Преступления Цзинь Гуанъяо

8. После того как дверь камеры захлопнулась, некоторое время Мэн Яо лежал неподвижно, закрыв лицо локтем и наслаждаясь покоем. Под сомкнутыми веками расплывались багровые круги, голова болела бесчеловечно, и он думал, что сейчас совсем не возражал бы против ее отсечения. Хорошо было бы умереть в один миг или хотя бы на какое-то время впасть в беспамятство и избавиться от этой муки. Но ничего подобного происходить явно не собиралось, лишь жажда становилась все сильнее, давая понять, что скоро о чем-то другом думать будет тяжело. Глава Лян провел свою партию с таким мастерством, что невозможно было им не восхищаться. Мэн Яо понимал, что сделать ничего не смог бы: его вынудили тратить все силы лишь на то, чтобы защищаться, и все равно не получалось просто принять поражение и смириться. Его все еще потряхивало от возбуждения, от азарта и злости. Он и не предполагал, что в своих догадках окажется настолько точен. В пору было собой гордиться. Можно было бы, если б он сообразил, что происходит, немного раньше. А так — какая разница, что он увидел тигра в прыжке: увернуться все равно не вышло, все закончилось плохо. Нет, конечно, могло быть и хуже, если бы в зале для торжеств Нечистой Юдоли случилась резня. Но и без того Великим кланам теперь будет непросто восстановить репутацию. Понадобится время и множество усилий. И неизвестно еще, чем закончится. Жаль, что он этого не узнает. Очень хотелось вступить в игру. Придумать достойный ответный ход. Попытаться представить, чем парирует враг. «Лучник» хорошо изучил их, предугадал все их действия. С Гусу Лань все прошло как по маслу. От Юньмэн Цзян вряд ли ждали решительных поступков. А вот что собирались делать, если бы Не Хуайсан не устроил сцену с обмороком, а у Не Минцзюэ не хватило ума остановиться? Наверняка где-то неподалеку ждали сигнала отряды солдат, которые вырезали бы Цинхэ Не, пока тот не успел опомниться, а потом обвинили его в измене. На месте «лучника» Мэн Яо именно так бы и поступил. Постарался бы уничтожить Цинхэ Не. Тогда можно было бы считать, что на ближайшие десятилетия цзянху обезврежен. Понял ли Не Минцзюэ этот замысел? Наверняка! Не Хуайсан — точно понял. Теперь они будут осторожнее. Стало понятно и то, ради чего на самом деле понадобились суд и долгое, изматывающее разбирательство. То, что игра закончилась, и больше не осталось ни вопросов, ни темных мест, как-то умиротворяло. Хуже всего не понимать, что происходит, а теперь — по крайней мере уже не стоит опасаться неожиданностей. Мэн Яо принесли ужин. Кинули на пол плошку с рисом и чашку воды, расплескавшуюся больше, чем наполовину. Воду Мэн Яо с жадностью выпил, есть никакого желания не было. Стражники в другом конце коридора тоже уселись за стол, громко обсуждая события прошедшего дня и развлекаясь тем, что выдумывали всевозможные казни, которые устроили бы для Мэн Яо, если бы только им позволили. Измышления их не отличались ни изощренностью, ни разнообразием. — Что это за казнь такая — отсечение головы? Все равно как с благородным господином! Следовало хотя бы перед тем поджарить ему пятки! — Нужно было бы устроить казнь линчи! — Содрать кожу живьем! — Нет-нет! Подвесить вниз головой и вспороть брюхо! Чтобы кишки вывалились наружу! Чтобы он захлебнулся собственным дерьмом! — Что за радость? Так он сдохнет слишком быстро! — Не так уж и быстро! Видел я однажды: так можно промучиться несколько часов, и страдания будут нестерпимы. Но ты прав: этот жалкий слизняк долго не протянет. — Так нужно подвесить его за руки, а не вниз головой. — И одновременно поджарить пятки! Стражники распалялись все больше, споря, ругаясь и перекрикивая друг друга. Жаль, в этот раз нельзя было надеяться, что, наевшись, они устроятся спать: вряд ли этой ночью они ослабят внимание, так что и узнику уснуть не дадут. К тому же их было больше, чем обычно, кажется, даже не вдвое. Стражники расположились и у дверей, и под окнами. Возбужденные голоса слышались отовсюду. Конечно, представление, что устроили для них сегодня, не каждый день увидишь — обсуждать его будут теперь долго. — Что там? — воскликнул вдруг кто-то. — Что за тварь там в кустах? — Ослеп? Это кошка! Кто-то из стражников высунулся за дверь. — А ну пошла прочь, проклятая тварь! Судя по короткому «мявку», в кошку чем-то запустили и оно достигло цели. Ещё через какое-то время из темноты раздался утробный вой и шум кошачьей драки. Вероятно, кошки делили то, что к ним прилетело. Стражники притихли, прислушиваясь. — Разорались, будто их режут, — сказал один вдруг дрогнувшим голосом. — Пойди, прогони их. — Я тебе слуга что ли? Сам иди! — ответили ему со злостью. Стражники вернулись к своим разговорам; они смеялись все громче, но смех становился каким-то напряженным, а болтовня все более бессвязной. Мэн Яо удивился: неужели в такую ночь им позволили пить вино? — Кошки! — вдруг истошно заорал кто-то. — Здесь повсюду кошки! Дохлые кошки! Смотрите: у этой лапы сгорели! — А этой выпустили кишки! Кто это сделал?! Загрохотала опрокинутая мебель. — Эта дохлятина хочет меня загрызть! Уберите ее от меня! Происходило что-то странное. Стражники выбросили во двор стол и стулья и с воплями носились по коридору и вокруг тюрьмы, то ли сражаясь с кем-то, то ли от кого-то удирая, дохлые кошки мерещились им повсюду. Мэн Яо даже не поленился встать и посмотреть. Коридор был неплохо освещен, и никаких кошек там не было — ни мертвых, ни живых. Один из стражей метался по проходу туда и обратно, потом остановился и заорал, размахивая руками и пытаясь стряхнуть с себя что-то невидимое. Заметив стоявшего у решетки Мэн Яо, он вперился в него диким взором и испустил вопль еще более пронзительный, будто ничего страшнее в своей жизни не видел. Мэн Яо от неожиданности аж отшатнулся, а стражник бросился прочь. Все это, конечно, было неспроста, и Мэн Яо даже догадывался, что происходит. Некоторое время назад его лекарь Вэнь Хан изготовил новое снадобье, которое, помимо того что развязывало язык, обладало неожиданными свойствами — оно вызывало тревожность и пугающие видения, причем не абы какие, а ровно о том, что человек говорил, думал или что видел перед собой перед тем, как его принять. Однажды во время допроса темный заклинатель увидел на полу паука, и тут же в его воображении тот стал жутким чудовищем, готовым на него напасть, а через миг в огромных пауков превратились и Цзян Ваньинь с Цзинь Гуанъяо. Допрос пришлось прекратить. Другой испытуемый испугался дерева, под которым стоял: увидел его полыхающие огнем глаза и зубастую пасть и едва не умер от страха, уверенный, что оно задушит его ветками или разорвет на части. Чудовищами побывали крыса, камень, пресная лепешка, гребень для волос и ведро. Однажды была и кошка… С ней вышло смешно. Кошку, правда, в тот раз видели кровожадной темной тварью, а не дохлой и с выпущенными кишками, но и разговоров о пытках тогда никто не вел. Что, если Не Хуайсан попросил у Цзян Ваньиня снадобье, которым можно было бы отравить стражников? Смутить их разум и вселить в них страх? Посеять панику? Ничего лучше не подошло бы. И кошки… Кошки были для того, чтобы Мэн Яо догадался. Он догадался. Но что с того? Мэн Яо дернул дверь камеры — она, как и прежде, была заперта. Что он должен сделать? Понять, чего ждет от него Не Хуайсан, нужно было быстро. Того и гляди на крики сбегутся заклинатели: в Нечистой Юдоли сейчас многолюдно, как на постоялом дворе в торговый день, и вряд ли Не Хуайсан сумел бы отравить всех. Камера заперта. Протиснуться в окошко нет никакой возможности. Велеть стражникам выпустить его, иначе дохлые кошки разорвут их на части? Нет, не поможет… Отравленные не понимают, что им говорят — в их головах только ужас и кошмарные видения. Мэн Яо вдруг вспомнил самое последнее послание, полученное им накануне в печенье с предсказанием: «В час смятения и страха неведомый враг сговорился с монахами». Он тогда удивился и подумал: к чему бы это? «Неведомым врагом» Не Хуайсан называл похитителя тела матери Мэн Яо. Пока они ехали в паланкине из Юньпина в Нечистую Юдоль, он много рассуждал о том, как все могло происходить, и решил, что коварный злодей сговорился с монахами, чтобы устроить в храме подкоп. Неужели пока шел суд, кто-то вырыл подземный ход из камеры?! Невероятно! Но, даже если и так — во дворе полно солдат, и его тотчас же схватят. Тем не менее, проследив, чтобы поблизости никого не было, Мэн Яо приподнял с пола ту часть деревянного настила, которая лежала косо, из-за чего во сне он постоянно скатывался к стене. Нет, подземного хода там не оказалось. Но была довольно обширная яма. Должно быть, когда-то во время дождя пол под камерой подмыло, и часть его обвалилась. Но чинить и укреплять слуги поленились, не пожелав пачкаться, и решили просто прикрыть яму настилом — и так сойдет. Раздумывать, таков ли именно замысел Не Хуайсана, было некогда. Во дворе орали все громче, поднимался страшный шум. Понимая, что творит что-то безумное, Мэн Яо улегся в яму и накрылся настилом. Впервые он порадовался тому, что не обладает ни крепостью сложения, ни высоким ростом — он поместился едва-едва, да и то не был уверен, что настил опустился ровно. То, что он сделал, было ужасно глупо: разумеется, его, найдут. Представив, как его будут вытаскивать из ямы, Мэн Яо едва не расхохотался. Настил давил на грудь, дышать было трудно. Он подумал, что стоило бы вылезти и улечься поудобнее, но не успел. По коридору затопали шаги, дверь в камеру распахнулась, а потом снова захлопнулась, и в замке повернулся ключ. — Помогите! — закричал кто-то. — Спасите меня! Оно гонится за мной! Чье-то тяжелое тело плюхнулось прямо на соломенную постель, грохнув по настилу с такой силой, что Мэн Яо показалось, что у него хрустнули ребра. Пришлось упереться в доски рукой и коленями, чтобы приподнять его хоть немного и смочь просто вздохнуть. — Всемилостивая богиня, спаси меня, спаси! — услышал он сбивчивый шепот. — Я больше не стану ничего красть с кухни, и я женюсь на Мин Пэн, честно-честно женюсь! Потом он просто орал, так что сорвал голос. В это было невозможно поверить, но Мэн Яо не нашли. Через некоторое время воющего и икающего от страха стражника выволокли из камеры. Бедняга был не в себе и не мог сказать, сразу ли он запер дверь или у узника была возможность удрать. Он бессвязно бормотал, в чем-то клялся и рыдал, а в конце концов заявил, что, прежде чем сбежать, Мэн Яо превратился в огромного кота и напал на него, несмотря на то, что наполовину обгорел, а брюхо его было вспорото и оттуда вываливались кишки. Что происходило в Нечистой Юдоли дальше, Мэн Яо не знал. Он лежал в тесной яме, словно в могиле. В тюрьму больше никто не заходил — его искали где-то снаружи, но он все равно боялся не то что выбраться и размяться, а даже шевелиться, опасаясь что-нибудь сдвинуть на полу и тем вызвать у стражников подозрения. У Не Хуайсана был какой-то план, и Мэн Яо собирался довериться ему и ждать сколько понадобится. Тело затекло, мучила жажда. Одно хорошо: через некоторое время открылись духовные каналы, и ци, словно небесный эликсир, потекла по телу. Стало намного легче, и все позывы измученной плоти оказалось можно отодвинуть куда-то на задворки сознания. Мэн Яо представления не имел, сколько придется лежать в яме, и решил, что самое время погрузиться в медитацию. Лань Сичэнь будет им доволен: он всегда говорил, что для медитации не может быть неподходящего места, и лишь только выдается свободное время, нужно непременно его использовать для самосовершенствования. Мэн Яо закрыл глаза и улыбнулся. Может, для него и правда еще не все потеряно? И он еще увидит Лань Сичэня...