзыди запер себя сам и дабы выбраться он должен заплатить за это крупицами прежней беззаботности и своей молодой душой. — смаргивая уже кровавые слёзы. — Я уйду, но буду тебя ждать, Любовь Моя. Как только ты справишься со своей ношей и завершишь предназначение, найди меня. Приди куда я отвёл тебя. Там, где мы жили по-другому, где поцеловались. Это мой дом. На Севере в Проклятом лесу. В этом полчище одинаковых цветущих деревьев ты сразу меня найдёшь. Твоя душа приведёт тебя ко мне. К моим нитям. — ласково. — Ци Цзыди сможет уйти в забвение только исполнив своё предназначение, покуда не смеет отклоняться от начерченного Миром пути. Покуда Ци Цзыди запрещаемо познать беззаботность, мы вешаем на тебя цепи узника, Ци Цзыди. Мы исполним твоё желание. Мы Чжуай Ши из Правящей семьи, даруем тебе бессмертие, даруем тебе вечность, но взамен ты обязан защищать воплощения, не подпускай к ним людей, не подпускай людей к священным животным. Сохрани равновесие, Ци Цзыди, это Наш приказ. Это Наша цена. Считай Нас демоном, оттого отказы не принимаемы, Мы наделим тебя всем что сможет приблизить к тому, чего ты хотел, от тебя зависит сможешь ли ты пройти этот путь чтобы достичь своих желаний, Ци Цзыди, когда мы чего-то хотим, нам следует задумываться, а будет ли оно нам нужно, когда мы это получим? Ци Цзыди, твоё сердце приняло меня, не этого ты ждал услышать, буря моя? Ци Цзыди зажмурился, а из Чжуай Ши словно вырвали позвоночник. Это существо осунулось и сгорбилось, склонившись ближе к изжигаемому сердцу. — Я тебя оставляю. Цао Шао позаботится о тебе. Отправься к ней на встречу, пробудь за городом около недели, пока не возвратишься и помни, никто не должен знать о твоём бессмертии, отныне ты будешь ещё осторожнее, никто, особенно Жоу Чжи. Не прячься за старостью… твои волосы снова станут прежнего цвета… — прислонившись к груди. — не нужно будет… бояться… — гладя аккуратно и нежно, словно и впрямь касается кровоточащего сердца. Ци Цзыди никогда не был воином, но всегда умел обороняться. — Ци Цзыди, лишь в забвении можно найти упокоение истекающему, Ци Цзыди, до встречи. — выпуская энергию. — Ùàsda raţha. Ци Цзыди. Raţha šĥų. В глубине души Ци Цзыди ещё час назад думал, что всё наладится. Он думал, что они встретятся и Чжуай Ши извинится перед ним. Ци Цзыди, бывало и сам хотел сорваться и отправиться в Чжичжэ, но он не мог, а теперь и вовсе этого не было нужно. Чжуай Ши даровал Ци Цзыди вечную жизнь, но в этот момент он чувствовал себя так, будто ему на роду было написано убить Ци Цзыди и именно это он и сделал. Чжуай Ши был слишком жестоким к Ци Цзыди, настолько же жестоким, насколько и была сильна его любовь к нему. Чжуай Ши любил Ци Цзыди, но Чжуай Ши не был нужен этому миру. У Чжуай Ши не было иного пути с самого начала. Чжуай Ши лишь трепыхался как пойманная и брошенная на сковороду рыба. Всю свою жизнь. Чжуай Ши с самого начала знал свою участь, это его и терзало. Болезнь Чжуай Ши развилась как раз таки из-за того, что это существо с самого начала знало о судьбе, оттого его сердце слишком сильно реагировало на смерти вечностей, вот тот и уходил за ними. Чжуай Ши даже не мог как следует выдерживать ночь рождения, потому что был чересчур истощён знаниями грядущего. Чжуай Ши никогда не хотел бы расставаться с Ци Цзыди, но это расставание было единственным выходом, ведь только так в их жизни однажды наступит рассвет. Будь всё иначе, Чжуай Ши никогда не позволил бы кому-либо другому позаботиться об умершем от энергии Ци Цзыди, Чжуай Ши выхаживал бы после возвращения Ци Цзыди, как самое сокровенное и самое дорогое. Чжуай Ши бы от него ни на шаг не отходил, лая собакой на каждого. Чжуай Ши подарил бы ему всего себя, Чжуай Ши убил бы любого причинившего ему боль, впрочем, именно это он и сделал. «Убил» себя. Чжи Фуши говорил, что в Чжуай Ши слишком много света, что, если Чжуай Ши светлый, то он должен быть тёмным, но Чжи Фуши обманулся, потому что темнота Чжуай Ши была такой что слепила глаза. Его темнота светилась ярче миллионов звёзд и пожирала всё вокруг. Ци Цзыди боялся, что Жоу Чжи возненавидит Чжуай Ши, ровно так же обманулся и Чжи Фуши, в роковой ошибке решив, что Ци Цзыди уже возненавидел Чжуай Ши. Ци Цзыди был вспыльчив, как высушенная трава, как искра, он быстро вспыхивал, но так же быстро и затухал. В этом Ци Цзыди был похож на Фэн Хуэя. Жоу Чжи видел в Чжуай Ши советника, но Жоу Чжи не был тем, кому протоптали дороги другие. Он всегда делал это сам. Жоу Чжи знал и до того разговора с Чжуай Ши, что ему нужно сначала возглавить орден, а уже потом метить выше, но в его планы вмешался отец, этот человек не хотел так рано прощаться с властью и отходить на второй план, поэтому, уставший быть собакой, по возвращении Жоу Чжи его и убил, прежде поразвлекавшись в постели. Жоу Люй не был старым, ему было около пятидесяти, его вид слишком возбуждал, Жоу Чжи внешностью очень походил на своего отца, правда, когда Жоу Чжи его задушил, ему перестало так казаться. Он больше не видел своих черт в нём, впрочем, даже когда тело собственного отца остыло, Жоу Чжи решил на дорожку последний раз на него подрочить только после этого придав земле. В топку отправился не только отец, но и мать и ещё половина родни. Жоу Чжи быстро утратил тягу к пропавшему Чжуай Ши, будто кто-то вырвал ему упоминание о нём, но Чжуай Ши этого не делал, потому что его способность сработала на Жоу Чжи лишь раз, в остальные Чжуай Ши всегда проваливался и узнал он об этом довольно поздно, хоть и это ничего не решило. Чжуай Ши из ордена Ткущих судьбу был Оком, он, в необговорёной сделке обменялся с Миром обещанием «исчезнуть» и не вставать на пути взамен на то, чтобы однажды после долгой и непроглядной ночи в их жизни наступил согревающий душу рассвет, но Чжуай Ши даже не подозревал, не мыслил, что за их рассвет придётся платить не одним предназначенным, а сразу двумя. Правитель не знал, что ему придётся платить и своим слугой. Чжуай Ши никогда бы не решился на такой шаг, знай он, что Чжи Фуши не пойдёт за ним в забвение. Он бы… не смог. Чжуай Ши сошёл бы с ума, знай он это. Чжуай Ши очень сильно любил Ци Цзыди, так же сильно, как и Чжи Фуши, но Чжи Фуши был другим. Чжи Фуши был таким же привязанным к Чжуай Ши, как и один небезызвестный человек из клана У привязан к одному благодетельному господину, однажды показавшему ему свою улыбку, которая и пригласила того в сердце. У Лэй был предназначенным Хэ Ши, но У Лэй точно так же, как и Цао Шао являлся отречённым по своей сути, таким, кто уходил за тем кого выбрала душа. К концу подходил второй месяц зимы. Снег у земель ордена Цишу сошёл только к третьему весеннему, на Севере же весна так и не наступила, а захлёбывающийся зеленью, хвойный, нареченный Проклятым из-за живущих в нём тварей, лес, обратился золой из-за нарушенных заветов, и послужив напоминанием страждущим. *** — Ци Цзыди заслужил смерть… но я не мог… его убить из-за нитей своими руками… всё, что было подвластно, это облачить мир в смерть руками сошедшего с ума от горя и ненависти вашего Правителя… у-у-... — тихо хныча и втягивая воздух сквозь зубы. — …я взращивал в нём ненависть, дабы пошатнуть, перебить ноги и заставить подняться из ненависти… м-м-м… Ци Гуань шумно выдохнул и, Чжи Фуши, съёжившись, тут же затих. Бэй Юй перестал смотреть в окно, обернувшись на теперь безмолвно сотрясающегося. — Поколение вечностей ушло за Правителем и все их способности перетекли в оставшегося. Именно так он и стал видеть будущее. Вернуться в прошлое, чтобы изменить их путь после ухода Правителя в забвение, невозможно. Вот он и плёл всё в будущем. Когда стёрло линию, его не вернуло как Ши Сянь Хэ к рождению, а вернуло к моменту, как ушёл Чжуай Ши. — Его убили-и-и… Чжуай Ши… Чжуай Ши… мой Чжуай Ши… аха-ха-ха-а-а… Чжуай Ши-и-и-и-и… Моего Чжуай Ши убил его Ци Цзыди-и-и… уби-и-и-ил… мха-ха-ха-ха-а-а-а… а-а-а… ха-ха… Ци Цзыди-и-и, как ты мог? Ци Цзыди-и-и-и… аха-ха-а-а… м-м-м… почему же люди не изменяют своим устоям, если в глубине души желание имеется-я-я? Почему-у-у? — Ци Цзыди никогда не убивал Чжуай Ши. Ты клевещешь. Не смей порочить его честь. Я всё видел. Чжи Фуши покачал головой. Когда Бэй Юй сказал: «Ци Цзыди любил и любит Чжуай Ши», Чжи Фуши прикрыл уши окровавленными ладонями. Его жалобный скулёж был полон беспросветной боли. — Но ты же видел лишь мои воспоминания, как ты можешь что-то утверждать? К-ка-а-ак? Бэй Юй проигнорировал вполне себе логичный вопрос. — А Чжуай Ши не дал ему иного выбора. Чжуай Ши не дал ему и шанса тогда, Чжуай Ши пожертвовал Ци Цзыди, пожертвовал его равновесием, Чжуай Ши стал для Ци Цзыди испытанием, чтобы быть с тобой, а ты бросил своего Правителя, ты предал связь. Ты предал наречение не причинить вреда предназначенному. Ты охотился за тем, кого давно изорвали, за одиночкой, которому некому было залечивать раны. Которому никто не объяснил, каково это, быть вечностью. Ты предал свои устои. Если ушёл Правитель значит должны уйти все вечности его поколения, потому что мы связаны и неминуемо подчинены, Чжи Фуши… Мало того, что ты предал свои устои, так ещё посягнул на чужое. Ты посягнул на предназначенного господина Хэ. На его семью. Утерев льющуюся носом кровь, мужчина переспросил: — Господина Хэ?... — Сын умерщвлённого тобой рода Хувэй. Речь про него. Чжи Фуши часто заморгал, даже слегка выпрямившись, теперь чуть меньше походя на того, кто не мог держать своё тело прямо из-за сломанных, переставших удерживать вес, костей: — Но я же… я же его спас… я же… я ничего ему не делал… я спас… наоборот спас его от смерти… а других… другие люди… я забирал их боль перед смертью на себя… я… — покачав головой. — я… я не… все умершие из-за меня люди и вечности не страдали перед смертью, я забирал все их муки на себя… Чжи Фуши не так плох… Чжи Фуши, когда делал зло невинным, забирал их боль на себя… Чжи Фуши не так плох, правда… Чжи Фуши спас от яда сгнившей розы маленького Правителя… многих… но… не всех… — Так, если бы не ты, Хувэя Хуэя не пришлось бы спасать. Если бы не ты, этих смертей не настало бы. Если бы не ты, его род, все семь кланов не подверглись бы настолько жестокому уничтожению. Даже если ты забрал их боль, Чжи Фуши, твоё отношение к людям не принимаемо бесчеловечно. Ты посягнул на чужое. Откинувшись на спинку кресла, Гуэй Хун надул несколько раз щёки, шумно выпуская воздух, после чего взглянул сначала на испепеляющего пол Дун Фэна, а потом на Бэй Юя: — По правде говоря, я был убеждён, что Ци Цзыди уже давно несуществующая фигура, что, Ци Цзыди, скорее образ из прошлого, на котором продолжают держаться мошенники из Чжаозэ. Единственная информация, точнее слухи, которые мы смогли добыть даже изнутри этого ордена, так это что их Глава ушёл в уединение после смерти своей жены. Ци Цзыди не принимал никого из посторонних никогда лично, никогда не бывал на публике, у кого ни спроси, никто его публичность не застал. Любую возможность узнать его лично, он отвергал, никогда не принимал приглашения на встречу, даже если его просил сам Хайянь Маолянь. Чжи Фуши поднял подбородок. Его запуганность в чёрно-алых, будто изрезанных проволокой глазах сменилась проблеском ясности и непонимания: — А? — Цао Шао, дочь Цао Вэйюя, наследница ордена Цижуюэ, умерла не дожив и до тридцати, Чжи Фуши. — как дитю рассказывая. — Цао… Шао? Бэй Юй подошёл к Ци Гуаню, который, судя по виду, был готов забить Чжи Фуши тростью прямо сейчас. — Цао Шао, женщина, что полюбила тебя, умерла почти сразу. Этого никто не скрывал. Это есть в истории. Правдивой истории, а не той, которую ты разнёс по миру. Как только Чжаозэ основали, прошёл месяц и та умерла. В народе говорили, Ци Цзыди полюбил её больше своего существования, поэтому её уход нанёс ему непоправимый урон и он ушёл в тень, управляя из этой же тени орденом. Чжи Фуши, ты и её забыл. Чжи Фуши разорвало новой волной боли, помимо этой боли, его словно душило собственными кишками. Он истошно завыл: — Цао Шао-о-о… Цао Шао-о-о… а-а-а… Цао Шао… мха-ха-ха… лягу-у-ушка-а-а-а… Цао Шао-о-о… лягушка-а моя-а-а… ах-ха-кха… не уберё-ё-ё-ё-г… не уследил и не помо-о-ог… а-а-а… мха-ха… Присев перед ним на корточки, Бэй Юй огладил того по голове: — Это не Чжи Фуши. Карий взор переместился с качающегося из стороны в сторону Чжи Фуши на Бэй Юя. — Горе разъело его. — убирая склеенные пряди трясущегося от озноба за спину. — Это не вечность, не человек, не Чжи Фуши и не Хэ Цзинхэ, это всего лишь сгусток неразумной боли поглощённый разъевшим его чувством, он смешался со временем и со своей трагедией, он не может здраво мыслить, то что им движет это правда, которую он себе выдумал, Чжи Фуши перестал пребывать в рассудке в день когда ушёл Чжуай Ши, и после этого с каждым пройденным днём существовавшее в нём вымещалось душевной болью, Чжи Фуши нарушился как вечность, его равновесие нарушено. Его вымыло болью. Это не Чжи Фуши, воспоминания которого мы видели. Бэй Юй мысленно содрогнулся, увидев в этом забитом взгляде то же, что и увидел в первую встречу во взгляде уже своего Правителя. — И что, блять, теперь? — Не оправдываю, а произношу вердикт. — поднявшись и заведя руки за спину. — Он принёс много горя, тропа позади него вся в крови, но это вина не Чжи Фуши, не Чжуай Ши, не Ци Цзыди, это судьба нарушенного равновесия и мы её постигли. Его разъело, он неразумен больше. Он совсем как слепое дитя которому перестали указывать дорогу. Он лишился всего и утратил себя. Я могу назвать его эмоцией с одной единственной жаждой и эта жажда – отмщение. Сгусток слепого отчаяния. Неупокоенная душа. Он остался совсем один в своём горе, рядом не было никого, кто смог бы направить его по правильному пути, Чжи Фуши закрыло поставленной клятвенной целью, и кроме неё для него не существовало больше ничего. Приди он к Ци Цзыди на равный бой, всё повернулось бы иначе, но Чжи Фуши ни разу к нему не пришёл, а Ци Цзыди не знал, что это существо осталось, а не ушло за Чжуай Ши. Ци Цзыди пришлось познавать первозданные чувства вечности в одиночку, Ци Цзыди было не к кому пойти, потому что он остался совсем один, Ци Цзыди не мог болтать о своей вечности ни с кем. Ци Цзыди жил в извечном страхе в ставшем чуждом для него мире, и не подозревая, что на него велась охота, не подозревая, что из костей прокладывают к нему тропу по которой за ним придёт кара в лице того кто на самом деле являлся для него спасителем. Чжуай Ши пообещал о пришествии перегрызающего цепи, но руками Чжи Фуши освобождение в лице Ши Сянь Хэ должно было обернуться для истекающего перегрызанием глотки. Не знающий заветов Чжи Фуши, сам того не ведая, вожделел стать забирающим у других подаренную его господином надежду. — И что, блять, теперь? — Теперь? — Бэй Юй вздохнул. — Что теперь, Чжи Фуши? Что же ты намерен делать теперь? Что ты намерен делать, зная, что тебя ждут и ждали? Что? М? Скажи мне, что? — Я уйду… уйду… я правда уйду… я уйду в забвение, я умру и больше не притронусь ни к одним нитям, я больше не буду вить… Чжи Фуши больше не будет вить… не будет… Чжи Фуши проиграл, Чжи Фуши отказывается от былого… Чжи Фуши больше не будет растить тьму, Чжи Фуши оставит не принадлежащий ему мир… Чжи Фуши встретит своей конец и упокоится, Чжи Фуши не будет биться до последнего больше… Чжи Фуши и правда глупый… Чжи Фуши потерялся… Чжи Фуши потерялся… а-а-а… мха-ха… Чжуай Ши-и-и-и-и… Моя Любо-о-овь… Я больше не буду мсти-и-ить… — Ци Цзыди – вечность, Чжи Фуши, услышь меня. Ци Цзыди – вечность, ты бы его никогда не убил. Ты принёс много горя и много боли, уйти в забвение и упокоится это твой путь, ты правильно поступаешь, ступая хоть и с задержкой на уготованный твоим господином для тебя путь. Ты молодец, Чжи Фуши. Ведь в твоём сердце и голове возникают верные мысли, ты молодец, что прислушиваешься к ним. Чжи Фуши смотрел на Бэй Юя так будто не понимает слов говоримых на языке который он знал с рождения. — Забвение это покой. Забвение это отделение от мира. Забвение это переход в другой. Вечности бессмертны. Мы не можем умереть. Нам это попросту невозможно. Наши тела и души бессмертны. Миром нам уготована вечность. Кенсу перестал изучать записи ордена Чжаозэ, сняв повязку с алого глаза, и Бэй Юй, встретившись с ним взором, с ужасом даже для себя изрёк: — В забвении познаёшь истину хранения времени. Вечности в забвении – это стражи времени. Мы сжигаем наши тела энергией, душа перемещается в Чертоги, дабы возродиться без воспоминаний в том же теле. — Почему раньше не сказал?! — Сянь Хэ сказал. Я не знал. — Когда ты с ним говорил? Бэй Юй скосил взгляд обратно на задавшего ему вопрос Ци Гуаня. — Мне не нужно с ним говорить, если он желает чем-то поделиться. Мы вечности, мы связаны, и неминуемо подчинены. Новые знания в моей голове это знания Правителя. Это… как запах молока матери… это то, к чему тянешься на подсознании… он познал тайну, и я смог её познать, потому что Сянь Хэ захотел поделиться ею и со мной. Сянь Хэ познаёт себя, Сянь Хэ взрослеет. Гуэй Хун успел перехватить сорвавшегося с места Дун Фэна. — Отпусти. — приказал Ци Гуань. — Он его убьёт! Гуэй Хун не отпустил бы это злобное существо, даже прикажи ему Правитель, но услышав мягкое, сказанное Бэй Юем «отпусти слугу», тут же повиновался. Мужчина выдержал презирающий взгляд чёрных глаз, фыркнув, когда его вот так без всякого уважения оттолкнули. Забившись в угол, Чжи Фуши закрылся вновь руками, боясь не Дун Фэна, а увидеть облик Чжуай Ши, каким тот представал для него из-за способности проникать в подсознание и показывать самый главный страх. Тяжёлые скрипящие шаги и расползающаяся давящая, ужасающая аура сковывали и душили почти что всех в комнате. — Я уйду… Уйду… Я уйду… Уйду-у-у-у… Я уйду… Сам… Душой уйду… Я больше не буду вить… Я больше не буду стоять на вашем пути… Не буду причинять боли вашему Правителю… Я больше не коснусь твоего Господина… Я больше не буду желать уничтожать мир… Я уйду… Чжи Фуши уйдёт… Чжи Фуши больше не будет мстить Ци Цзыди… Чжи Фуши всё понял… Понял… Ци Гуань даже не поморщился, когда изо рта Чжи Фуши вылились сгустки чёрной крови. — Вы ведь такой же… вы такой же, как и я… вы такой же… вы… вы должны понимать… меня… лучше… всех… Джуничи… вы, как и я… слуга… но вы… как и я… вы как и я… Чжи Фуши не так плох, как о нём говорят, Чжи Фуши не так ужасен, как его поступки, Чжи Фуши потерял себя… Потерял Чжуай Ши… Чжуай Ши-и-и-и-и… а-а-а… Чжуай Ши-и-и-и-и… мха-ха-ха-ха-а-а-а-а… Чжуай Ши-и-и-и-и… мой Чжуай Ши-и-и-и-и… Чжуай Ши-и-и… Бэй Юй не знал, сколько ещё времени остатки рассудка этого существа будут защищать своего хозяина, не давая погрузить в полную истину. Выпустив энергию, усыпляя, он ненадолго унял рвущие душу Чжи Фуши мучения. Дун Фэн же, даже не собираясь к нему подходить, вышел из комнаты. — А-а… так он… к Сянь Хэ… ха-ха… — Для Фуюя Джуничи Чжи Фуши зеркало, в которое заглядываешь только для того, чтобы напомнить себе, каким не следует становиться. Предлагаю отправиться в лес. Следует закончить как можно скорее. Чжи Фуши больше нельзя тянуть, пусть прервёт свои страдания. — сведя брови, когда в дверь постучали. — Прервёт, наконец, тоску Чжуай Ши. Наверное, твой брат. Скажи нельзя. — Чжао-гэ, пошёл вон! Но дверь, вопреки мыслям Ци Гуаня, что та распахнётся, почти вылетев с петель, осталась на месте. Стук раздался вновь, поэтому Фанча, находящийся около окна, ту приоткрыл. Сначала его встретило невыражающее ничего живого лицо, следом же тёмно-алые глаза. Мужчина распахнул свои. — Здравствуйте! Хэн Цинши, стоявший в чужом коридоре, вышел из-за плеча надзирателя. — Как настроение? Ха-ха-ха… Кхм… Дело в том, что… что наш Надзиратель… вот… — указав на прожигающего Чжи Фуши мёртвым взглядом мужчину. — …дело в том, что он сказал мне, ворвался среди ночи, разбудил, моего ученика вообще… — махнув рукой. — Ладно… опустим подробности. В общем, он сказал, ну… вообще… это… — нервно рассмеявшись. — Так… фух… — утерев о себя вспотевшие ладони. — Ладно, это… — ткнув пальцем в Чжи Фуши. — наше. Вот. Поэтому мы это забираем. — закивав. — На этом всё. Это не ваше. Это наше, точнее его. — опять показав на надзирателя. — И вы не можете ни-ни… ничего нам сделать. Ха-ха-ха. Вот. Извините. — поклонившись. — Глубочайше извините за доставленные вам проблемы, в знак сожаления и раскаяния, он… — в третий раз ткнув в надзирателя. — он… приглашает вас в Чертоги Времени для исцеления. — обнажив клыки в дежурной улыбке. — До свидания! Хэн Цинши уже лёг и почти уснул, как в его обитель ворвался надзиратель, схватил, и сказал, что вечности поймали то, что принадлежит ему, поэтому попросил, точнее приказал следовать за собой. У Хэн Цинши не хватило духу требовать подробностей, оказавшись в тот же момент на месте, пришлось импровизировать, правда с фантазией у него туго, да и, знай он обо всех подробностях, эта вечность потеряла бы мгновенно сознание от чувств. Чжи Фуши заволокло алой мглой и Хэн Цинши хотел отчего-то схватиться за надзирателя, но мужчина пожелавший невозможного, прошёл через пустоту. Изумрудные глаза округлились, когда позади никого не оказалось. Его бросили! Нервно прыснув, Хэн Цинши поклонился в последний раз и пожелал исчезнуть, как дёрнулся в сторону от чуть не вонзившейся в него клешни. За спиной раздалось угрожающее шипение. — Думал я не почую? — А!! ПАУК!! ГОСПОДИ!! ДА ЧТО Ж ЭТО ТАКОЕ, СНАЧАЛА НАДЗИРАТЕЛЬ, ПОТОМ ТЫ! Страж времени отшатнулся от вынырнувшего из клубов энергии Чжичу Сы. Если быть точнее, это существо спряталось за Фанчу, от испугу спутав его из-за похожих черт с Чией Саято. — Мы их сразу отпустили!! Не судили!! Мы ничего им не делали, а ученика я наказал! Я не трогал твоего сына! Мы же никогда не враждовали, я всего лишь один раз тебя припугнул, потому что мне… потому что… Он вдруг выпрямился, осознав, что не помнит почему. — И вообще, я всегда был за!! И никогда против! Я-я болел за тебя, и всегда плакал когда у невестки случался выкидыш! Всё! По-пока! Я в медитацию! — испарившись в изумрудной мгле. Пространство погрузилось в тишину и снова «ожило». Спустя минуту в окно полетела сначала трость, за ней железная курильница с продолжающимися дымиться благовониями. И вот тогда, на шум и поднялся Чжао Фухуа с воплями, почти что сорвав несчастную дверь с петель. *** Сколько этот надзиратель себя помнил, столько его и преследовало ощущение, что он что-то забыл. И это чувство выливалось в острые, не проходящие боли по всему телу, преимущественно, конечно, в душе. Единственный вывод, к которому тот смог прийти, так это что судьбой ему, видимо, суждено страдать всю нескончаемую вечность. Удерживая в крепкой хватке свою пропажу, понимая, что он, вечность и прежде Правитель всегда был марионеткой, которой из раза в раз стирали память, как только допытывался до сути, Чжуай Ши лишь тихо и сквозь зубы выл. Как только в его сознании проскальзывала мысль, что так может страдать только тот, кто что-то утратил, ему вырывали здравомыслие. Застилали глаза. Чжуай Ши было запрещаемо думать и запрещаемо вмешиваться. — Обманули-и… — скуляще хныча. — обманули-и-и… а-аха-ха-а-а… Обманули-и-и!! Чжуай Ши был стражем, следящим за Хэ Ши. И ни разу за несколько временных линий в поле его зрения не попал Чжи Фуши. Даже когда стёрся мир из-за разрушенного барьера, Чжуай Ши не смог увидеть Чжи Фуши, хоть тот был тем, из-за кого всё и произошло. Ни разу Чжуай Ши не мог коснуться воспоминаниями и Ци Цзыди. Чжуай Ши вырвали две главные, поддерживающие в нём жизнь, нити, вставив туда кровавые свои, и управляли им, словно он никогда не был живым. Наверное, если бы Чжуай Ши не услышал сквозь треск энергии и далёкий вой воплощений вздох, наверное, он бы сошёл с ума и больше никогда не смог быть собой от всплеска разъедающего осознания всего, что же он сделал с этими двумя. Мужчина испуганно вскинул голову: — Не трогай его! Не трогай! Причини боль мне, но никогда не трогай дорогое моему сердцу! Это моё!! Навечно моё!! Это моё-ё-ё-ё!! На бледную, местами багровую, измазанную кровью кожу Чжи Фуши упала снежинка. — Не тро-о-о-гай!.. — качая и качая головой. — Не трога-а-ай! — вжимая в себя Чжи Фуши. — Не трогай! Даже если вылезти из кожи и попробовать описать то, что чувствует Чжуай Ши – ничего не получится. Единственное более менее подходящее сравнение так это, что тот вспомнил что его поглотило и что и разорвало. Чжуай Ши сейчас можно назвать неупокоенной душой, которая была обречена действительно всю вечность проживать один и тот же разрушающий миг, но миг этот не был секундой, он не был годом, это были века, если собрать все линии. — Нет… не надо… не трогай моего Чжи Фуши… это моё… моё… каким бы оно ни было, это моё… С неба, уже не стесняясь, в открытую западали крупные хлопья снега, а в воздухе запахло помимо гари и морозцем. — Не трогай… молю… не убивай… не убивай моего Чжи Фуши… я разделю с тобой твою боль, я искуплю его вину… только не убивай… молю тебя, не трогай… я помог тебе, заманив в Чертоги чужим учеником, помог вашим душам стать ближе чуть раньше, я унял ваши терзания, хоть и с виду только разворошил! Я помогал тебе! Я не мог больше смотреть на ваши терзания, не мог, вот и помог! Прошу, не трогай моего Чжи Фуши… Приблизившийся Хэ Ши скованно сел от них примерно на расстоянии получжана. — Это мой Чжи Фуши… — ползя пятясь к широкому стволу дерева. — Это мой. — К-кем был Ж-жоу Чж-жи? Перехватив ношу покрепче, Чжуай Ши взглянул на это создание сквозь искажающую пространство разъедающую кровавую пелену. — Не знаю… — мычаще подпевая. — не знаю… ничего я не знаю! Не знаю-ю-ю! Сомкнув искусанные губы, Хэ Ши кивнул. Чжуай Ши же, отвернулся, подставляя тем самым под первый удар себя, совсем забыв, что это существо может напасть исчезнув, как и он. — Но… но Ж-жоу Чжи м-мёртв? Мёртв ж-же? Чжуай Ши перестал кутать в свою накидку вечно мёрзнущего Чжи Фуши. — Ты же уничтожил его. Как он не мёртв? То что называлось Гниющим Мясом – мертво. — Меня по-поглотил з-зов боли твоего с-слуги. Прекратив копошиться, Чжуай Ши осторожно обернулся. — Но почему-то я видел события от твоего лица т-тоже. И от Ци Цзы-Цзыди. От… Ц-Цао Шао… и… от… Ж-жоу Чжи. Искривлённый в полной безысходности приоткрытый рот Чжуай Ши закрылся. Он перестал щуриться. — Я не знаю. — шёпотом и в страхе. — Не знаю. Хэ Ши опять кивнул. Он опустил взгляд, став рассматривать на чёрных одеяниях острые, продолжающие прибывать кристаллы. — Сколько? За пройденные десять минут снег успел прилично припорошить не знавшую его землю. Чжуай Ши не ответили на вопрос, какова была продолжительность зова боли, но он не стал переспрашивать и настаивать, по внешнему виду догадавшись, что несколькими днями не ограничилось, потому что то, что находилось перед ним выглядело смирившимся, хоть и кровоточило. Чжуай Ши знал Хэ Ши, знал, насколько это существо могучее, взрывное, мудрое, выпотрошенное и истекающее. Чжуай Ши понимал, что тот, кого нарёк человек Вершителем судеб был подвержен перелому, как и знал, что это существо выстоит даже в пустыне смерти. Хэ Ши от зарождения души был вместилищем, сосудом для эмоций, как и он, но Хэ Ши выдерживал не выдерживаемое, и являлся вершителем, в то время как Чжуай Ши был надзирателем. — Не забирай мою боль. Не забирай! Хэ Ши вздрогнул от этого окрика, исчезнув на мгновение, но для того, чтобы появиться чуть ближе. Чжуай Ши в ужасе съёжился, продолжая шептать, чтобы не трогали Чжи Фуши, но Хэ Ши только осторожно, своеобразно его обнял, да и то, лишь прислонившись к спине щекой. — Н-ноги б-больше не ходят. Не… не кричи… Сяо Фэн услышит… с-скажи… если я отдам свою энергию лесу, меня ведь… за-забудут? — Ты прожил смерть Жоу Чжи? — Меня… за-за-забудут? — Ши Сянь Хэ, ты же итак чувствовал всю приносимую тобой ему боль при казни, ты что, проживал его казнь вместе с ним, это произошло заново? — поражённо. — Почему-у-у? — Скажи, меня за-забудут? — Нет! Я не стану забирать их воспоминания о тебе! Не стану! Хэ Ши и в этот раз кивнул, хмыкнув. — Я… я отдохну… не-немного… и у-уйду… — прикрыв глаза. — Я не трону твоих в-вечностей. Только… только побуду… совсем… совсем чуть-чуть… рядом. Скоро… скоро рассвет, Чжуай Ши… — шумно вдохнув нинцзинский воздух. — Совсем скоро грядёт рассвет. — Он… он любит тебя… он тебя боится… он… он… он ничего не сделает твоим нитям. Вой тварей прекратился, как только стали слышны завывания диких зверей, треск же энергии увеличился. — К-кто? — обессиленно. — Кто обманул меня. Он тебя боится. — проглотив выедающую слизь. — Он тебя боится! Боится-я-я! Он. Тебя. Боится! — с ещё большим ужасом. — Мм… — неосознанно вжимаясь в горячее тело, хоть и не чувствуя этого тепла из-за заледеневшего своего. — Армахетт – его любимое дитя. Он боится твоего влияния. Ты важен для него. Поэтому… не бойся, тебя не обманет. Не посмеет… не сможет… он тебя боится! Ха-ха-ха! Боится! К утру Северные и Запретные Земли усыпало новым слоем мокрого снега, чего в начале третьего месяца зимы никогда не бывало, по крайней мере в последние двести лет. Выжженный нарушенным равновесием Проклятый лес возродился, как только в землю пустили корни ещё две высокие, даже превышающие в длине самую пышную, судя по ветвям, хвои. В этот же вечер утраченное возвратилось окончательно и Проклятый лес обратился зеленью и кустарными лабиринтными тропами. Теперь там, куда привёл Чжи Фуши их всех, чтобы показать, где находится его Господин, вместо одного выделяющегося дерева, красовалось три, если считать совсем уж обвившее лозами второе израненное, сухое и тонкое, четыре. Кстати, это место и было тем самым местом, где Фэн Хуэй однажды вырыл могилу для Хэ Ши. Если говорить о наступивших изменениях ещё, то, барьер, сегодня ослабший из-за слияния нитей боли и душ нынешних предназначенных и Правителя, пропустивший на доныне выжженные земли снег, тоже пришёл в норму с началом весны, но если быть ещё точнее, то чуточку раньше.