Преступления Цзинь Гуанъяо

3 Ланьлин Цзинь готовился в поход. Площадь у подножия лестницы, ведущей в Башню Кои, была заполнена людьми. Командиры собирали отряды и в предписанном им порядке отправлялись в сторону Илина. Во дворце тоже царила суета. Цзинь Гуанъяо сразу затянуло в круговорот из прошений, вопросов и отчетов, слуг, адептов, приглашенных заклинателей, каких-то вовсе непонятных людей. И Лань Сичэнь, который собирался помочь ему, понял, что вряд ли в самом деле это сможет, и испытал неодолимое желание уйти в свои покои, где в тишине дождаться, когда и им можно будет выдвигаться к Луаньцзан. В Ланьлин Цзинь все было устроено совсем иначе, чем в Гусу Лань. Лань Сичэню он напоминал муравейник, где, казалось бы, происходила какая-то невероятная неразбериха, но если приглядеться, то становилось понятно, что все подчиняется определенному порядку, постичь который трудно с непривычки. Слишком много людей, невероятное количество чем-то занятых служб, сотрудничающих и соперничающих. Слишком много роскоши, блеска, интриг, сплетен, страстей, непозволительного для заклительского клана стремления к удовольствиям. Слишком много жадной жизни, которая вроде бы проходила где-то в стороне и никак Лань Сичэня не касалась, но все равно постоянно врывалась отголосками, будоражила, мешала сосредоточиться. Последние несколько лет Лань Сичэнь жил в Башне Кои едва ли не столько же, сколько и в Облачных Глубинах, но привыкнуть к этому так и не смог. Цзинь Гуанъяо старался устроить все для его удобства, но такого умиротворения, как в удаленной от мира горной обители, во дворце Ланьлин Цзинь достичь было невозможно никакими усилиями. — Я боюсь, что ты устанешь и сбежишь от меня в свой Гусу Лань, — печалился Цзинь Гуанъяо, когда Лань Сичэнь просил его меньше о нем беспокоиться. Лань Сичэнь не мог никуда сбежать. В Гусу Лань он сразу же начинал скучать по нему и думал только о том, как поскорее вернуться. В тишине и покое Облачных Глубин ему начинало не хватать жадной жизни, горящей в глазах Цзинь Гуанъяо. Дядя злился, когда Лань Сичэнь заявлял в очередной раз, что уезжает в Ланьлин, обсудить важные дела, и всем своим видом показывал, что знает, какого рода эти дела. Но он был не прав. Не совсем прав. Они действительно обсуждали очень многое вместе. И то, что касалось их кланов, и то, что происходило в цзянху. И то, чем жила Поднебесная. С Цзинь Гуанъяо было невероятно интересно. Он устремлялся не вглубь, как полагалось совершенствующимся, он летел вовне. Он переделывал мир так, как ему хотелось. Когда он делился с Лань Сичэнем своими планами, давно, ещё при жизни отца, будучи в Ланьлин Цзинь кем-то вроде слуги непонятного статуса, тот удивлялся, с какой серьезностью и уверенностью он говорит о несбыточном. Но вот однако же прошло не так много времени, и почти все свои замыслы он воплотил в жизнь. У Цзинь Гуанъяо был несомненный талант правителя: не только острый ум и умение рассчитывать свои действия на множество ходов вперед, но и отвага, и толика безумия, позволяющие ему не страшиться последствий и не отступать. Лань Сичэнь восхищался этим и немного завидовал. Ему по праву рождения было уготовано стать главой клана, его воспитывали и обучали для этого, но он исполнял то, что требовалось, лишь в силу неизбежности, и, если только имелся выбор, предпочитал цифрам и отчётам о закупках чтение или музыку, созерцание и медитацию. К счастью, Гусу Лань был не настолько большим кланом и более остальных обращенным к духовности, заведенный в нем порядок стремлениям его души вполне способствовал. А еще был дядя, который, несмотря на бесконечное ворчание, с охотой занимался скучными делами. Ланьлин Цзинь всегда был большим кланом и после свержения Вэней стал самым значительным. Наименее всех пострадав от войны, он восстановился быстрее и без усилий, и теперь уже был скорее государством внутри государства, чем духовной обителью. Этим он отличался от Цишань Вэнь, который все же более занимало величие на стезе самосовершенствования, нежели низменное земное богатство. Этим он раздражал заклинательское сообщество, потому что нарушал непреложные его законы. Этим он вызывал настороженность у имперских властей. Проводя много времени рядом с Цзинь Гуанъяо, Лань Сичэнь часто оказывался свидетелем того, что смущало его и тревожило, чего он никогда не позволил бы себе, сколь бы ни были важны результаты. Цзинь Гуанъяо говорил разным людям совершенно противоположное, лгал вдохновенно и легко, брал и раздавал взятки, бывал хладнокровно жестоким, рассыпался в дружеских уверениях людям, которых терпеть не мог. Лань Сичэня это не ужасало и не злило так, как Не Минцзюэ, но огорчало и порой даже пугало. Цзинь Гуанъяо не пытался что-то от него скрывать и, если чувствовал его сомнения или недовольство, — а он всегда сразу же замечал, если Лань Сичэнь утрачивал умиротворение, — всегда старался объяснить, почему нельзя иначе. Помимо прочего, Цзинь Гуанъяо обладал еще и непревзойденным красноречием. Ему невозможно было не верить. С ним крайне сложно было не соглашаться. Мир несовершенен, и люди глупы и алчны, о да… Лань Сичэнь принимал это неизбежностью. Он не спорил и не говорил, как Не Минцзюэ, что мы сами делаем мир таким, какой он есть. Он давно утратил иллюзии. По крайней мере что касалось его самого. Впервые что-то переломилось в нем еще тогда — в первый год после победы над Вэнями, когда перед ним встал этот непростой выбор: между праведностью, чистотой и стремлением всегда поступать правильно и необходимостью спасти своих людей от голодной смерти грядущей зимой. Переломилось с треском, когда он признался сам себе в бессилии и согласился на то, что просто избавит его от проблем, — на помощь Цзинь Гуанъяо, прекрасно зная, что ради этого тому придется обманывать, подделывать документы, обкрадывать своего отца и, возможно, кого-то еще, кто пусть и не умирал с голоду, но тем не менее добровольно жертвовать Гусу Лань точно ничего бы не стал. Приняв это решение, Лань Сичэнь мог позволить себе привычную жизнь — чтение, музыку и душевный покой, неспешно за чашкой чая созерцать, как цветет слива или как в туманном рассвете тают облака над вершинами гор, держать Цзинь Гуанъяо за руку и говорить с ним о поэзии и о красоте. Потому что в Гусу Лань прибыли продовольствие и строительный лес, а также рабочие, быстро и умело восстановившие все, что было разрушено в Облачных Глубинах. Тогда он стал соучастником Цзинь Гуанъяо в его преступлениях. И мог ли он после этого обвинять его в неправедности? Мог ли он дойти до такой степени лицемерия? С тех пор прошло много лет, и во владении Цзинь Гуанъяо теперь был весь цзянху, и как бы там ни было и чего бы это не стоило, но в небо поднялись десятки смотровых башен в заброшенных диких местах, где раньше безраздельно хозяйничала нечисть. Были построены дороги, были налажены торговые связи между самыми дальними уголками заклинательского мира. Стало меньше кровопролитных разладов между соседскими кланами, постоянно что-то делившими. Ожили и начали выбираться из нищеты разграбленные вэньские земли. Для всего этого требовалось немало усилий и в том числе хитрость и безжалостность, и умение вести дела со всякой мразью, не боясь запачкаться. Не Минцзюэ сказал однажды, что такую ношу не под силу нести честному человеку, а вот Цзинь Гуанъяо точно справится. Сам же Не Минцзюэ проследит за тем, чтобы их драгоценный младший братец не чувствовал себя безнаказанным и не слишком уж упивался полученной властью. Так будет по крайней мере, пока его не убьет искажение ци. — Ты не умрешь, — сказал Лань Сичэнь. И Не Минцзюэ припомнил, что когда-то точно так же ему говорил Цзинь Гуанъяо: ты не умрешь. Со свойственной ему самоуверенностью, будто это и впрямь было в его власти — не дать ему умереть. — Хотя, — с усмешкой добавил Не Минцзюэ, — теперь уж, наверное, он был бы совсем не против, чтобы это случилось поскорее. Не Минцзюэ порой с такой легкостью говорил возмутительные мерзости, словно ему нравилось нарочно Лань Сичэня ранить. — Ну как ты можешь? — безнадежно качал головой Лань Сичэнь. — А-Яо злится на тебя и обижен. Но никогда не поверю, чтобы он желал твоей смерти. Не Минцзюэ изображал сомнения, но на самом деле и сам, конечно, в это не верил. Сейчас им всем придется встретиться на Луаньцзан. И Лань Сичэнь не имел ни малейшего представления, что там будет. Точно ничего хорошего, если там окажутся одновременно Цзинь Гуанъяо и Не Минцзюэ. Прошло столько лет после их размолвки, но то, что горело, до сих пор не остыло. И Лань Сичэнь опасался, — так же, как и всегда, — что они найдут повод поругаться, а ему придется становиться между ними. А тут ещё полчища мертвецов. Кто же собирает их и зачем? Казалось бы, общими усилиями заклинателям не составит труда с ними справиться. Но вряд ли все так просто. Лань Сичэнь подозревал какой-то подвох и не мог быть спокоен. Гусу Лань повел в Илин его дядя, а он еще не вполне восстановил силы после сражения с одержимой рукой. Вэй Усянь тоже недавно был ранен, и он слаб, его новому телу еще очень далеко до совершенства. Ванцзи будет думать только о том, как его защитить, и не станет обращать внимания на что-то другое, и в том числе на собственную безопасность. Нужно как можно быстрее оказаться там. Отчего Цзинь Гуанъяо тянет время? Лань Сичэнь уже хотел отправиться искать его, когда в дверь постучал слуга. Он был растерян и испуган, губы его дрожали. — Господин глава тяжело ранен, — проговорил он. — И просил Цзэу-цзюня как можно скорее прийти к нему. Если бы в этот момент на Лань Сичэня обрушилось небо, он, наверное, не был бы настолько ошеломлен. — Где он? — воскликнул он, выбегая из комнаты и даже не расслышал, что ответил слуга. Их с Цзинь Гуанъяо покои находились рядом, но за те несколько мгновений, что Лань Сичэнь преодолевал этот путь, он успел впасть в жесточайшее отчаяние, возненавидеть себя, адептов Цзинь и весь мир. И прийти к ужасному пониманию того, что все, что заботило его и тревожило, вдруг напрочь утратило смысл. Вся его жизнь, жизни других людей потеряли значение сразу и навсегда. У дверей в покои Цзинь Гуанъяо он столкнулся с выходящим оттуда лекарем. — Жизни главы ничего не угрожает, — произнес тот, встретив безумный взгляд Лань Сичэня. — Рана не опасна, но очень мучительна. Ему нужен покой. Лань Сичэнь замер. В груди его будто что-то лопнуло, больно, но стало можно дышать. Горло сжалось спазмом. Он лишь кивнул в ответ, опасаясь, что не сможет говорить и вообще как-то неприятно близок к истерике. Цзинь Гуанъяо лежал на кровати бледный, с тесно сжатыми губами, и в такой напряженной позе, которая выдавала, что ему действительно очень больно. Рука его была прижата к животу, в том месте, где его плотно перевязывали бинты. Испачканную кровью одежду уже унесли, он был одет в чистое, белое, ослепительно белое. И даже одеяло, которым его укрыли, было белым. На один кошмарный миг Лань Сичэнь представил, что могло быть и так — он вошел бы и увидел Цзинь Гуанъяо на этой кровати мертвым. Только по счастливой случайности этого не произошло. Он опустился рядом. Положил руку поверх его руки. Пальцы Цзинь Гуанъяо были ледяными. Он открыл глаза. — Все хорошо, эргэ, все хорошо, — прошептал он, — рана не опасна. Не беспокойся. Лань Сичэнь кивнул и постарался улыбнуться. Но не был уверен, получилось ли. — Что произошло? — Меня хотели убить, — Цзинь Гуанъяо осторожно вздохнул и поморщился от боли. — Очень удачное время выбрали, что ни говори. Во дворце суета, много посторонних. Легко было подобраться. — Кто это был? — Неизвестно. Его поймали, но он успел принять яд, и допросить его не удалось. Лань Сичэнь сокрушенно покачал головой. — Твои адепты обучены из рук вон плохо. Что бы ни происходило вокруг, должны быть люди, которые заняты только твоей безопасностью. Цзинь Гуанъяо печально улыбнулся. — Меня уже не раз пытались убить. И все же я жив. — Почему теперь? Это как-то связано с тем, что происходит в Илине? — Может быть, но может и нет. Что, если кто-то всего лишь захотел воспользоваться удобным случаем? — Или очень не хочет, чтобы ты оказался на Луаньцзан. Цзинь Гуанъяо ничего не ответил, но было понятно, что эта мысль тоже приходила ему в голову. — Так или иначе, ты останешься здесь, — продолжал Лань Сичэнь. — Надеюсь, твои адепты хотя бы сейчас проявят внимание и осторожность. А я уже наконец отправлюсь в Илин. Когда вернусь, устроим Расспрос для этой несчастной души. Цзинь Гуанъяо вздрогнул словно от приступа особенно жестокой боли и перехватил его руку. — Ты прав. Конечно… Как жаль, что я не могу с тобой. — Ничего. Возможно, так даже лучше. Лань Сичэнь подвинулся к нему ближе и положил ладонь ему на живот. Рана под бинтами горела, он чувствовал воспаление, тяжёлую болезненную пульсацию. Но ничего темного, никакого яда, всего лишь глубокий порез, чистый, хорошо обработанный. Он затянется быстро, особенно, если подпитать его ци. — Сейчас я сделаю так, что боль станет слабее, и ты сможешь уснуть. Завтра к утру будешь здоров. — Подожди, — остановил его Цзинь Гуанъяо. На лице его мелькнуло какое-то странное выражение, то ли смятения, то ли страха. Он молчал некоторое время, потом попросил вдруг: — Поцелуй меня. Лань Сичэнь удивленно вскинул брови, но Цзинь Гуанъяо просто смотрел на него темным блестящим взглядом безо всякого выражения. Лань Сичэнь подумал, что, должно быть, у него начинается жар. Он наклонился и коснулся губами его губ, и впрямь сухих и горячих. Цзинь Гуанъяо положил руку ему на затылок, вплетая пальцы в волосы, прижимая к себе сильнее, словно хотел настоящего поцелуя. Лань Сичэнь улыбнулся про себя, устраиваясь рядом удобнее, целуя его нежно и долго. И правда становилось легче. Ему самому — уж точно. — А-Яо, мне нужно идти, — пробормотал он. Цзинь Гуанъяо обреченно вздохнул. — Хорошо… Медленно и неохотно он вытянул пальцы из его волос, рука бессильно упала на покрывало. Лань Сичэнь снова положил ладонь на его живот, ци коснулась раны мягким теплом, отгоняя грызущую ее боль, словно злобного пса. Светлая сила потекла по меридианам, наполняя их, достигая Золотого Ядра и вынуждая его работать лучше. Лань Сичэнь с неудовольствием отметил, что за последнее время оно нисколько не стало сильнее. Цзинь Гуанъяо не прилагал никаких стараний для самосовершенствования, если только его не заставлять. Лань Сичэнь закрыл глаза и сосредоточился на том, что делает, гася раздражение. Не стоит сейчас думать об этом, он серьезно поговорит с Цзинь Гуанъяо потом. Тот вдруг судорожно всхлипнул, и Лань Сичэнь удивленно открыл глаза. — Что, все еще больно? Цзинь Гуанъяо сморгнул слезы и поспешно вытер мокрые виски. — Нет, уже гораздо лучше. Это… — он жалобно улыбнулся, — просто слишком хорошо, когда ничего не болит. Лань Сичэнь кивнул и снова вернулся к передаче ему ци. Много он отдать не сможет — кто знает, что ждёт его на Луаньцзан, — но еще толику можно, пусть боль отступит дальше. И тут вдруг Цзинь Гуанъяо его ударил. В несколько акупунктурных точек, в одну за другой. Быстрыми, точными, прекрасно выверенными движениями. И это было так неожиданно и странно, что Лань Сичэнь не сразу понял, что произошло. Он ахнул и, потеряв равновесие, упал на локоть. Цзинь Гуанъяо толкнул его, опрокидывая на спину, и нажал еще на несколько точек, лишая его возможности двигаться. Лань Сичэнь смотрел на него потрясенно. — Что ты делаешь? — пробормотал он. — Прости. Цзинь Гуанъяо снова откинулся на кровати. — Ничего другого не пришло мне в голову, чтобы помешать тебе отправиться на Луаньцзан. Наверное, он ждал вопросов и был готов на них ответить, но Лань Сичэнь лежал неподвижно и молчал, глядя застывшим взглядом в потолок. Он попытался шевельнуться и не смог. Тело охватила неодолимая слабость. Поддавшись панике, Лань Сичэнь попытался усилием воли ее преодолеть, заставить ци течь по меридианам. Золотое Ядро горело, как и прежде, и походило сейчас на котелок с плотно закрытой крышкой, поставленный на огонь. Лань Сичэнь понял, что если разгонять его дальше, оно просто взорвется, и постарался умерить пламя. Дышалось по прежнему легко, ничего не болело, но понять, что происходит в его теле, он не мог. Впервые в жизни он чувствовал себя обычным человеком, даже хуже — немощным, беспомощным человеком. Это было страшно. Жутко, невыносимо страшно. Солнечное сплетение обожгло словно кипятком, бешено забилось сердце, отдаваясь грохотом в ушах. Цзинь Гуанъяо что-то говорил, Лань Сичэнь его не слышал. Да и не хотел слышать. Он все подстроил. Попросил кого-то или — ранил себя сам. Чтобы вынудить Лань Сичэня делиться с ним ци. Потому что в этот момент единения проще всего запечатать меридианы заклинателю гораздо более сильному, чем ты сам. Особенно если тот не ждет нападения. Лань Сичэнь и не знал, что Цзинь Гуанъяо такое умеет. Что ж, выходит, он многого о нем не знал. Вообще нисколько его не знал. В том, что он говорил, не было ни капли правды. Никогда. Ни в чем. Это он поднимает мертвых и ведёт на Луаньцзан. Это он держал в заточении Призрачного Генерала. Это он… Что ещё он? Разрезал на куски своего брата и хранил его голову в тайной комнате? Цзинь Гуанъяо поймал его в ловушку. Хитро и ловко, как он умеет. Хоть бы знать, зачем?! Разве Лань Сичэнь хоть когда-то не был на его стороне? Разве на единый миг позволил в себе сомневаться? Глупо удивляться и уж тем более обижаться: если Цзинь Гуанъяо может быть жесток и коварен со всеми, почему кто-то должен оказаться исключением? С теми, кто встает у него на пути, быть может даже невольно, он расправляется без сожалений. Стоило бы спросить хотя бы из любопытства: зачем, за что? Но почему-то Лань Сичэню все это было безразлично. Ничего не имело значения теперь. После столь чудовищного предательства. Словно издалека он услышал: — Эргэ, прошу, послушай меня. Это обращение резануло, будто острым ножом. — Не называй меня братом, — проговорил Лань Сичэнь сухо. Цзинь Гуанъяо обреченно застонал, и Лань Сичэнь, хоть и не смотрел на него, воочию увидел, как он устало закатил глаза. Да как он смеет? — Я знаю, что ты злишься и сейчас уже вообразил себе столько ужасного, что я не возьмусь даже предугадать, — сказал Цзинь Гуанъяо. — Но все же подумай — ты был со мной рядом столько лет, — могу ли я хотеть причинить тебе вред. Или хотя бы выслушай меня в память о нашей дружбе. — Освободи меня, тогда поговорим. — Я не могу. Думаешь, я стал бы поступать с тобой так, если бы был хоть крохотный шанс решить дело иначе? — Тогда — говори сам с собой. Что толку тратить слова на человека, который — ты уверен — тебя не поймет. Которого ты превратил в неподвижное бревно. Потому что не доверяешь. Считаешь глупцом. Не знаю, что еще. Лань Сичэнь стиснул зубы и закрыл глаза, не понимая, на кого больше злится: на Цзинь Гуанъяо или на себя. Он не должен говорить с ним. И меж тем он произнес уже так много слов. Как жаль, что нельзя покинуть мир, уйдя в медитацию, но Цзинь Гуанъяо лишил его и этого. Ну что ж, жизнь преподносит разные испытания хладнокровию и стойкости. Лань Сичэнь сложил руки на груди и замер, словно покойник. — Которого я хочу спасти, — тихо проговорил Цзинь Гуанъяо. — Только поэтому, Лань Хуань, все только поэтому. На Луаньцзан опасно, но что бы я ни сказал тебе, ты все равно туда отправишься. Ты плохо знаешь меня, очень жаль, что не узнал за столько лет. Но я-то не сомневаюсь, что знаю тебя. Даже если тебе будет грозить неминуемая гибель, ты пойдешь. Потому что там твой брат, твой дядя, твои адепты. Потому что в этом твой долг. Потому что ты один из сильнейших заклинателей и считаешь, что можешь победить любое зло. Видишь, тебе не обязательно утруждаться беседой со мной. Твой голос звучит у меня в голове. Цзинь Гуанъяо немного помолчал, будто и правда прислушивался. — Что заставляет меня думать, что тебе грозит опасность? Я кое-что не рассказал… Нет, это не я веду мертвых на Луаньцзан. Нет, я действительно не знаю, что там произойдет. Но у меня есть подозрения. Если это не я и не Вэй Усянь, то — кто? Кто же это может быть, Лань Хуань? Он подождал, не прекратит ли Лань Сичэнь изображать мертвеца, и продолжил: — Вскоре после окончания войны отец призвал меня, чтобы рассказать кое о чем. Признаться, я слушал его с большим удивлением. В то время победа все еще кружила нам головы. Мы разбили Цишань Вэнь, избавились от страшной силы, которая хотела нас уничтожить. Нам больше ничего не угрожало, мы могли вернуться к мирной жизни, и она казалась исключительно прекрасной. Ведь мы все — сражались бок о бок, защищали друг друга, прикрывали в бою, готовы были отдавать жизни за других, все были союзниками против общего врага. Я так думал, Лань Хуань. Что все это искренне. Что так теперь будет всегда. Отец же рассказал мне, что настоящая война только начинается, многие недовольны разделом вэньского пирога и будут стараться отнять то, что мы получили. Ну и заодно все остальное. Будут пытаться уничтожить Ланьлин Цзинь. Не знаю, зачем я тебе рассказываю это — ты и так знаешь, с чем я боролся все эти годы. Не можешь не знать, пусть я и оберегал тебя от большей части неприятных подробностей. Но вот что я подумал теперь: все, что происходит сейчас, слишком масштабно для лишь того, чтобы убить меня. Что, если кто-то хочет избавиться от глав всех великих кланов и тем самым уничтожить сами великие кланы, чтобы получить сразу все, чтобы самим занять их место? Не только Ланьлин Цзинь возвысился после войны — Цинхэ Не вызывает ничуть не меньше страха. Юньмэн Цзян поднялся из руин и стал гораздо сильнее, чем раньше. На Советах кланов слово Гусу Лань часто значит больше, чем моё. Мне вынуждены подчиняться, а тебя слушают сердцем. Не Лань Цижэня — именно тебя. Ты свет Гусу Лань, ты душа цзянху. Убери кого-то одного из глав великих кланов — это не особенно что-то изменит. Мы четверо тесно связаны: личными отношениями, общими делами, мы будем поддерживать друг друга и наши кланы, мы не позволим их уничтожить. Но, если убить нас всех одним ударом, великие кланы лишатся хребта, им конец. Лань Сичэнь был так изумлен, что даже повернул в его сторону голову. — Знал, что тебе трудно будет в это поверить, — грустно улыбнулся Цзинь Гуанъяо, по-прежнему глядя в потолок, — поэтому и не стал говорить раньше. Если я прав, глав великих кланов будут пытаться убить на Луаньцзан. Остальные адепты не важны. Не буду говорить, что их не тронут, но их не будут стараться убить во что бы то ни стало. Моя вина, что я слишком поздно понял это. Моя ошибка. Лань Сичэнь смотрел на него с возмущением и гневом. Цзинь Гуанъяо глянул на него мельком и снова обратил взор к потолку. — Его там не будет. — Он собирался на Луаньцзан, — сказал Лань Сичэнь. — Он не придёт. — Что ты сделал с ним? — Ох, ничего, — вздохнул Цзинь Гуанъяо. — Я ничего с ним не делал. Что я могу с ним сделать? Но он в безопасности. Дорогого дагэ не будет на Луаньцзан. Почему и что именно ему помешает — он расскажет тебе потом. Уверен, это будет удивительная и захватывающая история. — Ты никогда не говоришь прямо, — проговорил Лань Сичэнь с горечью. — Ты все время недоговариваешь, перемешиваешь ложь с правдой, играешь со всеми и со мной — так же, как со всеми. Я всегда был с тобой откровенен, думал, что ты доверяешь мне, как я доверяю тебе. Полностью, безоглядно. Но нет — ты никому не веришь. Считаешь, что со всем справишься один. И сейчас совершаешь ошибку, самую большую в своей жизни. — Возможно, — едва слышно прошептал Цзинь Гуанъяо. — Но уже ничего не изменить. Я буду пытаться выкрутиться. Но так или иначе случится что-то скверное, будет много смертей, и я не хочу разделять это с тобой. Ты будешь моим пленником без возможности что-то решать и помешать мне. Тебя никто не сможет ни в чем обвинить. Лань Сичэнь слушал его в бессильном отчаянии. Что бы он ни сказал, что бы ни обещал, Цзинь Гуанъяо решения не переменит. Он все продумал, он готов ко всему, — и даже к тому, что Лань Сичэнь никогда не простит его за все, что он сделал и сделает. Он с ним уже попрощался. Что же он задумал? — И как я буду жить после этого? — спросил Лань Сичэнь. — Отпусти меня. Если я погибну — для меня так будет лучше. Ты сам сказал: смерть одного из глав кланов крушением мира не станет. — Не разжигай в себе чувство вины. Я спасаю тебя не ради тебя и того, что будет для тебя лучше. Я это делаю ради себя и — в конечном итоге — всеобщего блага. Глупо кидать в смертельную битву генералов, даже толком не зная, кто враг. Я узнаю — тогда посмотрим. — Ты не знаешь, кто враг? В самом деле не знаешь? — Не знаю. Какой-нибудь тайный союз кланов. До меня доносились слухи о его существовании, но каждый раз, стоило попытаться потянуть за ниточку, она обрывалась. Следовало насторожиться, но я, говоря по правде, не считал его опасным врагом. Я знаю глав всех кланов в цзянху. Никто из них на что-то значительное не способен. Ну или уж очень ловко притворяется, что маловероятно. Так кто же стоит во главе наших врагов? Кто это может быть, если хорошенько подумать? Это кто-то достаточно могущественный и заслуживающий доверия. Тот, кто всегда держался в тени. Кто был для меня недосягаем. Кто ненавидит заклинателей или — использует тех, кто их ненавидит, чтобы ослабить цзянху, получивший себе слишком много власти и богатства и мешавший давно уже точно кость в горле. — Нет, — скорбно выдохнул Лань Сичэнь. — Боюсь, что да. Я часто думал, почему Император никак не выразил своего отношения к нашей войне с Цишань Вэнь. Цзянху сам ведет свои дела и не отчитывается перед Поднебесной, так было много сотен лет, но все же… Происходящее не походило на обычные заварушки: погибли тысячи людей, цзянху явил свою страшную силу, подняв армии мертвых, непобедимых, сильных, бесстрашных солдат. Вздумай кто-то направить их вовне, и эта сила могла бы быть несокрушимой. Выстоит ли против нее Империя — как знать. На месте Сына Неба я бы испугался. — Если это он хочет уничтожить нас, нам не победить. — В открытом бою — нет. Но нам никто и не объявлял войну. Император боится наших мертвецов, он не станет рисковать, но вполне может попытаться решить дело иначе — уничтожить нас нашими же руками. Больше они не говорили. Цзинь Гуанъяо позволил Лань Сичэню встать и даже пойти в свои покои, предупредив, чтобы не пытался сбежать. — Мои адепты обучены не так уж плохо, — сказал он. — Они будут внимательно следить за тобой. Если я узнаю, что ты хотел покинуть свои комнаты, я уложу тебя на кровать неподвижно. И будет немного неловко, если потребуется, к примеру, справлять нужду, согласись. Лань Сичэнь не хотел ни возражать, ни спорить. Вряд ли он мог бы сбежать, даже если бы очень захотел. Он чувствовал себя слишком слабым. Стоило сделать хоть сколько-то резкое движение, кружилась голова и темнело в глазах. Сердце начинало биться неровно. Дрожали руки. Бездеятельность страшно мучила. Слишком много мыслей блуждало в голове, отрешиться от которых не было возможности. Воспоминаний, попыток найти выход, что-то придумать. Понять, где в словах Цзинь Гуанъяо правда, а где пустые измышления с целью его запутать. Никто не тревожил его. В обычное время слуга принес ужин, но Лань Сичэнь не смог заставить себя что-то съесть. Он был рад своему одиночеству и подозревал, что Цзинь Гуанъяо тоже не особенно хочет его видеть. Может быть, занят какими-то делами, в которые не хочет его посвящать. Так было впервые, никогда раньше их не тяготило общество друг друга. Лань Сичэнь подумал, что что-то важное ушло навсегда и никогда не вернется. Мириться с этой потерей было невыносимо точно так же, как сознавать, что не делаешь ничего, тогда как близкие люди очень скоро окажутся в смертельной опасности. Лань Сичэнь провел скверную ночь, возможно, худшую в своей жизни. Заклинатели, должно быть, уже собрались у подножия Луаньцзан и с рассветом отправятся к старому убежищу Старейшины Илина — пещере Фумо. Было ещё не поздно присоединиться к ним. Предупредить. Поделиться опасениями. Не позволить попасть в капкан. Чей бы он ни был — Цзинь Гуанъяо, неведомых заговорщиков или устроенный по приказу самого Императора. Но время сгорало и осыпалось пеплом вместе с палочками благовоний, одной за другой. Хотя бы для того, чтобы менять их, у Лань Сичэня были силы, и он отсчитывал час за часом. Будет что-то плохое, будет много смертей. Зная об этом, Цзинь Гуанъяо собирается просто наблюдать за всем со стороны. В какой же момент его милый А-Яо превратился в хладнокровное чудовище, по своему усмотрению управляющее людьми, как если бы это были разноцветные камешки в игре вэйци? Когда стал Верховным заклинателем? Когда стал главой Цзинь? Когда шпионил в Цишань Вэнь? Когда? Ведь невозможно, чтобы он был таким всегда?