Преступления Цзинь Гуанъяо

6. — Ненавижу его, ненавижу! — шептал Цзинь Гуанъяо. — Больше, чем кого-то еще на этом свете. Разве есть кто-то хуже, чем он?.. Лань Сичэнь ничего не отвечал, только придерживал его голову, лежащую у него на коленях. Слуги несли паланкин так ровно, как могли, но все же их шаг не был достаточно слажен, и паланкин мерно раскачивался из стороны в сторону. Цзинь Гуанъяо горел в лихорадке, он то приходил в себя, то впадал в забытье, и тогда он говорил с мертвецами и призраками, вспоминая что-то из далекого прошлого, с кем-то ругаясь, у кого-то прося прощения, и по полыхающим щекам его текли слезы. Лань Сичэнь мало что разбирал среди его бреда и считал, что это к лучшему: ему не хотелось никаких новых открытий. Когда Цзинь Гуанъяо возвращалось сознание, он в основном молчал и глаза его оставались сухими и злыми. А если он говорил, то это было что-нибудь неприятное, вроде того, как он ненавидит Не Минцзюэ. Лучше бы он молчал. Лань Сичэнь мог бы сказать: «Появление Не Минцзюэ спасло нам с тобой жизнь», — но это было не совсем правдой: скорее — оно отсрочило казнь. Если действительно будет суд, не оставалось сомнений, какой Цзинь Гуанъяо вынесут приговор. А уж у Су Шэ, о котором тот так печалился, и вовсе не было никаких шансов. К тому же, пусть его самоотверженность и заслуживала уважения, было просто глупо вставать на пути у Не Минцзюэ. Он что, всерьез полагал, что тот намеревается Цзинь Гуанъяо убить? Он сам виноват. Сам виноват… Не Минцзюэ сделал единственное, что было возможно тогда, чтобы спасти их, и теперь Лань Сичэню хотелось бы знать его дальнейшие намерения. Но он не решался спрашивать. Сейчас, в пути, когда вокруг находилось множество людей, это было не слишком удобно, да и к тому же он подозревал, что никаких иных намерений у Не Минцзюэ и нет, кроме тех, о которых он уже сказал. Они вообще почти не говорили. После того, как заклинатели немного успокоились и смирились с тем, что Цзинь Гуанъяо не получится убить прямо здесь и сейчас, главе Не рассказали в подробностях обо всем, что он пропустил. Тот слушал молча, со стиснутыми зубами и с каменным лицом, но Лань Сичэнь знал, как сильно он потрясен на самом деле, и чем мрачнее он становится, тем более растерян. То, что ему говорили, выглядело диковато и было немного за пределами того, чего он мог ожидать от Цзинь Гуанъяо, и очень далеко от того, на что, в его понимании, был способен Лань Сичэнь. Не Минцзюэ пока еще не мог решить, как к этому относиться. Только однажды он спросил у Лань Сичэня: в самом ли деле все так и происходило, как ему говорят? И тот вынужден был признать: в основном да, именно так. Больше Не Минцзюэ ни о чем его не спрашивал. Паланкин и слуги прибыли из Пристани Лотоса, но охраняли узника адепты Цинхэ Не. Они не были на Луаньцзан, никто из них не погиб, у них было меньше всего поводов ненавидеть Цзинь Гуанъяо и жаждать его убить. О том, как вышло, что Цинхэ Не не явился на Луаньцзан, Лань Сичэнь спросил у Не Хуайсана. И выяснилось удивительное — Цинхэ Не заблудился. — Мы шли по прекрасно знакомой дороге из Цинхэ в Илин, — рассказывал Не Хуайсан, — но почему-то каждый раз приходили не туда. Сначала оказались на окраине Хэцзяна, забравшись в какие-то непроходимые лесные дебри, из которых едва выбрались. Потом вышли к болоту. Когда пытались лететь, тоже попадали совсем не туда, куда нужно. Так странно: поднимаешься в небо и точно знаешь, куда направляться. Но потом в голове будто что-то путается. Или не в голове, а в мире вокруг… И оказываешься где-то совсем не там. В какой ярости был дагэ — словами не передать. И так продолжалось несколько дней. Мы уж отчаялись. Но потом вдруг каким-то чудом нам удалось выбраться из глухомани на широкую дорогу и выйти к Луаньцан. Впрочем, там уже все было кончено. Встреченные адепты из кланов, что там были, рассказали, что мертвецы едва всех не перебили, только виноват в этом оказался не Старейшина Илина, а Цзинь Гуанъяо. Все, кто уцелел, ушли в Пристань Лотоса решать, что делать дальше. Мы отправились туда. Очень хотелось узнать, что же происходит. Но и в этот раз мы опоздали. В Юньмэне нас застал сильный дождь, пришлось его пережидать. И когда мы все же дошли до Пристани Лотоса, выяснилось, что там уже никого нет. Слуги сказали, что все ушли в Юньпин. Якобы там отчего-то находится Цзинь Гуанъяо, прячась в храме Гуаньинь, и намеревается сбежать. А остальные не собираются ему этого позволить и вообще явно готовятся убить. О тебе никто не мог сказать вообще ничего — в Пристани Лотоса никто тебя не видел. Это могло означать только то, что ты погиб на Луаньцзан и… В общем, сам можешь догадаться, в каких чувствах мы сюда летели. Внезапным появлением главы Не, смешавшим все их планы, заклинатели были крайне недовольны, но никто не рискнул напрямую выступить против. Пусть Не Минцзюэ был больше не подвержен искажению ци, характер его не сделался лучше, а в том, что в ярости он может убить особо не задумываясь, все убедились воочию буквально только что. К тому же неожиданно Не Минцзюэ поддержал Лань Цижэнь. — Глава Не прав! — заявил он. — Пусть преступления Цзинь Гуанъяо ужасающи и никаких сомнений в этом нет, мы не вправе вершить самосуд. Все должно быть как полагается по закону. Именно этим он и объяснил странное поведение главы Лань, который вовсе не собирался защищать своего названного брата любой ценой, — как кому-то могло показаться, — а лишь не хотел позволить совершиться еще одному злодеянию, справедливо считая, что Цзинь Гуанъяо необходимо судить и вынести ему честный приговор. — Гнев и жажда мести не должны застить разум! — говорил Лань Цижэнь. — Мы не вправе уподобляться бессовестным негодяям, творящим непотребства, и должны являть собой пример благоразумия и мудрости. Пока дядя вещал, Лань Сичэнь приказал принести ему вещи Цзинь Гуанъяо, которые тот приготовил для побега, переодел его в чистое и изорвал на бинты какую-то из его нижних рубашек. Повязки уже успели пропитаться кровью, их следовало сменить. Не Минцзюэ сообщил, что забирает Цзинь Гуанъяо в Нечистую Юдоль, где до суда тот будет находиться взаперти в тюремной камере. И если вдруг насчет надежности его запоров имеются сомнения, кланы, которые того пожелают, могут выделить для охраны узника своих стражей. Против этого тоже никто не возражал: кто мог бы взять на себя ответственность охранять столь опасного и коварного преступника? Такое под силу только великим кланам. Помимо Цинхэ Не взяться за это мог бы только Юньмэн Цзян, но главу его тоже связывали с Цзинь Гуанъяо родственные отношения. И к тому же Цзян Ваньинь явно не горел желанием взваливать на себя лишнюю заботу. Глава Цзян даже отказался сопровождать процессию в Нечистую Юдоль, сказав, что вполне доверяет главе Не и явится позже на суд. Ему хотелось поскорее увезти Цзинь Лина в Пристань Лотоса. Все время после своего неожиданного спасения тот выглядел потерянным, слабо реагировал на то, что ему говорят, и будто вовсе не очень понимал, где находится и что происходит. Цзян Ваньиню пришлось самому умыть его, чтобы выяснить, вся ли кровь, которой он залит, принадлежит Цзинь Гуанъяо. К счастью оказалось, что так и есть. Менее злым Цзян Ваньинь выглядеть не стал. Но он все же прислал из Пристани Лотоса удобный паланкин с большим количеством мягких подушек. И кое-что из снадобий, о которых просил Лань Сичэнь. Вэй Усянь и Лань Ванцзи тоже сбежали, как только смогли: им явно было нужно о многом поговорить, и все прочее интересовало мало. Перед тем как уйти, Вэй Усянь напомнил, чтобы у Цзинь Гуанъяо забрали Темную Печать. С этим оказалось не так-то просто. В одежде Цзинь Гуанъяо Темной Печати не нашлось, а цянькунь не открылся. Единственная оставшаяся у Цзинь Гуанъяо рука была отравлена темной силой, и мешочек не принимал ее как руку хозяина. Обыск пришлось отложить. До этого времени цянькунь Не Минцзюэ взял себе. Не Минцзюэ не горел желанием с Лань Сичэнем общаться, но, к счастью, и спорить не хотел, соглашаясь со всем, что тот скажет. Лань Сичэнь настоял, что Цзинь Гуанъяо нужно везти осторожно и не в коем случае не по воздуху, иначе до Нечистой Юдоли он не дотянет живым. По этой же причине он воспротивился тому, чтобы Цзинь Гуанъяо закрыли духовные каналы. Неспешным пешим ходом до обители Цинхэ Не было никак не меньше десяти дней, и за это время Лань Сичэнь рассчитывал сделать все возможное, чтобы Цзинь Гуанъяо оправился от ран и окреп. Он подозревал, что в Нечистой Юдоли его к нему уже не допустят. С обрубком левой руки все оказалось не так уж плохо: срез был зашит, быстро заживал и опасений не вызывал. Хуже было с правой, покусанной неведомой тварью. В раны попал яд, какой-то очень уж гадкий, наполненный темной силой. Для того чтобы бороться с ним, требовалось много чистой ян и непревзойденное лекарское искусство. Раны никак не затягивались, причиняли сильные страдания, и было непонятно, как скоро руке вернется подвижность и случится ли это вообще. Большинство заклинателей решили отправиться в Нечистую Юдоль, не желая выпускать Цзинь Гуанъяо из виду. Процессия останавливалась в городах и больших селениях, но не всем удавалось устроиться на постоялых дворах, и многие адепты небольших кланов ночевали у костров в чистом поле. Лань Сичэнь был занят исключительно Цзинь Гуанъяо и мало обращал внимания на что-то еще. Однако Не Хуайсан следил за тем, что происходит вокруг. Он никого не расспрашивал, казалось бы, даже мимо не проходил, но почему-то знал обо всем, что обсуждают и у костров, и за столиками в чайных. Говорили примерно одно и то же. Кто-то уверял всех в том, что Цзинь Гуанъяо лишь прикидывается умирающим. Кто-то подозревал, что он в сговоре с главой Лань. Кто-то считал, что и Не Минцзюэ доверять нельзя, ибо сколь бы он не выглядел суровым и непреклонным, кто может сказать с уверенностью, что он не захочет спасти своего младшего брата? Все это Не Хуайсан рассказал Лань Сичэню, и они решили, что Цзинь Гуанъяо нельзя оставлять без присмотра: кто-нибудь может попытаться пробраться в паланкин и убить его, а стражники закроют на это глаза. Поэтому они сменяли друг друга рядом с ним. А иногда — ехали в паланкине вместе. Что, наверное, не добавляло любви к ним у слуг, которые паланкин несли. Во время остановок на постоялых дворах Лань Сичэнь непременно снимал лучшие комнаты, приказывал принести бочку с горячей водой, помогал Цзинь Гуанъяо вымыться, расчесывал ему волосы и устраивал спать в нормальной постели. У дверей и под окнами всегда дежурили люди, шептались и смотрели на него с подозрением и злостью. Они напоминали Лань Сичэню стаю бродячих псов, только и ждущих возможности растерзать раненую добычу. — Вы так заботитесь о Цзинь Гуанъяо, — однажды не выдержал кто-то из них, — а ведь он едва не уничтожил ваш клан. Из-за него едва не погибли ваши брат и дядя. И еще множество людей. Кажется, что это не имеет для вас значения, глава Лань. Лань Сичэнь ничего не стал отвечать. Но эти слова будто вдруг переполнили чашу отчаяния в его душе. В тот раз их с Не Минцзюэ комнаты находились неподалеку, и он все-таки пошел к нему, оставив Не Хуайсана приглядывать за Цзинь Гуанъяо. — Мы должны спасти его, — проговорил он решительно, едва закрыв за собой двери. Не Минцзюэ уже готовился ко сну, и это вторжение стало для него несколько внезапным. — Что значит — спасти? — удивился он. — Ты о чем? — А-Яо приговорят к смерти, это неизбежно. Мы должны просить для него снисхождения. Меня одного будет недостаточно, но если ты присоединишься, я думаю, надежда есть. Тебя они послушают. Не Минцзюэ выругался сквозь зубы и оттащил его подальше от дверей. — Ты с ума сошел? — возмущенно прошептал он. — Я не стану этого делать. И ты не станешь. Это ни к чему не приведет, только погубит окончательно твою репутацию. — Ты допустишь, чтоб его убили? — Лань Сичэнь, как и он, понизил голос. В коридоре были люди, и наверняка они очень хотели знать, что происходит в комнатах главы Не. — А почему я должен этого не допустить? То, что Гуанъяо натворил, достаточно для нескольких смертных приговоров. Еще неизвестно, что всплывет на суде, и мне уже заранее страшно. Он должен за это ответить! Должна быть какая-то справедливость на свете! Или как? Или ты думаешь, что он невиновен?! — Нет, я так не думаю, — чуть помедлив, проговорил Лань Сичэнь. — И я не призываю тебя защитить его от суда и разоблачения — только от смерти. Пусть он лишится титула, имени, всего… Он больше ничего не сможет, не будет ни для кого угрозой. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, Не Минцзюэ тяжко вздохнул и покачал головой. — Ничего не выйдет, Лань Хуань, — горячо прошептал он. — Не в этот раз. Все зашло слишком далеко, его слишком сильно ненавидят. Так же, как и ты, я не хочу ему смерти, но ничего уже не изменить. Раньше нужно было. Да, во всем этом есть и наша вина. Моя вина! Я постоянно думаю о том, что я сделал неправильно, когда все полетело в пропасть. Я должен был оставить его после войны в Нечистой Юдоли! Не соглашаться с вами, когда вы решили вдруг, что ему будет лучше стать адептом Цзинь. Я знал, что это кончится скверно! Так и вышло — именно с этого и начались все несчастья! — Не Минцзюэ замолчал, переводя дух, и добавил с горечью: — Нет, конечно, они начались раньше. К тому времени я уже знал достаточно о том, что представляет из себя наш драгоценный А-Яо. Знал, что его нельзя выпускать из виду, я все знал, но ничего не сделал… Лань Сичэнь слушал его безучастно, внутри его было пусто и темно, словно порывом ветра погасило горящую свечу. — Не нужно винить себя, — сказал он. — Ты бы не смог удержать его. — Да, я бы не смог, — согласился Не Минцзюэ. — Никто бы не смог. Он бы нашел способ погубить себя. Он посмотрел на Лань Сичэня с тревогой, подошел к нему и положил руку ему на плечо. — И тебе не нужно винить себя. Лань Сичэнь поднял на него взгляд. — Я не виню. Я хочу спаси его и надеялся, что ты поможешь мне, дагэ… Помнишь, когда-то в начале войны ты сказал мне, что наши чувства друг к другу не имеют значения, когда речь идет о чем-то большем. Тогда я согласился с тобой, потому что нужно было как-то отпустить тебя и смириться с тем, что я могу больше тебя не увидеть. Так вот: нет ничего большего. — Да что ты несешь такое?! — возмутился Не Минцзюэ. — Если ты подумаешь, то поймешь сам, что поддерживало силы, что помогало нам выжить, когда не было никакой надежды. Я знал, что есть долг и обязанности, но в самые темные времена я жил вами. И А-Яо в Знойном дворце… Только мы с тобой помогали ему держаться на краю. Я уверен, он сделал бы для нас все, что было бы в его силах. И он никогда не сказал бы «ничего не выйдет», даже не попытавшись. Не Минцзюэ промолчал, но Лань Сичэнь увидел как тяжелеет его взгляд и сжимаются губы, как на лице появляется такое хорошо знакомое выражение бычьего упрямства. Он не стал дожидаться гневной отповеди, развернулся и вышел, подумав, что, наверное, никогда больше не скажет Не Минцзюэ ни слова. Остаток дороги они и в самом деле даже не взглянули друг на друга. Сколь бы ни было это невыносимо и горько, но имело и положительные стороны. Заклинатели видели, с каким лицом глава Лань покинул покои главы Не, и справедливо сочли, что тот отказался предпринимать что-либо для спасения Цзинь Гуанъяо. К Не Минцзюэ перестали относиться с подозрением, что очень порадовало Не Хуайсана. Напрямую он об этом не говорил, но выглядел довольным. — Все это очень странно, — задумчиво говорил младший Не, удобно устроившись в паланкине на подушках, вышитых лотосами. — Всегда находится кто-то, кто не устает подливать масло в огонь. Стоит только разговорам уйти в другую сторону, их непременно возвращают к преступлениям Цзинь Гуанъяо, и по сотому кругу начинаются измышления о том, что еще он мог совершить. Припоминают какие-то совсем старые дела, давно забытые события, откровенно выдумывают что-то… А еще более странно, что постоянно звучат намеки на то, что все свои злодеяния Цзинь Гуанъяо совершал при поддержке глав великих кланов. Они или участвовали напрямую, или знали обо всем, или делили барыши. Я давно такого не слышал. Со времен первых послевоенных Советов кланов. Но и тогда это не звучало так нагло и так зло. Я запомнил заклинателей, которые болтают гадости больше других, это почти всегда одни и те же люди. Жаль не силен я в клановых связях и память на лица у меня не очень… Я их не помню вообще. Их либо не было на Советах кланов, либо они сидели тихо. Не Хуайсан говорил это Лань Сичэню, но на самом деле и Цзинь Гуанъяо тоже. В это время тому уже стало лучше, он меньше спал и было видно, что мыслит он ясно. Однако Цзинь Гуанъяо на его размышления не реагировал никак. Лишь однажды он сказал, чтобы Не Хуайсан меньше совал свой нос во все, что «странно». И вообще не стоило бы проводить с ним так много времени, потому что потом все "непонятно кто" ему это припомнят и скажут, что в дороге они втроем строили какие-нибудь козни. Не Хуайсан нервически хихикнул. — А-Яо, ты правда так думаешь? Но разве кто-то может решить, что я на такое способен? — Они могут решить что угодно. А ты единственное слабое место Не Минцзюэ. Не Хуайсан печально покачал головой. — В таком случае, их ждет разочарование. Боюсь, у Не Минцзюэ нет слабых мест. На это Цзинь Гуанъяо ничего не ответил. Меж тем странным было еще очень многое. Куда-то пропала его отрубленная рука. Перед отъездом из храма заклинатели забрали всех мертвых, искали и руку, но так и не нашли. Все видели, как Бичэнь отсек её. Но после никто не мог припомнить, куда она делась. Будто исчезла и все. Должно быть, кто-то из недоброжелателей забрал ее. Но зачем? Цзинь Гуанъяо и это было безразлично. И то, что отрубил ему руку Лань Ванцзи, тоже, казалось, не имело для него значения. Лань Сичэнь пытался объяснить, что брат не стал бы этого делать, если бы не испугался за Цзинь Лина. На что Цзинь Гуанъяо отвечал, что не держит на него зла, и добавил равнодушно: «Какая разница, кто это был?» Еще более странным было то, как мог кто-то украсть тело из гроба, подсунув вместо него злобную тварь, почти лишившую Цзинь Гуанъяо правой руки. Лань Сичэнь был уверен, что если бы не его усилия, бесконечное вливание ци и неплохие лекарские навыки, спасти руку не удалось бы. То, что в гробу было тело матери Цзинь Гуанъяо, Лань Сичэнь с Не Хуайсаном догадались сами. Как, наверное, и многие другие из тех, кто находился в храме. Но вряд ли сейчас Цзинь Гуанъяо был бы в состоянии кого-то за это убить. Не Хуайсан строил разные догадки, одна другой занимательней: сказывался талант сочинителя. В конце концов он решил, что наиболее вероятно, что неведомый враг заранее устроил подкоп откуда-то с храмовых задворков, и нужно будет позже вернуться туда, чтобы это проверить. Если подкоп обнаружится, значит неведомый враг был в сговоре с настоятелем. Не мог же тот не видеть, что происходит у него под носом? И, если монахов как следует допросить, наверняка они все расскажут. Хотя, конечно, сейчас они постараются уничтожить все следы. Но все же, так или иначе, кое-что о неведомом враге известно. Он без сомнения сильный и умелый темный заклинатель, очень многое знает о Цзинь Гуанъяо и довольно умен. — Это кто-то из людей, приближенных к тебе, — сказал Не Хуайсан, глядя на Цзинь Гуанъяо. — Ты должен знать его. — Он знает, — вместо Цзинь Гуанъяо ответил Лань Сичэнь, — но не желает говорить. Этот неведомый враг все время находился в храме или по крайней мере А-Яо думал, что он там был. — И он не скажет? — удивился Не Хуайсан. — Не скажет. — Я не знаю, кто это был, — устало вздохнул Цзинь Гуанъяо. — Наверное, Хуайсан прав, и все было устроено заранее. Но тогда я подумал, что похититель все проделал только что, когда гроб был уже выкопан и мы отвлеклись на призраков. Глупо, понимаю… Но я был расстроен. И отравлен. В моей голове все смешалось, я вообще толком не помню, что говорил. Я разве называл какие-то имена? — Никто не вынуждает тебя рассказывать, — сказал Лань Сичэнь. — Не нужно ничего выдумывать, просто промолчи. — Ты теперь будешь считать, что я все время лгу? — обиженно спросил Цзинь Гуанъяо. — Ты не даешь мне возможности считать иначе. Не Хуайсан вдруг в волнении подскочил на подушках. — Так может быть А-Яо знает и о том, что случилось с нами по дороге в Илин?! — с изумлением воскликнул он. — Он знает, — кивнул Лань Сичэнь. — Ты шутишь?! — Нисколько. Он заранее мне сказал, что Цинхэ Не на Луаньцзан не будет. — О боги! — воскликнул Не Хуайсан. — А-Яо, расскажи, пожалуйста-пожалуйста! Мне так любопытно! Цзинь Гуанъяо привычно устроился головой у Лань Сичэня на коленях и закрыл глаза, изображая, что собирается спать. — Эргэ велел мне молчать, — пробормотал он. — Придумай сам, что хочешь. Ты это умеешь ничуть не хуже, чем я.