Преступления Цзинь Гуанъяо

7. Тюрьма в Цинхэ Не была совсем не такой, как в Цишань Вэнь или в Ланьлин Цзинь. Её устроили когда-то, ещё при прошлом главе, в старой конюшне, стоявшей между складами и тренировочным полем. Тюрьма не была предназначена для долгого содержания узников, жестоких допросов, истязаний или тайных опытов. В ней запирали провинившихся в чем-то адептов или жителей земель, подвластных Цинхэ Не, если дело непременно требовало участия главы клана, пока проходило разбирательство и выносился приговор. Чаще всего тюрьма пустовала. За время своей жизни в Нечистой Юдоли Цзинь Гуанъяо помнил лишь несколько случаев, когда какая-то из камер была занята. И только один, когда занято было две. Тогда двое братьев из деревни неподалеку грозились убить друг друга из-за любви к девушке, но просидев несколько дней взаперти, разделенные решетками и имея возможность только ругаться или кидаться соломой, в конце концов остыли, примирились и вышли на свободу лучшими друзьями. Что там в итоге вышло с девушкой, Цзинь Гуанъяо не знал. Состояла тюрьма из одного помещения, половину которого — бывшие стойла — разделили решетками на несколько камер, другую оставили длинным коридором, по которому полагалось прохаживаться стражникам. В одном конце коридора для них стояли стол и лавка, в другом располагалась уборная, куда заключенных следовало выводить в определенное время или же по срочной надобности. Земляной пол в камерах покрывал не слишком хорошо подогнанный и скрипучий дощатый настил. Перед тем, как запереть там кого-то, в угол кидали ворох соломы и одно или парочку одеял в зависимости от времени года. Сейчас было лето, но одеял оказалось два. Цзинь Гуанъяо ощутил себя узником с привилегиями. Правда камеру ему выделили самую паршивую. Крошечную, сырую, у внешней стены, по которой бегали мокрицы, к тому же рядом с уборной, откуда временами нещадно воняло. И пол в ней был настолько кривой, что ночами Цзинь Гуанъяо постоянно скатывался в угол, и тогда мокрицы бегали по нему. Он не рассчитывал, что будет заперт надолго, и быстро потерял счет дням, потому что не догадался с самого начала делать пометки. Время шло, никто за ним не приходил. Стражники тоже не удостаивали его разговором, ограничиваясь только короткими приказами. Они дежурили по трое, все были из разных кланов и постоянно менялись. То ли заклинатели опасались, что коварный Цзинь Гуанъяо может сговориться с кем-то из них, то ли просто не было недостатка в желающих поучаствовать в его наказании. Цзинь Гуанъяо прекрасно знал, какая это пытка — долгое одиночное заключение, видел неоднократно, что она делает с людьми. И думал: было ли это устроено нарочно с целью помучить его? Или обвинителям просто требовалось время, чтобы подготовиться? Они же грозились раскрыть перед миром все его преступления. И то и другое виделось Цзинь Гуанъяо бессмысленным. Тех преступлений, о которых и так было всем известно, вполне хватало, чтобы вынести ему смертный приговор. К чему было стараться и выискивать что-то ещё? Неужели лишь для того, чтобы исполнить данное ему обещание? И тюрьма, мягко говоря, не походила на каменный мешок, в котором можно сойти с ума. Свет проникал через маленькие окошки у потолка. Пахло сыростью, прелой соломой и немного лошадьми. И никогда не пропадало ощущение присутствия людей рядом. Неподалеку в коридоре стражники общались между собой, играли в кости, ругались и смеялись, жаловались на скуку, предвкушали поход на ярмарку в свободный день, обсуждали смешные и странные порядки в Нечистой Юдоли, сравнивали прелести местных девок и девок из родных земель. Цзинь Гуанъяо пытался из их болтовни вычленить крупицы полезных знаний, но таковых было немного: стражники не имели представления о том, как готовится судебный процесс и когда он состоится. Иногда Цзинь Гуанъяо слышал лязг оружия и крики адептов, занимающихся на тренировочном поле, и невольно прислушивался, пытаясь различить голос Не Минцзюэ. Но то ли его там не было, то ли он не орал и не ругался как обычно. Со стороны складов постоянно доносились голоса и шум работ. Жизнь в Нечистой Юдоли была знакома Цзинь Гуанъяо в таких мельчайших подробностях, что он мог вообразить себе все, что там происходит. Закрыв глаза, он мог даже представить себя в далеком прошлом, когда Нечистая Юдоль была его домом. Он вообще много вспоминал и о многом думал, заняться все равно больше было нечем. Ему приносили еду дважды в день, иногда даже лакомства — пирожки со сладкой бобовой начинкой или печенье с предсказаниями. Проверять предсказания было любимым занятием стражников. Разламывая хрупкое тесто они глумливо читали вслух пожелания здоровья и долголетия или стихи о красоте природы и о любви. И громко хохотали. Цзинь Гуанъяо знал, что послания шлёт ему Не Хуайсан. Поначалу он пытался найти в них скрытый смысл, подумав, что Не Хуайсан, возможно, хочет рассказать ему что-то важное. Но, сколько ни ломал он голову, ничего не понимал и в конце концов решил, что это всего лишь попытки развлечь его и подбодрить, маленькие напоминания о том, что он не один, что где-то там, в свободном мире, у него есть друзья, которые не забывают о нем. Одиночество не мучило Цзинь Гуанъяо, порой даже напротив ему не хватало уединения и тишины, но совершенно невыносимым было безделье. Ничего не происходило. Жизнь остановилась. Больше не было необходимости что-то срочно решать, куда-то мчаться, принимать бесконечных посетителей, требующих его участия в тысяче разных дел. Он стал никем, он больше ничего не значил. Мир сузился до очень простых вещей: спать, есть, справлять нужду, поддерживать внешний вид хотя бы в каком-то порядке. Учиться справляться со всем этим одной рукой. Перед тем как отправить его в заточение, Цзинь Гуанъяо закрыли меридианы, и пусть он не был сильным заклинателем, лишиться духовных сил оказалось очень неприятно. Он даже не подозревал, как много давало ему Золотое Ядро, само по себе, даже без медитаций и стараний совершенствоваться. Теперь на него словно надели оковы. Или тяжелый доспех, давящий к земле. Любое движение требовало гораздо больших усилий, казалось, даже труднее стало дышать. Лань Сичэнь почти вылечил его за время пути, но все же не до конца, и Цзинь Гуанъяо очень не хватало возможности подпитывать раны ци. Правая рука заживала медленно, она то болела, то чесалась, плохо гнулась, была слабой и неуклюжей, словно разучилась делать все то, что прекрасно умела раньше. К тому же теперь приходилось пользоваться ею одной, это было неудобно, страшно раздражало, все время хотелось помочь себе левой, а Цзинь Гуанъяо постоянно забывал, что ее нет, поэтому все ронял, проливал, портил, злился и впадал в отчаяние. Тогда он устраивался на соломе, завернувшись в одеяла, с намерением ни о чем не думать и просто смотреть в стену в ожидании конца. Не было никакого толку в том, чтобы так мучиться, — его жизни осталось всего несколько дней. Но лежать и ничего не делать было только хуже. Ни о чем не думать не выходило — слишком велико было разочарование в себе. Его жизнь закончилась крахом и для него самого и для тех, кого он любил. И всему виной было его высокомерие. Он привык чувствовать себя умнее и хитрее всех. У него слишком долго все получалось. Можно было злиться на него сколько угодно, но Не Минцзюэ был прав в своем презрении и отвращении к нему. «Добился всего, чего хотел? Доволен всем?» Почему именно его слова всегда бьют так больно? Он не смог уберечь даже тело мамы, и с этим ничего уже не поделать. Он взаперти. Он скоро умрет. Он попадёт в ад. И там окажется во власти проклятого демона — вот уж кто точно должен быть доволен собой. Если бы только суметь спастись… Цзинь Гуанъяо нашел бы способ отомстить, поквитаться со всеми. Он умеет учиться на ошибках, на сей раз он продумал бы все хорошо, по-настоящему хорошо. Но решетки крепки. И стражники, сколь бы не казались порой легкомысленными, свое дело знают. Да и Не Минцзюэ не позволит ему сбежать, раз уж он обещал всем, что Цзинь Гуанъяо предстанет перед судом. А там уже ему снисхождения не будет. Что же все-таки для него готовят? Вот бы знать… Это, конечно, ничем ему не поможет. Но ожидание станет не таким мучительным. Отдохнуть и ни о чем не думать не получалось даже во сне. Раньше Цзинь Гуанъяо редко видел сны или просто не помнил их, наверное, из-за постоянной усталости. Сейчас он спал много, наверстывая за все прошедшие годы, и сны были яркими и красочными. Почти всегда они возвращали его в Башню Кои, в какие-то стародавние времена, когда он был еще совсем юным, иногда даже мальчишкой. Там живы были и отец, и мама. Где-то неподалеку привычно переругивались Сюэ Ян и Су Шэ. Иногда появлялась Цинь Су, неизменно с ребёнком на руках, только почему-то это была девочка, очень хорошенькая, улыбчивая, с ямочками на щеках. Девочка тянулась к Цзинь Гуанъяо, но Цинь Су не отпускала ее, прижимая к себе сильнее, и смотрела на супруга с недоверием и страхом. Рядом крутился мальчик постарше, в золотой накидке с пионом, но его лицо Цзинь Гуанъяо никогда не мог разглядеть. Иногда ему казалось, что это А-Сун, иногда — что А-Лин или А-Юй. Цзинь Гуанъяо напряженно пытался понять, кто из этих людей жив, а кто мертв, — отчего-то это казалось ему очень важным — и просыпался неизменно с головной болью. Неизвестность была мучительна, но Цзинь Гуанъяо успел привыкнуть к своему заточению. И когда за ним пришли, это оказалось так неожиданно, что в первый момент он растерялся. Он не собирался выказывать страха и вообще каких-то эмоций, казалось бы, давно уже должен был ко всему быть готов, но в тот миг, когда ему велели выходить, его окатило ужасом, он почувствовал слабость в коленях и замешкался, поднимаясь со своей соломенной постели, надеясь, что неловкость примут за физическую слабость и только. Яркий солнечный свет ослепил его, и от свежего ветра закружилась голова. Солнце стояло над верхушкой восточной сторожевой башни, и, если не наступила осень, а судя по цвету листвы — еще нет, на исходе был час змеи. Двор словно вымер, хотя работы в это время должны быть в самом разгаре. Над Нечистой Юдолью царила тяжелая, зловещая тишина. У порога тюрьмы Цзинь Гуанъяо закрыли меридианы. Всего-то сотня шагов через двор, и его привели в главный церемониальный павильон, так плотно набитый людьми, что, несмотря на раскрытые двери и окна, внутри было душно. Цзинь Гуанъяо скользнул взглядом по людскому морю — он всех здесь знал, но сейчас от волнения не мог различить лиц. Его провели в центр зала и толчком в спину заставили упасть на колени. Зал гудел голосами, и Цзинь Гуанъяо хорошо представлял себе, что сейчас говорят о нем. Он выглядел как бродяга, не менявший одежды много дней: полы халата запахнуты криво, пояс плохо затянут. Левой руки нет, правая выглядит так… Так и выглядит, будто ее жевали. Без духовных сил было никак невозможно избавиться от шрамов. Если бы Цзинь Гуанъяо знал заранее, что за ним придут, постарался бы хоть как-то привести себя в порядок, но такой возможности ему не дали. Намеренно, конечно. Он едва удержался, чтобы не коснуться волос в жалкой попытке их пригладить. С волосами всего труднее было управляться одной рукой, и прическа его, мягко говоря, оставляла желать лучшего. Пряди падали на глаза, и наверняка где-то из них торчала солома. И это Верховный заклинатель? Во что он превратился? Лишившись своего безупречного внешнего вида, за которым прятался, как за доспехом, он стал именно тем, чем всегда и являлся на самом деле, — ничтожеством, злобной, вонючей крысой, место которой в яме с отбросами. Цзинь Гуанъяо вздрогнул, отчетливо услышав презрительное «шлюхин сын». О, наконец-то теперь это снова можно говорить ему в лицо! — Я прошу соблюдать тишину, — послышался голос, спокойный, казалось бы не властный и не громкий, но однако же перекрывший все прочие. — Цзинь Гуанъяо, Верховный заклинатель и глава клана Цзинь, готов предстать перед судом. Голос был ему незнаком, и Цзинь Гуанъяо поднял голову. Возвышаясь надо всеми, на месте, обычно предназначенном для главы Не, восседал глава небольшого клана, одного из тех, которых было множество к востоку от Юньмэна. Цзинь Гуанъяо помнил его: его звали Лян Фэн, он иногда появлялся на Советах, но всегда помалкивал и казался одним из самых незначительных и незаметных. Почтенный. Достойный. С безупречной репутацией. И явно непредвзятый. Прекрасная кандидатура для того, чтобы огласить приговор. Резной трон из полированного красного дерева, увенчанный свирепой бычьей мордой, под стать был Не Минцзюэ, а судья выглядел на нем мелковато, он едва доставал ногами до пола, и, вместо того чтобы положить руки на подлокотники, держал их на коленях. Но, казалось, вовсе не чувствовал себя неуютно. Главы великих кланов с приближенными советниками и членами семей сидели по обе стороны от него. По правую руку черное с серым — Не Минцзюэ и Не Хуайсан, и почти все старейшины Цинхэ Не. Голубое и белое — Лань Сичэнь и Лань Цижэнь со старейшинами. Чуть в стороне от них, и близко и будто бы сами по себе — Лань Ванцзи и Вэй Усянь. Старейшина Илина в своих любимых цветах — черном и красном. По другую сторону от трона — черное с пурпуром, Цзян Ваньинь и его старейшины. С ним рядом Цзинь Лин, одетый уже как полагается главе клана. Белое и золото — так же, как и всегда, ослепительно сияющая роскошь. На её фоне несчастное детское лицо кажется особенно осунувшимся и бледным. В испуганных глазах явное желание спрятаться за спину дяди. Но нельзя, теперь никак нельзя… Чуть позади Цзинь Лина — советники, большей частью те, которых Цзинь Гуанъяо и хотел рядом с ним видеть. Значит, Цзян Ваньинь уже побывал в Башне Кои, изучил бумаги, что были ему оставлены, и сделал все верно. Цзинь Гуанъяо не смог удержаться и с замиранием сердца посмотрел на Лань Сичэня, готовясь увидеть в его глазах безнадежность и отчаяние. Но тот сидел неподвижно, величественный и спокойный, словно нефритовый император, и смотрел на Цзинь Гуанъяо прямо и твердо. За его взгляд можно было держаться, как за самую надежную опору. Достоинство внутри тебя, не имеет значения ничто внешнее. — Совет кланов просит простить его за то, что разбирательство затянулось, — меж тем произнес судья. — Понадобилось время, чтобы собрать все возможные сведения о преступлениях Цзинь Гуанъяо. Мы знаем о многих из них, мы были их свидетелями и едва не стали жертвами. Их было бы достаточно для вынесения приговора. Но Совет кланов решил, что важно не упустить ничего и полностью распутать паутину лжи и коварства, которую Цзинь Гуанъяо плел много лет. Меня просили провести расследование. Я согласился, еще не зная, насколько трудной будет эта работа. Я не мог и предполагать, на сколько злодеяний прошлого вдруг прольется свет. Сколько людей со всего цзянху захотят рассказать обо всем, что знают. Тех, кто был запуган, кто не верил в справедливость, находился в заточении. Их немало. А если бы мы смогли расспросить всех убитых по приказу Цзинь Гуанъяо, свидетелям и вовсе не было бы конца. Ради них — тех, кто томится в царстве мертвых, дожидаясь справедливости и воздаяния, тех, кто лишился родных, земли и имущества и много лет прозябал в нищете, испив до дна чашу горестей, — все преступления Цзинь Гуанъяо должны быть раскрыты перед миром. Он сказал это точно теми же словами, что были написаны в таинственном послании, найденном Цзинь Гуанъяо в его кабинете. Тот вскинул на судью взгляд, и ему показалось, что на губах главы Лян мелькнула самодовольная улыбка. Нет, этот выбор не был случайным. Место судьи занял именно тот, кто нужно. Все, что происходило дальше, было предсказуемо. Пред очи Совета являлись разные люди поведать о своих обидах. Следить за этим было даже любопытно. Главы кланов говорили о том, что и когда их вынуждали делать, потрясали какими-то бумагами с доказательствами чего-то, которые все равно никто не собирался изучать. Кто-то из них говорил правду, кто-то нес полнейшую чушь. Некоторые даже набрались наглости потребовать вернуть им золото, отобранное нечестным путем, но быстро скисли перед вежливым равнодушием старейшин Ланьлин Цзинь и тяжелым взглядом Цзян Ваньиня, ясно дающим понять, что он не позволит забрать у племянника ни единой мелкой монеты. Много возмущения, как и всегда, было направлено против смотровых башен и прочего общественного строительства, но больше всего гнева и ненависти вызывало все, что касалось обустройства Вэньских земель, из-за которых, как выяснилось, всех безжалостно обирали. — В этом-то чего обвинять Цзинь Гуанъяо? — в какой-то момент не выдержал Не Минцзюэ. — Это было мое предложение. Принятое Советом кланов. — Речь идет о другом! — выкрикнул один из заклинателей, от избытка чувств вскакивая с места. — Мы не сомневаемся, что ваши намерения, глава Не, были благородны! Но вы, должно быть, не знаете, что у нас отбирали последнее, а Ланьлин Цзинь только богател! Кто скажет, сколько золота утекло в карманы Цзинь Гуанъяо, не добравшись до Вэней? Сколько вывез с Вэньских земель Ланьлин Цзинь и леса, и меди, и горючей земли, не позволив этого больше никому? Скажите, почему ради каких-то Вэней мои дети должны были голодать?! Не Минцзюэ воззрился на него с недоумением, словно пытался понять, кто это и о чем он. — Если вас вынуждали голодать, почему я слышу об этом впервые? Что мешало вам рассказать раньше? Эта пусть и незначительная поддержка придала Цзинь Гуанъяо сил. Пока то, что происходило, мало отличалось от обычных Советов кланов, а управлять ими Цзинь Гуанъяо научился прекрасно. Наверное, следовало молчать, но он не смог удержаться. — Напомню, что клан Цишань Вэнь был полностью уничтожен, — проговорил он. — Поддержка оказывалась не Вэням, а их бывшим вассальным кланам, вынужденно стоявшим на стороне Цишань Вэнь из страха смерти. А что касается вас, глава Го, — Цзинь Гуанъяо усмехнулся, глядя на трясущегося от злости заклинателя, — не припомню, чтобы вы платили хоть что-то как для помощи им, так и за строительство на вашей земле. Право же, удивительно ваше негодование. Не будем говорить о смотровых башнях, построенных за чужой счет, — вы, наверное, не очень хотели их видеть, хотя ваши подданные охотно принимали плату за работу и не отказывались от снабжения. Но разве вы не были довольны, когда починили дорогу между деревнями Линьсянь и Линьянь, не взяв с вас за это ни цяня? В зале поднялся возмущенный ропот. Один из глав выкрикнул: «Кто же в таком случае заплатил за строительство дороги между никому неизвестными жалкими деревнями? И так уж ли это было необходимо?» Тут же припомнили, сколько дорог, а также и смотровых башен остались только на бумаге, тогда как средства на них были собраны. — Ничего невозможно сделать в одночасье, — сказал Цзинь Гуанъяо. — Я это говорил не раз на Советах кланов. В свой срок все было бы построено. — Гнусная ложь! — крикнул кто-то. — Почему вообще мы слушаем этого презренного убийцу? — завопил глава Го, оправившись от неожиданных обвинений. — Как он смеет открывать рот и возражать нам?! Кто ему позволил?! Тут все взоры как-то сами собой стали обращаться к Лань Цижэню. Будто это было его личное упущение. Тот побагровел от возмущения. — Ни одно судебное уложение не запрещает обвиняемому защищаться, — проговорил он сухо. Цзинь Гуанъяо подумал, что, не будь рядом Лань Сичэня, учитель Лань с большим удовольствием запечатал бы ему рот. Но раз уж все равно не выйдет, отчего бы не изобразить благородство? — Глава Цзинь может отвечать на обвинения, — согласился судья. — Зачем нам это ему запрещать? Уж не думает ли кто-то, что он сможет оправдаться? — Напрасная трата времени! — выкрикнул кто-то. — Сколько мы будем слушать его ложь? — поддержали его. — Разве найдется хотя бы один человек, который поверит ему? — Но разве возможно лгать, когда доказательства вины столь очевидны? — удивился судья. — Может быть, хотя бы сейчас, перед неминуемой смертью, Цзинь Гуанъяо захочет облегчить душу и расскажет нам правду, вернув себе хотя бы толику чести и достоинства, прежде чем предстанет перед судьями куда более строгими, чем мы? Глава Лян вопросительно посмотрел на Цзинь Гуанъяо. — Не знаю, что вы хотите услышать, — покачал головой тот. — Что ж, в таком случае продолжим, — вздохнул судья. По его приказу явился глава казначейства Ланьлин Цзинь, так же как и прочие держа в руках папки с бумагами, — должно быть, они придавали всем уверенности или считалось, что тяжесть их добавляет веса словам. Он рассказал о том, как его самого и его подчиненных вынуждали подделывать отчеты под угрозой расправы. Свою речь он явно долго готовил, она вышла пространной, крайне запутанной и большинству непонятной. Продолжалась бы она, наверное, до вечера, если бы судья не остановил ее со словами, что всем совершенно ясно, что немалая часть золота, выделенного на общественные работы, была присвоена Цзинь Гуанъяо. Казначей горячо с этим согласился и поспешно добавил, что готов предоставить доказательства своим словам и даже припомнить все старые дела, потому что это бесконечное жульничество терзало его и мучило и не давало спокойно спать по ночам. Но вот теперь наконец он может сказать правду. — Если ты говоришь правду, Ли Фэй, отчего же у тебя трясутся руки? — спросил Цзинь Гуанъяо. Чиновник не ожидал его услышать и так сильно вздрогнул, что едва не выронил бумаги. — Ваша мстительность известна, глава Цзинь, — проговорил он, глядя на него угрюмо. — Сколько людей исчезли бесследно или внезапно умерли, если пытались выступить против вас? Многие и сейчас боятся, как будто вы можете достать и из преисподней. — С казначейством всегда так, — опечалился Цзинь Гуанъяо. — Бывает, даже честных и стойких людей сводит с ума вид золота, и тяга прибрать его к рукам становится нестерпимой. Мне приходилось смещать чиновников и парочку даже казнить в назидание другим. Еще кто-то, помнится, сбежал, прихватив украденное и, к сожалению, так и не был найден… Ты их имеешь ввиду, Ли Фэй, когда говоришь о тех, кто пошел против меня? — Вовсе нет! — возмущенно воскликнул казначей. — Как раз напротив! — Тех, кто был мне верен? — Цзинь Гуанъяо недоуменно вскинул брови. — Перестаньте, — поморщился судья. — Если вам дозволили отвечать на обвинения, это не значит, что можно сбивать нас с толку. То, что все, кто пытался хоть слово сказать против вас, заканчивали плохо — всем известно. Называть имена можно до вечера, и то будет едва ли половина. Чего стоит хотя бы клан Тишань Хэ, уничтоженный вами полностью, вплоть до стариков и младенцев. — Вы правы, об этом всем известно, — кивнул Цзинь Гуанъяо. — И будь у меня возможность, я бы поднял Тишань Хэ и уничтожил еще раз за то, что они сделали. — Тишань Хэ выступал против темных делишек Ланьлин Цзинь и вовсе не имеет отношения к смерти вашего сына! — Вот как… — бесцветным голосом проговорил Цзинь Гуанъяо — Ваш сын страдал многочисленными недугами, о чем имеются свидетельства лекарей. Вы сами убили его. И переложили ответственность на Тишань Хэ, чтобы иметь возможность коварно от него избавиться! В зале снова поднялся гул негодования, заклинатели кричали, что с самого начала были уверены, что именно так все и обстоит. Не в силах более сдерживаться, они припоминали обстоятельства этого старого дела и спешили поделиться друг с другом возникшими еще тогда подозрениями. — Мы все помним, как глава Хэ выступал на Советах кланов, требуя справедливости. Именно за это его и убили! — Глава Хэ был злобным глупцом, любившим впустую молоть языком и считавшим, что чем громче он будет кричать, тем скорее будет услышан. Поняв, что у него не выйдет опорочить Ланьлин Цзинь, он решил отомстить, и за это получил по заслугам, — проговорил Цзинь Гуанъяо, но голос его утонул в царившем в зале шуме. Судье снова пришлось призывать к тишине, что удалось не сразу. — Вы утверждали, что у вас достаточно доказательств моих преступлений, — сказал Цзинь Гуанъяо, глядя на него. — Зачем выдумывать нечто настолько ужасное? В покоях моего сына был пойман наёмный убийца, признавший, что ему заплатил глава Хэ. Это слышали многие. Глава Лян смотрел на него со злостью, его спокойная самоуверенность как будто трещала по швам. Это было странно. Он что же, всерьез полагал, что Цзинь Гуанъяо, стоит поставить его на колени, тотчас покается во всех грехах? — Этот так называемый наёмный убийца был узником, приговоренным к смерти! — отчеканил он. — Он согласился разыграть свою роль за деньги, которые будут выплачены его семье! — У вас, наверное, найдется, чем подтвердить свои слова? — В тот раз вы ловко сумели избавиться от свидетелей. Этот несчастный был убит в тот же день, а семья его погибла в пожаре спустя еще некоторое время. Странное совпадение, верно? — Чего только в жизни не бывает. Почему вы решили, будто я приложил к этому руку? В зале снова шумели так, что трудно было что-то расслышать, и судья пригрозил вывести всех, кто не в состоянии сохранять спокойствие. — Потому что это ваш способ решать дела. Уничтожать все препятствия на своем пути любой ценой. Вы уже делали так руками Сюэ Яна, жутким образом убившего всех от мала до велика в клане Чан! — Я не имею отношения к гибели клана Чан. Сюэ Ян устроил все по своему разумению. — А вы покрывали его преступления! — Сюэ Ян был моим другом, — согласился Цзинь Гуанъяо. — Конечно, я защищал его. Но я не участвовал в его делах, и, боги свидетели, нет иного человека в цзянху, который так старался бы отвратить его от безумных проделок и добиться, чтобы он стал приличным человеком. Цзинь Гуанъяо не рискнул взглянуть в сторону Не Минцзюэ, и без того явственно чувствуя его прожигающий насквозь взгляд. — Не слишком-то вы преуспели, — произнес судья. — Вы спасли Сюэ Яна от казни, позволили сбежать, и этот негодяй уничтожил целый город. Он жестоко убил даочжана Сяо Синчэня, а даочжана Сун Цзычэня превратил в послушного лютого мертвеца. Будете говорить, что не знали об этом?! — Не знал. После его побега из Башни Кои я больше Сюэ Яна не видел. — В его логове в городе И были найдены письма от вас. Цзинь Гуанъяо едва не выругался вслух. — Как мило, что он сохранил их. — На обороте одного из них был написан рецепт какого-то отвратного варева. В другое была завернута козлиная челюсть. — Козлиная челюсть? — удивился Цзинь Гуанъяо, — Зачем она могла ему понадобиться? — Вы меня спрашиваете?! — возмутился судья. — Сюэ Ян часто совершал странные поступки. Раз уж вы читали мои письма, то знаете, что я просил его образумиться и вернуться в Башню Кои. Он почти никогда не отвечал мне. И, как я уже сказал, мы не встречались. — Как же вы передавали друг другу Темную Печать? — Никак. Темная Печать все время была у меня. Сюэ Ян сделал ее еще при жизни моего отца. Может быть, потом он сделал еще одну, как знать. — Хотя бы в этом вы готовы признаться! — Темная Печать хранится в моем цянькуне. И я готов отдать ее Совету, — смиренно проговорил Цзинь Гуанъяо. — Или вы уже забрали ее? — Нет, мы бы предпочли, чтобы вы сами достали ее, — сказал глава Лян язвительно. — И пусть все видят, что охранные заклятия остались на месте. А то вы заявите, что Темную Печать в ваш цянькунь злонамеренно подложили. С вас станется! — Как бы я мог? — пробормотал Цзинь Гуанъяо, округляя глаза. — Что есть, то есть, я не стал бы отпираться от того, в чем виноват. И не в моих правилах возводить на других напраслину. Все охранные заклинания на цянькуне в самом деле оказались целы. На сей раз мешочек признал его руку, Цзинь Гуанъяо вынул Печать и протянул её судье. Тот однако не спешил подниматься с места. И все в зале замерли, с ужасом глядя на неё. Кое-кто потянулся к оружию. Даже просто лежа на ладони, Темная Печать выглядела зловещей и опасной. — Это и правда она? — раздался шепот откуда-то с задних рядов, громко прозвучавший в тишине. — Это Темная Печать, — сказал Цзинь Гуанъяо. — Что же, никто не решится её взять? Цзинь Гуанъяо посмотрел на Вэй Усяня, но тот явно не горел желанием вмешиваться. — Господин Вэй, — как будто через силу проговорил судья, — не согласитесь ли вы взглянуть на неё? Боюсь, только вы сможете понять, в самом ли деле это Темная Печать. И возможно ли было с её помощью поднять полчища мертвецов. — Вы уверены, что этого хотите? — насмешливо спросил Вэй Усянь. — Еще совсем недавно вы обвиняли меня в том, что это я поднимаю мертвецов и собираюсь всех уничтожить. Непонятно, с какой целью. Наверное, как кто-то и сказал мне, в силу природной злобности. А теперь вдруг вы доверяете мне настолько, что готовы отдать Темную Печать в мои руки? Не боитесь, что природная злобность снова вырвется на свободу? Судья досадливо поджал губы. — Обвинения против вас были происками Цзинь Гуанъяо. А то, что им так легко поверили, — вы же не станете утверждать, будто на то не было никаких причин? Сейчас мы хотим во всем разобраться. Неужели вы не поможете нам? Вэй Усянь пожал плечами, будто говоря: «Ну ладно, вы сами хотели этого». Он подошёл к Цзинь Гуанъяо и взял Темную Печать из его руки. На его ладони она тотчас окуталась черной дымкой. По залу пронесся единый вздох ужаса. Вэй Усянь окинул взглядом испуганные побледневшие лица. Все эти люди не перестанут его бояться, сколько бы времени не прошло, сколько бы раз он не доказывал, что Старейшина Илина мертв и прошлое не вернется. Сейчас маятник качнулся в одну сторону, но в любой момент может вернуться в другую. — Это и в самом деле Темная Печать, — сказал он. — Сделана из обломка моей Печати. Пожалуй, управлять ею сложнее, но силы в ней достаточно, чтобы приказывать мертвым. Вэй Усянь помолчал ещё немного, хмурясь. — И она злее к своему хозяину. Нисколько не щадит. Он заставил темную силу спрятаться в Печать и покачал головой. — Уф, зачем же так-то? — Всякое творение хранит частицу души своего создателя, — проговорил Цзинь Гуанъяо. — Сюэ Ян очень жалел, что никогда не узнает, какой была ваша Темная Печать. Он восхищался вами и почитал как учителя. — Я не был его учителем! — поморщился Вэй Усянь. — Вы стали учителем многим, — улыбнулся Цзинь Гуанъяо. — И путеводной звездой. Иногда такое случается помимо желания. Глава Лян кашлянул, возвращая к себе внимание. — Таким образом, — провозгласил он, — у нас достаточно доказательств того, что Цзинь Гуанъяо много лет являлся темным заклинателем, успешно скрывая это ото всех. Мы можем только догадываться, сколько зла он совершил. Цзинь Гуанъяо не осмелился взглянуть в сторону Цзян Ваньиня: он и так представлял, в какой тот сейчас ярости, и удивлялся только как ему удаётся удержаться и не кинуться, чтобы свернуть ему шею. — Но кое-что нам доподлинно известно. Цзинь Гуанъяо прятал в подземельях Башни Кои Призрачного Генерала, пытаясь сделать из него послушного лютого мертвеца. Когда ничего не вышло, он вознамерился сделать то же самое со своим братом Цзинь Цзысюнем. Цзинь Гуанъяо открыл было рот, но судья гневно воскликнул: — Не смейте отпираться! Мы обследовали подвалы и нашли достаточно свидетельств того, что там происходило, несмотря на заметные попытки все уничтожить. И слуги могут рассказать очень многое! Сидя в тюрьме, Цзинь Гуанъяо немало думал о том, как отвечать на обвинения, расставляя в памяти все события последнего времени одно за другим. Он никак не мог скрыть Темную Печать, никак не мог отвертеться от того, что мертвецы шли на Луаньцзан по его приказу. Вину за то, что Призрачный Генерал не был уничтожен, приходилось признать тоже. А вот с Цзинь Цзысюнем все выглядело уже не столь очевидным: прямых доказательств, что Цзинь Гуанъяо принял участие в его прискорбной судьбе не имелось, кроме свидетельства Вэй Усяня. И можно, конечно, было бы продолжать упорствовать, что он не прятал его голову в своей тайной комнате, но это только еще сильнее ухудшило бы его положение: слово Вэй Усяня стоило теперь гораздо больше, чем его, да и у того не было никаких причин возводить на него напраслину. Совсем уж наглой ложью свою участь было никак не смягчить. Цзинь Гуанъяо решил, что правильнее сейчас изворачиваться, местами раскаиваться, где-то строить из себя дурачка и пытаться вызвать жалость, потому что презрение лучше ненависти и страха. Пусть это казалось невероятным, но вдруг его все же пощадят? — Я не собирался возражать, — Цзинь Гуанъяо скорбно вздохнул. — Хотел лишь сказать, что Сюэ Ян создал Темную Печать для моего отца. Я не знаю, для чего она была нужна ему — отец далеко не всегда делился со мной своими планами. Очень редко делился, говоря по правде. И это он велел не убивать Призрачного Генерала, а спрятать его в подземелье. Я исполнял его приказы. — Не перекладывайте вину на Цзинь Гуаншаня: он мертв уже много лет! Вы были главой Цзинь, и за все, что происходило в клане в это время, ответственны вы. С этим было трудно спорить. — Призрачный Генерал был надежно заперт, лишен силы и чувств и все равно что мертв, он никому не причинил бы вреда, — проговорил Цзинь Гуанъяо. — Что же касается Цзинь Цзысюня… Нам было необходимо испытать Темную Печать. В какой-то момент мы не смогли совладать с ней, так же когда-то произошло и у господина Вэя. — Не сравнивайте! Вы злонамеренно пытали и расчленили своего брата. Обрекли его душу на невыносимые муки. Лишили его возможности перерождения. Где его голова?! — У меня не было злых намерений! — горестно воскликнул Цзинь Гуанъяо. — Мы не умели управлять Темной Печатью, и несчастье с моим братом произошло случайно! Лютый мертвец оказался очень силен, и нужно было как-то сдерживать его. Мы не смогли ничего сделать с ним, кроме как… разделить на части и хранить их до времени под талисманами и в местах, полных темной силы. Когда господин Вэй собрал тело, я хотел отдать ему голову, чтобы Цзинь Цзысюнь был упокоен как полагается, но потом голова пропала. Ее забрал глава Су, и я не знаю, где она теперь. Цзинь Гуаняъо подумал, что сейчас он не решился бы посмотреть в глаза и Лань Сичэню, хотя тот уже вряд ли чему-то удивился бы. — Об этом я несказанно сожалею, — прошептал он, опуская голову и невольно втягивая её в плечи. Он слышал возмущенные голоса, становившиеся все более злыми, и почти ждал, что кто-нибудь запустит в него чем-то тяжелым, как если бы он был преступником, выставленным на потребу толпе на торговой площади. — Разве Цзинь Цзысюнь причинил вам какое-то зло?! — вопросил судья. — Чем он заслужил подобную жестокость? Цзинь Гуанъяо готов был сказать ещё что-нибудь покаянное, но глава Лян этого совсем не ждал. На все вопросы он мог ответить самостоятельно. — Ваша безжалостность чудовищна и безгранична! Вы человек без сердца и не способны испытывать ни любви, ни сочувствия даже к самым близким людям. У Цзинь Гуанъяо противно засосало под ложечкой: он счел, что это явно вступление к какой-то новой части разоблачений, и не ошибся. — Сейчас мы выслушаем еще двух свидетелей ваших преступлений, от признаний которых кровь стынет в жилах! В зал вошла пожилая женщина, Цзинь Гуанъяо припомнил, что видел её когда-то давно при каких-то крайне неприятных обстоятельствах, и еще прежде чем в голове всплыло её имя, у него пересохло во рту и живот стянуло узлом от тоскливого предчувствия. — Меня зовут Бицао, — проговорила женщина. — Когда-то я была служанкой госпожи Цинь. Цзинь Гуанъяо изумленно ахнул про себя: вот кто это был! Вот кто принес письмо Цинь Су — единственный человек, кроме него самого и покойной госпожи Цинь, кто мог знать правду о ее происхождении! Человек, которому Цинь Су не могла не поверить. Почему он не подумал о ней? Как не догадался? Бицао рассказывала, и Цзинь Гуанъяо летел в пропасть. Самая мучительная, самая постыдная его тайна становилась всеобщим достоянием. Хорошо, что Цинь Су была мертва и ей не приходилось разделять это с ним. Горечью во рту вернулась старая бессильная ненависть к госпоже Цинь. Когда-то он спросил её, почему она не рассказала ничего раньше. Точно так же, ему одному… Она же видела, как они с ее дочерью влюблены друг в друга, знала, что они хотят пожениться, наблюдала за тем, как Цинь Су со слезами умоляет отца позволить им это, и — никому не сказала ни словечка. До тех пор, пока до церемонии не осталось лишь несколько дней, а у Цинь Су уже был заметен располневший живот. Госпожа Цинь ответила ему, что боялась. Боялась! Будто бы это должно было послужить ей оправданием! — Тогда продолжайте бояться, — сказал ей Цзинь Гуанъяо с самой милой своей улыбкой. — Бойтесь ещё сильнее. Так, как никогда раньше. И унесите свою тайну в могилу. Как видно, некоторым тайнам не суждено упокоиться даже в могиле… Голос человека в судейском кресле бил наотмашь. — Зная, что Цинь Су его единокровная сестра, Цзинь Гуанъяо все равно женился на ней. И зачал ребёнка, нисколько не усомнившись… — Неправда! — оборвал его Цзинь Гуанъяо. — Все это чудовищная ложь! Я не понимаю, для чего этой женщине понадобилось выдумывать такое! Нет, конечно, я догадываюсь: ей хорошо заплатили. Но зачем, зачем в суде надо мной порочить имя Цинь Су и нашего сына? В чем они виноваты перед вами?! — Никто не станет такого выдумывать! — выкрикнул со своего места кто-то из заклинателей. — А вы-то, конечно, будете отпираться! От Цзинь Гуаншаня всякого можно было ожидать, да и от вас тоже! Все гадали: отчего же это у вас лишь один ребенок, да и с тем не все благополучно. Выходит, слухи, что вы не навещаете спальню жены, были правдивы! Вот и выяснилось, отчего вы ею пренебрегали! Цзинь Гуанъяо на миг зажмурил глаза, чувствуя, как полыхают щеки. Он считал, что ко всему готов, он знал, что его враги исполнят угрозу и на суде непременно всплывут неприглядные подробности их брака с Цинь Су, но все равно слушать было невыносимо, живот скручивало болью, в ушах шумело. От отчаяния хотелось орать, хотелось признать все, что от него захотят, со всем согласиться, лишь бы проклятое разбирательство уже закончилось и меч палача опустился на его шею. Должно быть, именно этого от него и ждали, нанося удар за ударом, все более жестоко, в расчете на то, что он не выдержит и сдастся. Несколько часов на коленях на каменном полу тоже не прошли незаметно, хотелось или сесть, или встать, а лучше лечь, но Цзинь Гуанъяо подозревал, что сейчас уже может только упасть. Без духовных сил тело слабело очень быстро, левая рука болела от локтя до плеча, правая горела, будто где-то под кожей еще таился яд, пальцы онемели, от напряжения и духоты ломило виски. Все это невероятно мешало сосредоточиться. — Рождение сына тяжело далось А-Су, — проговорил Цзинь Гуанъяо. — Лекари уверяли, что еще один ребенок может убить ее, и я… Мы сочли, что лучше не рисковать. Он мог бы ничего не говорить: его никто не слушал. Заклинатели бурно обсуждали подробности его отношений с женой, опять выяснилось, что нечто такое они и подозревали. Судья смотрел на него со злой усмешкой. — Ничего удивительного, что вы хотели избавиться от своего сына — плода порочной связи, проклятого небом и людьми. К чему вам был нужен такой наследник? Вечное напоминание о страшном прегрешении? Вы только дождались удобного случая, чтобы получить от его смерти больше выгоды, и обвинили клан Хэ. А когда Цинь Су узнала обо всем, вы подстроили и её убийство. — Я любил А-Суна! — воскликнул Цзинь Гуанъяо. — И А-Су любила его! Когда служанка наговорила ей столько ужасного, для А-Су это стало слишком сильным ударом и она покончила с собой! Как бы я мог подстроить это?! — И снова лжете! Кто поверит, что вы подложили кинжал Вэнь Жоханя, наделенный столь могущественной темной силой, на место отрубленной головы по случайности? — Тем не менее, это была случайность! Если вам известна история кинжала, вы должны знать и то, что он никогда еще не вынуждал никого направлять его против себя! Цзинь Гуанъяо резко обернулся к стоявшей неподалеку Бицао, и та невольно отступила на шаг под его яростным взглядом. — Убил Цинь Су не я, а тот, кто подослал к ней эту глупую женщину! Скажи, Бицао, что побудило тебя прийти со своими признаниями именно сейчас? Служанка в замешательстве глянула на судью, потом потупила взгляд и отчаянно замотала головой. — Ничего, ничего, — пробормотала она, испуганно сутулясь. — Я больна, дней моих на этом свете осталось уже немного, я не могла уйти с такой тяжестью на сердце. Каждый день я думала о тайне, доверенной мне госпожой. Она являлась мне во снах, молила рассказать её дочери правду. Много лет я собиралась с силами и пришла… пришла исполнить её волю. — Вышло очень ко времени! — произнес Цзинь Гуанъяо сквозь зубы. — Рано или поздно все подлые деяния перестают быть тайной! — провозгласил судья. — Для правды непременно приходит время! Сейчас мы выслушаем еще одну женщину, и ее рассказ прольет свет еще на множество жутких событий прошлого. Когда в зал вошла Сы-Сы, Цзинь Гуанъяо не захотел верить глазам своим. Хотя как раз ее-то следовало ждать первой из всех… Он знал ее упрямство и все же до последнего надеялся, что она передумает, что она его пощадит. Сы-Сы очень изменилась с тех пор, как они встречались в последний раз — в день смерти отца. Она теперь походила на почтенную матушку из зажиточной семьи, а не на грязную побирушку, за мелкую монету продававшую ласки столь же жалкому отребью, как и она сама. Лишь одно оставалось прежним — ее отчаянное бесстрашие. Когда-то оно защищало их с матерью, сейчас точно так же было готово уничтожить его, лишь потому что Сы-Сы считала это справедливым. Она пришла рассказать о том, как умер Цзинь Гуаншань. Как и обещала. Явилась, как и все остальные, ударить, когда он не может защититься. И то, в насколько отчаянном он положении, нисколько не смягчит ее сердце. Она не станет защищать его — она будет довольна, если причинит ему как можно больше боли. Глупо обижаться: он больше не ребёнок, а она не его тетушка. Сюэ Ян был прав, когда говорил, что не следует оставлять Сы-Сы в живых. Конечно, не следовало. — Тайна, о которой знают двое, уже не тайна, — протянул тот насмешливо. — Если о ней знают трое, считай все пропало. А эта шлюха так прямо и говорит, что выдаст тебя. Почему ты не хочешь избавиться от нее? — Это не твое дело, не лезь! — злобно прошипел Цзинь Гуанъяо. Он и так прекрасно знал, что сам себя загоняет в ловушку. И так же, как и в других подобных случаях, сказал себе, что потом непременно придумает что-нибудь. — Яо-Яо с детства слабоумный? — с беспокойством спросил Сюэ Ян у Сы-Сы. — Или поглупел со временем? — Мэн Яо, которого я знала, больше нет, — мрачно отвечала Сы-Сы. — А этому страшному человеку, что теперь вместо него, следовало бы убить меня, иначе он пожалеет! — Смотри-ка, шлюха сама хочет, чтобы ты ее прикончил! — расхохотался Сюэ Ян. — Убей ее! Что тебе мешает? Жаль, в последние годы они почти не общались, иначе Цзинь Гуанъяо вернул бы Сюэ Яну этот вопрос. Почему сам он не убил своего врага и даже не смог отпустить его мертвого? Что ему помешало? Право же, интересно было бы знать… Цзинь Гуанъяо так и не придумал, что делать с Сы-Сы. За ней хорошо присматривали, и он полагал, что этого достаточно. Но все пошло наперекосяк. И теперь наступила пора расплачиваться — сам виноват. — Прежний глава Цзинь умер не своею смертью, его убил Цзинь Гуанъяо! — заявила Сы-Сы без всяких предисловий. — Ходили слухи, что Цзинь Гуаншань перебрал весенних удовольствий, все так, но сделал он это не по собственной воле. Сын его все устроил! Он, не иначе, опоил отца какими-то снадобьями, так чтобы у него стояло, и собрал девок с улицы, самых непотребных, больных и старых, с которыми и нищий бродяга погнушался бы лечь. Я была среди них… Сы-Сы говорила так, как привыкла, не выбирая выражений, и было непонятно, что больше коробит благородных заклинателей: ее рассказ или то количество грязных слов, что выливает на их головы старая шлюха. Кое-кто явно таких и не слышал никогда. У многих выражения лиц сделались такими, будто их вот-вот стошнит. При других обстоятельствах смотреть на них было бы даже забавно. Особенно на учителя Ланя. Но Сы-Сы, конечно, это нисколько не беспокоило. — Глава Цзинь умолял сына прекратить, но тот только ухмылялся и говорил, что он именно такую смерть и заслужил. Девки высосали из него всю силу, но даже когда глава Цзинь умер, янский корень его все еще был крепок, и Цзинь Гуанъяо велел им продолжать. Отвратнее ничего я в жизни своей не видела. А эти двое мальчишек — Мэн Яо и дружок его полоумный — явно удовольствие получали! Сы-Сы свирепо уставилась на Цзинь Гуанъяо. — Как ты мог превратиться в такое чудовище, Яо-эр?! Цзинь Гуанъяо стиснул зубы — от злости будто молнии в голове сверкали. Он не собирался отвечать, но надеялся, что Сы-Сы все ясно увидит в его глазах. Не смей называть меня так, поганая ты тварь: я тебе не Яо-эр! — Меня он пощадил лишь в память о том, что я была дружна с его матерью, — продолжала Сы-Сы, — но все эти годы держал в заточении. Я жила в хорошем большом доме, ни в чем не знала нужды, это верно. Даже слуги были — полный дом. Но слуги эти были моими тюремщиками. Не позволяли и шагу со двора ступить. Они сбежали, когда пришло известие, что Цзинь Гуанъяо схвачен и предстанет перед судом. И только тогда я смогла выйти. На городской площади каждый день глашатаи кричали о том, куда нужно идти всем, кто знает что-либо о преступлениях главы Цзинь и жаждет справедливости. Обещали каждому награду. Цзинь Гуанъяо усмехнулся. — И сколько же тебе посулили за то, чтобы ты выдумала все это? — спросил он. Сы-Сы уперла руки в бока и посмотрела на него надменно. — Ты знаешь сам, что я пришла не ради денег! Я говорила, что не прощу тебе смерть моих сестер! Они не заслужили того, что ты сделал с ними! И твой отец не заслужил! Пусть он и скверно обошелся с твоей матерью и с тобой, но он был твоим отцом! Никто не заслуживает такого! Цзинь Гуанъяо немного помолчал, глядя на нее задумчиво. — Я вижу шрамы на твоем лице, Сы-Сы. Кто поранил тебя? Кто поступил с тобой так жестоко, уничтожив твою красоту? — спросил он с сочувствием. — Кто-то из твоих сестер? Я знаю, они любят устраивать что-нибудь такое — жестокое и подлое. Из-за этого тебя выгнали из цветочного дома, обрекли на голодную смерть. И ты хочешь, чтобы кто-то поверил, будто тебе жаль их и ты хочешь за них отомстить? Куда проще поверить в то, что ты возненавидела всех, — даже тех, кого раньше любила и защищала. Трудно быть добрым и справедливым, когда мир к тебе бесконечно жесток. — Тот случай не имеет никакого отношения к этому! — возмутилась Сы-Сы. — К чему ты его приплел? — К тому, что там, где ты жила, не считается зазорным что угодно выдумать для того, чтобы кому-то стало хуже, чем тебе. — Так вы не желаете признавать, что убили своего отца? — удивился судья. — Хотите нас уверить, что эта женщина выдумала столь жуткую историю? — Она сама или кто-то за нее, — с горечью проговорил Цзинь Гуанъяо. — Мало ли жутких историй о себе я уже сегодня услышал? Пусть Цзинь Гуаншань и не был мне хорошим отцом, я уважал и почитал его. Я понимаю, что слова сына шлюхи мало что значат, но почему слова шлюхи значат больше? Уверен, ей немало заплатили за то, чтобы она пришла сюда и рассказала эту гнусность. Когда-то Сы-Сы была подругой моей матери и не раз помогала и ей и мне. Из благодарности я нашел ее, прозябавшую в жуткой нищете, купил ей дом, предоставил слуг, она ни в чем не знала нужды… Но теперь, когда я больше не могу помогать ей, Сы-Сы, конечно, снова приходится думать о будущем. Ей нужны деньги, а ради этого чего только не сделаешь, чего только не выдумаешь, кого только не предашь. Он посмотрел на Сы-Сы с сожалением. Та в ответ смерила его презрительным взглядом и в сердцах плюнула себе под ноги. — Да будь ты проклят, Мэн Яо, за такие слова! — Пусть оставшиеся тебе дни будут спокойны и благополучны, — нежно улыбнулся ей Цзинь Гуанъяо. — Надеюсь, тебе заплатили сполна и этого хватит до конца жизни. Стоило Сы-Сы уйти из зала, посыпались обвинения и проклятия. Цзинь Гуанъяо почти не различал голоса и, хуже того, его все более охватывало равнодушие. У суда нет никаких доказательств, это очевидно для всех, но так же ясно и то, что это не имеет ни малейшего значения. Все бессмысленно, он уже мертв. Он уже проклят на веки вечные. Ради чего ему стараться? Цзинь Гуанъяо подумал, что отдал бы что угодно за глоток воды, за возможность закрыть глаза и упасть на свою сырую соломенную постель, и все равно будут ли по нему бегать мокрицы, все равно, что с ним сделают дальше, пусть только все уже закончится. Узоры на полу расплывались и напоминали речную гладь после заката, когда смотришь в темную воду и кружится голова, и так тянет… упасть. Он не должен падать. Не должен показывать, что устал и ему плохо. Его спина должна оставаться прямой, будто ему ничего не стоит стоять на коленях с утра до вечера: он не какой-нибудь жалкий смертный, хотят того эти люди или нет — он один из них. — Вам не кажется, что уже достаточно? — услышал он чей-то раздраженный голос, на удивление в точности повторяющий его мысли. — Мы выслушали мерзостей с лихвой, чтобы не усомниться в справедливости приговора! Не настала ли пора заканчивать? — Цзинь Гуанъяо способен на любую подлость! — поддержали его. — Отец ни во что его не ставил, он никогда не позволил бы ему подняться выше слуги! Ничего удивительного, что он решил избавиться от него! Но неужели и впрямь таким жутким образом? Он, должно быть, безумен! — Что эта ужасная женщина, что он сам — они одинаковы! — Прошу вас, вернёмся к разбирательству, — вмешался судья. — Все это вас вынудили слушать не просто так. Цзинь Гуанъяо жестоко отомстил отцу за нанесенные обиды, но не подумайте, что дело только в этом. Он вознамерился занять место главы клана. Убить Цзинь Гуаншаня было недостаточно — перед этим он подстроил убийство и своего брата Цзинь Цзысюаня! При этих словах, Цзинь Гуанъяо едва не задохнулся от возмущения. Так вот к чему все велось! — Здесь у вас тоже найдутся подкупленные свидетели?! — воскликнул он. В горле так пересохло, что он не удержался и закашлялся. Во рту стало отвратительно горько. — Никаких свидетелей не нужно, все ясно и так! — махнул рукой глава Лян. — Вы придумали хитрый план, чтобы остаться в стороне и никто бы о вас плохого не подумал. Сделали все чужими руками, как обычно. На теле главы Су были обнаружены следы от проклятия «сотни язв и тысячи дыр». Это он наслал его на Цзинь Цзысюня, чтобы обвинить в этом Старейшину Илина! Цзинь Гуанъяо не сразу нашелся, что ответить. Почему-то отпираться от того, что в самом деле совершил, оказалось гораздо проще, чем когда возводят напраслину. И ведь правда: для этого обвинения не нужны ни свидетели, ни доказательства, все выглядит очевидным. Ищи, кому выгодно. А выгодна смерть Цзинь Цзысюаня была только ему. Кто поверит, что это случайность? Что как раз после гибели Цзинь Цзысюаня ему и пришло в голову, что следующим главой клана должен стать он? Его не слушали раньше, не станут и теперь. — Су Шэ не был адептом Цзинь в то время, когда проклял Цзынь Цзысюня, — проговорил он. — Все, что он делал, не имеет ко мне никакого отношения. У него были к моему брату свои счеты, должно быть, он его ненавидел. — За что же? — Многие здесь знают характер Цзинь Цзысюня, его заносчивость и высокомерие. Наверное, однажды он чем-то задел Су Шэ, может быть, и не однажды. — И всего-то? — хмыкнул судья, — Вы хотите, чтобы мы поверили, будто из-за какой-то малости господин Су не устрашился бы погубить свою жизнь? Не погибни Цзинь Цзысюнь так удачно на тропе Цюнци, очень скоро следы от проклятия господину Су невозможно стало бы скрыть. Цзинь Гуанъяо бессильно закрыл глаза. — Почему вы спрашиваете об этом меня? Призовите дух господина Су и расспросите. Быть может, он вам расскажет, как все было на самом деле. — Нет необходимости утруждаться, — ответил судья. — Все и без того понятно: в обмен на эту услугу вы обещали ему собственный клан. Всем известно, что Молин Су появился вашими трудами. Вы отправили на тропу Цюнци Цзинь Цзысюня, а потом Цзинь Цзысюаня, зная, что там обоих ждет верная смерть! Далее оставалось только ждать и надеяться. — Это неправда! — вдруг крикнул Цзинь Лин, не дав ему договорить и вскакивая так порывисто, что едва не опрокинул стоящий рядом столик с благовониями. — Дядя, скажи, что это не так! — Сядь на место! — рявкнул на него Цзян Ваньинь. Но Цзинь Лин не слушал его, он стоял, крепко сжав кулаки, и глаза его были полны слез. Какая же он легкая добыча! Как все же ему далеко еще до того, чтобы становиться главой клана… Цзинь Гуанъяо в очередной раз подумал, что не очень-то хорошие из них с главой Цзян воспитатели. — Это неправда, — проговорил он, глядя на племянника, и стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно. — Я действительно рассказал твоему отцу о том, что готовится на Цюнци. Цзынь Цзысюнь отправился туда, чтобы убить Вэй Усяня, я хотел предотвратить кровопролитие. Как бы я мог знать, что старейшина Илина потеряет власть над своим лютым мертвецом? Сейчас меня могут обвинить, что я подстроил и это. Но разве такое возможно? Скажите, господин Вэй, мог бы кто-то кроме вас управлять Призрачным Генералом? Вэй Усянь покачал головой. Ему очередное напоминание о той истории явно тоже не было приятно. — Ясно, что нет, — буркнул он. — Призрачный Генерал не признавал над собой ничьей власти, кроме господина Вэя ни тогда, ни позже. — Цзинь Гуанъяо снова обернулся к Цзинь Лину. — Сядь и веди себя достойно, А-Лин. Ты разве забыл, о чем я говорил тебе в храме? Цзинь Лин плюхнулся на стул, давясь слезами и продолжая смотреть на него злым и отчаянным взглядом. Он наслушался слишком многого и не знал уже, что думать и во что верить. — И о чем же таком важном вы говорили в храме? — поинтересовался Вэй Усянь. — Вы болтали так много, что всего и не упомнить. Цзинь Гуанъяо некоторое время смотрел на него застывшим взглядом. — Помните притчу, господин Вэй? Богомол задумал съесть цикаду, не заметив за своей спиной иволгу. Но иволга не догадывалась, что ее подстерегает лучник, спрятавшийся за деревьями. Богомолу конец. Ничего не поделать. Но и иволга отправится на вертел. Пусть не сейчас, но ее время скоро придёт, — он вымученно улыбнулся. — Удачнее всего эта история закончилась для цикады. — Кто же лучник? — с любопытством спросил Вэй Усянь. — А вот это не наше с вами дело, — ответил Цзинь Гуанъяо. — Мы свои роли сыграли. Пусть о лучнике думает иволга. Если хочет. Глава Лян смотрел на него с усмешкой. Должно быть, полагал, что наконец добился, чего хотел — Цзинь Гуанъяо признал свое поражение. — Мы могли бы говорить о преступлениях Цзинь Гуанъяо еще бесконечно долго, но, думаю, и впрямь достаточно, — проговорил он почти с сожалением. — Сегодня, сейчас Цзинь Гуанъяо лишается титула Верховного заклинателя и главы клана Цзинь. Лишается имени, данного ему отцом. Он больше не адепт клана Цзинь. Отныне ему возвращено имя, полученное при рождении — Мэн Яо. Мэн Яо… Прежнее имя ударило, как пощечина. Всего несколько слов, и вроде бы ничего не произошло, но будто вдруг выдернули кусок души, дыхание сбилось, в голове разлился обморочный звон и смертной тоской сжало сердце. Все прошедшие годы, отчаянные усилия, весь проделанный долгий и трудный путь — в миг развеялись в пыль. Словно были лишь сном. Мечтами. Такими же бесплодными, как у маленького мальчика, живущего в бесконечном кошмаре и ждущего, что вот-вот за ним, как божество с небес, явится его отец. Цзинь Гуанъяо больше нет. Все ждали приговора, и все же на несколько мгновений в зале воцарилась тишина. И судья молчал, словно ожидая, не найдется ли кто-то, кто захочет возразить. Но вместо этого вдруг раздался изумленный возглас Вэй Усяня: — Ого! Вот это да! Заклинатели начали оборачиваться к нему, но тот только покачал головой и жестом показал, чтобы на него не обращали внимания. — Человек, которому мы доверили судьбу цзянху, предал нас в угоду собственным мелочным интересам, — продолжил глава Лян. — Он не гнушался отбирать последнее, обрекая бедняков на голодную смерть. Он повинен в смерти бесчисленного множества людей и замышлял уничтожить всех присутствующих здесь. Он обрек на страшную гибель наших детей, спасшихся лишь по счастливой случайности. — Нет! — крикнул Цзинь Лин. — Это точно был кто-то другой! Глава Лян посмотрел на него сурово. — Очень трогательно, молодой господин Цзинь, что вы, несмотря ни на что, хотите защитить своего дядю. Но не кажется ли вам, что сейчас уже следовало бы помолчать? Цзинь Лин смотрел на него исподлобья, упрямо сжав губы. Что бы другое — выдерживать гневные взгляды он прекрасно умел. Судья обернулся к Цзян Ваньиню, явно ожидая, что он приструнит племянника. Но вместо этого тот произнес: — Суйхуа, так же как и оружие, отобранное у других детей, загадочным образом нашлись неподалеку от пещеры Фумо. Представьте только: в том месте, где до того я сам проходил неоднократно. — Это вы к чему? — спросил глава Лян. — Да ни к чему, — пожал плечами Цзян Ваньнинь. — Показалось немного странным вот и все. Тут волшебство какое-то, не иначе. Ведь сомнительно, чтобы у этого нашего… бывшего Верховного заклинателя до сих пор оставались приспешники, которые стали бы что-то подобное делать. Верно? Мэн Яо улыбнулся, не поднимая головы. Цзян Ваньинь давал и ему, и главе Лян знать, что все понимает. Пусть сейчас это ничего не изменит — но все же отрадно. Так же, как и то, что тот не думает, будто он хотел убить Цзинь Лина. — Вы хотите подвергнуть сомнению обвинения? — поинтересовался судья. — Мы готовы вас выслушать. — Никоим образом. Может быть, кое-что из них и могло бы показаться не вполне правдоподобным, но с меня достаточно и того, чему я сам был свидетелем. — Цзян Ваньинь зловеще улыбнулся. — И того, в чем наш бывший Верховный сам признался. Мое отношение к темным заклинателям вам известно. Судья согласно поклонился. — В таком случае, продолжим. Помимо всего прочего, Мэн Яо жестоко убил отца, брата, жену и сына. Кажется, не осталось ни единого прегрешения, в котором он был бы неповинен. За все совершенные преступления он приговаривается к смерти. И пусть кому-то может показаться, что он заслуживает жестокой и долгой казни, которая могла бы умиротворить жаждущих мести духов, мы проявим снисхождение: он будет милостиво казнен обезглавливанием. Мэн Яо слышал его голос будто издалека, как если бы все сказанное относилось к кому-то другому, а его вовсе не касалось. Обезглавливание… Это должно быть быстро. Хотя, конечно, смотря кому поручат дело. Однажды в детстве ему довелось видеть, как неумелый палач не смог отрубить приговоренному голову и с третьего удара. От боли и ужаса тот вскочил на ноги и пытался убежать, заливая все вокруг кровью. Кажется, тогда его добил кто-то из толпы на площади. Мэн Яо вдруг ясно увидел лезвие Бася над своей головой. Это случалось не раз и не два, когда она защищала его от вражеских мечей. Или во время тренировок, когда она застывала на волосок от его горла. — Плохо, Мэн Яо, очень плохо. Ты снова убит. — Мне никогда не сравниться с вами, господин глава. — Говори себе это почаще и сдавайся, даже не попытавшись сражаться. Ну-ка, встать! Держи саблю крепче. Повторим снова. И если услышу еще хоть раз «не могу», я сам отсеку тебе голову! Мэн Яо усмехнулся про себя: я больше ничего не могу, господин глава. Должно быть, время пришло. А от твоей руки смерть точно будет легкой. Он крепко зажмурился, горло сжало спазмом. Нет, пусть это будет кто угодно другой — он не хотел бы умереть так. Страшнее, наверное, было бы только если бы его убил Лань Сичэнь. Но такое и представить себе невозможно. Мэн Яо вдруг в ужасе вскинул взгляд, в груди все заледенело — разбирательство закончилось, сейчас его уведут, и он больше никогда Лань Сичэня не увидит! Хотелось поймать его взгляд, но Лань Сичэнь на него не смотрел и казался скорее сосредоточенным, чем расстроенным. Выдержав должную паузу, чтобы это не выглядело поспешным, он поднялся с места. Мэн Яо удивленно распахнул глаза, но уже в следующий миг понял, что сейчас произойдет. И одновременно с ним это поняли все. По залу пронесся то ли изумленный, то ли возмущенный вздох. Лица ланьских старейшин застыли, устало прикрыл глаза Лань Цижэнь. — Гусу Лань просит не отнимать жизнь у Мэн Яо, — произнес Лань Сичэнь, будто ничего не замечая. — Лишенный титулов и имени, он остается моим братом, и я готов отвечать за него в дальнейшем. Он будет жить в Облачных Глубинах в уединении до самого своего смертного часа. Никто никогда не увидит его и не услышит о нем. От невероятности происходящего у Мэн Яо закружилась голова — ведь и правда все могло бы закончиться так! Как жаль, что ничего не выйдет… От благодарности и нежности хотелось плакать. Хотелось крикнуть: не делай этого, Лань Хуань! Неужели ты не понимаешь, что ступаешь прямо в расставленную ловушку?! Он понимает, не может не понимать… Лань Сичэнь смотрел на судью и ждал ответа, а тот опустил голову и нахмурился, будто бы и вправду о чем-то размышлял. Из-за его кажущейся нерешительности в зале поднимался неодобрительный гул, но судья вдруг спросил: — А можно ли верить вашим словам, глава Лань? Лань Сичэнь чуть приподнял бровь. — У вас есть причины мне не доверять? — Как-то раз один из глав Гусу Лань просил оставить без должного наказания преступницу, уверяя, что та будет до конца дней своих надежно заперта в так называемом уединении. Да, я говорю сейчас о ваших отце и матери. Скажите, чем же кончилось дело? Лань Сичэнь явно не ждал подобного вопроса. Он мельком взглянул на дядю, но тот смотрел куда-то перед собой с таким лицом, какое у него бывало порой во время урока, когда он еще в состоянии сохранять спокойствие, но терпение вот-вот уже иссякнет. Когда понимаешь: что бы ты ни сказал, ответ будет неправильным. — Моя мать умерла, — проговорил Лань Сичэнь. — В самом деле? — удивился судья. — В этом уверил вас дядя? — Что это значит? Лань Сичэнь удивленно посмотрел на Лань Цижэня. — Никто не говорил, что она мертва, — холодно произнес тот. — Вам сказали: вашей матери больше нет. Лань Цижэнь надменно поджал губы и обратил взор к судье. — И как бы то ни было — это дело Гусу Лань и не имеет касательства более ни к кому. — Никто и не стал бы вспоминать о нем, — согласился судья, — если бы нынешний глава Лань не вознамерился совершить ту же ошибку, что и его отец. А в этом случае, вы уж простите, дело касается всех. Глава Лян снова обернулся к Лань Сичэню. — Ваша мать убила старейшину Гусу Лань. Известно вам, почему? Лань Сичэнь промолчал, и лицо его оставалось бесстрастным. — Она принадлежала и, думаю, принадлежит доселе к клану Ю Цинь. Полагаю, даже вы слышали о нем, глава Лань: он воспитывает наемных убийц. Очень искусных, почти неуловимых. Нам неизвестно, от кого именно она получила задание убить одного из старейшин Гусу Лань и за что, но явно дело было запутанное и непростое — ведь услуги подобного рода стоят очень дорого. Убийца выполнила свою работу, однако была схвачена. Достопочтенный учитель Лань мог бы рассказать, как все произошло, но не думаю, что он снизойдет. Да это сейчас не так уж и важно… Прожив почти десять лет в Облачных Глубинах, ваша мать сумела бежать из заточения. Это доподлинно известно. Потому что спустя некоторое время ее видели совершенно в другом месте, а именно в Знойном Дворце. Глава Лян многозначительно умолк, дожидаясь, чтобы его последние слова в достаточной мере впечатлили собравшихся. — Мы не знаем, что она делала там. Вероятно, явилась, чтобы оказать какую-то услугу Цишань Вэнь. Мэн Яо был там в то время, и наверняка ему известны подробности, — как же иначе, раз уж он являлся одним из самых доверенных помощников Вэнь Жоханя? Хотя он, полагаю, по обыкновению, солжет, что ничего не знает. Кстати, тот самый кинжал, что хранился в его сокровищнице и с помощью которого покончила с собой несчастная госпожа Цзинь, перед тем как достаться главе Вэнь, был любимым оружием вашей матери. Очень ценный подарок. Так много отнятых жизней, так много тьмы… В руках Вэнь Жоханя кинжал обрел особенную силу: если приглядеться, в отблесках на лезвии можно увидеть всех убитых им людей. И он неудержимо жаждет крови. Лань Сичэнь слушал, все более бледнея. — Вы так хорошо осведомлены, глава Лян, — не удержался Мэн Яо. — Будто сами были доверенным помощником Вэнь Жоханя! Судья лишь развел руками. Он выглядел невероятно довольным. — Я уже говорил, что все тайное рано или поздно выходит на свет. А вы, как я посмотрю, даже не станете отрицать, что все знали? — Я знал. Глава Вэнь сказал мне однажды, кому принадлежал кинжал. Я потому и забрал его. Мэн Яо встретился взглядом с Лань Сичэнем. Он боялся, что не сможет так легко, как прежде, смотреть ему в глаза, но ничего подобного не случилось. Было лишь больно и невыносимо печально. — Я хотел рассказать, но не смог собраться с духом. Потом решил, что тебе лучше не знать. Прости… Лань Сичэнь ничего не отвечал. Его глаза были больными и темными; он не злился — он выглядел убитым, что гораздо хуже. Мэн Яо подумал, что снова перед ним виноват. Расскажи он о его матери раньше — Лань Сичэню не пришлось бы переживать столько неприятного теперь, будто он тоже подсудимый, хотя никаких преступлений не совершал. Он вспомнил, как однажды Лань Сичэнь сказал ему: «Так же, как и у тебя, мое происхождение совсем небезупречно. Я сын убийцы. Вся разница между нами лишь в том, как к этому решили относиться. Но ты же знаешь, что бывает: сегодня люди считают тебя божеством, а завтра уже готовы закидать камнями. Порой и видимых причин для этого нет». Лань Сичэнь смотрел на него с растерянностью и все нарастающим страхом. И Мэн Яо вдруг понял, что дело вовсе не в его матери. Кем она была и что сделала, не имело для Лань Сичэня большого значения никогда. И уж тем более не было важно теперь. Пугало его то, что ему — нечем возразить. Лань Сичэнь спешно пытался придумать что-то, под маской спокойствия все заметнее проступала паника. Мэн Яо отчетливо видел проносящиеся в его голове мысли, одна другой безумнее. Лань Сичэнь почти уже сделал шаг к нему, дрогнула рука, потянулась к мечу. Мэн Яо едва заметно улыбнулся ему и покачал головой. Он смотрел на него пристально и твердо, надеясь, что сможет удержать. Не делай ничего, эргэ. Будет только хуже. Я говорил тебе: ты не сможешь. Просто смотри на меня и позволь мне смотреть на тебя. Сколько будет возможно. Так, чтобы хватило на остаток жизни, чтобы перед самым концом, закрыв глаза, я мог видеть только тебя. И потом забрать с собой. Ты должен быть со мной. Всегда, и здесь и там. Особенно там… — Боюсь, у суда нет достаточно доверия к клану Гусу Лань, чтобы позволить ему держать у себя столь опасного преступника, — произнес судья. И тут Не Минцзюэ вдруг громко хлопнул ладонью по столу, стряхнув вцепившегося в его рукав Не Хуайсана. — У вас найдется что предъявить и мне? Заклинатели, которые уже успели порадоваться, что дело, наконец, завершается ко всеобщему удовольствию и можно расходиться, были крайне поражены этим неожиданным продолжением. Мэн Яо так резко развернулся, что едва не упал, он смотрел на Не Минцзюэ, словно видел впервые. Даже судья какое-то мгновение выглядел ошеломленным, как будто вдруг получил подтверждение чему-то невероятному. Впрочем, с ответом он не промедлил. — А вы хотите сказать, что Цинхэ Не безупречен? — спросил он, глядя на главу Не с радостным недоверием. — Уже то, что вы сейчас собираетесь вступиться за преступника, говорит об обратном. Вы разве не считаете, что он заслуживает смерти? Или вдруг решили, что мы все возвели на него напраслину? — Нет, я думаю, большей частью все правда, — сказал Не Минцзюэ. — Нисколько не сомневаюсь, что Мэн Яо сделал все, в чем его обвинили, и еще много такого, о чем никто и не узнает никогда. И он заслуживает смерти. Он перевел дыхание, что походило на тяжкий вздох, и по лицу его скользнуло странное выражение обреченности. — Но я прошу Совет кланов сохранить ему жизнь. Цинхэ Не дает слово, что он не выйдет из затвора. — Это уж слишком, глава Не! — возмущенно выкрикнул кто-то из зала. Глава Лян сокрушенно покачал головой. — И вы считаете, это будет справедливо? После всего содеянного? Получить уединение, спокойную, счастливую жизнь в Гусу Лань? Возможность самосовершенствоваться? Или вы у себя в конюшне собираетесь держать Мэн Яо в уединении до конца его дней? — Разве речь шла о справедливости? — удивился Не Минцзюэ. — Мне показалось, что вы усомнились в Гусу Лань. И в слове моего брата. Которого никто и никогда еще не осмеливался обвинять в том, что он не исполняет своих обещаний. К тому же припоминая какие-то старые дела, происходившие, когда его и на свете еще не было. Так с чего вдруг теперь вам вздумалось говорить о справедливости? — Потому что говорить о справедливости с главой Лань бесполезно. Ясно, что для него ничто подобное значения не имеет. Но что касается вас… — судья бессильно развел руками. — Казалось, для вас есть что-то важнее привязанностей. Не Минцзюэ слушал, все более мрачнея: никто и никогда еще не отваживался говорить с ним так. По крайней мере когда он не связан или не избит до полусмерти. — Вы устроили разбирательство, чтобы кому обвинения предъявить? — процедил он сквозь зубы. — Становятся все интереснее ваши истинные намерения. И то, о чем говорил Мэн Яо. Что-то такое о лучнике. Глава Лян поморщился. — Вам ли, глава Не, не знать своего названого брата, с его умением запутывать и смущать. У него спрашивайте, что он имел ввиду. Но если вам так хочется изъясняться иносказаниями, представьте, что лучник — это цзянху. А я направляемая им стрела. Я голос, призванный вынести приговор и выразить общее решение. Никаких иных намерений у меня нет. Вы привыкли командовать армиями и считаете, что как на войне, так и в любое иное время все должно вершиться по вашему слову. Это не совсем так. А к вопросу, можно ли верить в вашу честность… Не станете же вы отрицать, что и у Цинхэ Не достаточно неприглядных тайн? Никто не знает до сих пор, отчего у глав Не проклятие искажения ци. Праведный путь обычно ведет к духовному совершенству и бессмертию, а не к безумию и страшной гибели. Вы не знаете истины или скрываете. Как скрывали то, что происходит на хребте Синлу, о котором ходило так много жутких слухов, где пропадали люди и постоянно появлялась нечисть, с которой отчего-то адепты Цинхэ Не никак не могли совладать. О находящемся там некрополе вашего клана, в котором сабли покойных глав удерживают лютые мертвецы, замурованные в стены. Глава Лян помолчал, но вовсе не оттого, что ждал ответа. На лице его появилось и пропало выражение злого триумфа. — Приходится признать, что так называемые Великие кланы давно перестали быть хранителями чистоты и мудрости цзянху. И путь Меча теперь мало чем отличается от Темного пути. Не Минцзюэ скрипнул зубами, поднимаясь. — Вы находитесь на моей земле. Нисколько не боитесь, что Цинхэ Не затолкает эти слова обратно вам в глотку?! После этих слов единым движением поднялись все находившиеся в зале адепты Не. Заклинатели и стража тоже повскакивали, хватаясь за оружие. Стоявшие у дверей слуги, будто получив сигнал, кинулись куда-то в ночную тьму. Не Хуайсан, давно сидевший белее снега от страха и с такой силой обмахивающийся веером, что казалось, тот того и гляди не выдержит и хрустнет в его руке, в этот миг более не смог выносить творящийся кошмар. Жалобно застонав, он лишился чувств и свалился в проход прямо под ноги брату. Не Минцзюэ некоторое время смотрел на него. Потом обвел взглядом зал. Ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим страхом, прокатившимся мурашками вдоль позвоночника, когда он начал понимать, что только что едва не произошло. — Да вашу ж мать! — с чувством произнес он и махнул рукой своим, чтоб опустили оружие. Глава Лян тоже неспешно поднялся. Было непонятно, рад он или сожалеет об излишней нежности младшего Не, но вид у него был бесконечно усталый. — Помогите молодому господину Не, — проговорил он. — Вынесите его на воздух. Я думаю, разбирательство можно считать завершенным. Завтра на рассвете мы переместим Мэн Яо в тюрьму на землях, не имеющих отношения к Цинхэ Не. И удвойте охрану. Боюсь, Нечистая Юдоль уже недостаточно надежное место. Стражи подхватили Мэн Яо под руки и одним движением поставили на ноги. Идти самостоятельно тот сейчас вряд ли смог бы, но этого и не требовалось, его выволокли из зала поспешно, будто опасную нечисть. Он не успел опомниться, как оказался снова в своей камере и, падая на соломенную постель, о которой так мечтал последние часы, подумал, что, хоть это казалось уже невозможным, но, пожалуй, сегодня его стали ненавидеть еще больше.