Преступления Цзинь Гуанъяо

9. Лань Сичэнь чувствовал себя странно, словно во сне. Внутри было пусто, в голове звенело, как если бы он получил увесистую пощечину, и мир вокруг казался каким-то ненастоящим. Перед его глазами все еще стояло осунувшееся лицо Мэн Яо с бледными потрескавшимися губами и запавшими щеками, его взгляд, полный нежности и сожаления. Лань Сичэнь видел, насколько ему тяжело и плохо, как у него едва хватает сил, чтобы не упасть, — он все будто переживал сам. Было бы легче, если бы он все это переживал сам. Или если бы мог поменяться с Мэн Яо местами. Если бы мог как-то эту пытку прекратить. Поднять его с колен, взять на руки и стоять так с ним до окончания суда. Но он держался, старался вести себя правильно, как подобает главе Гусу Лань, изображал хладнокровие. Он считал, что у него есть план, и следовал ему. План оказался никчемным. Лань Сичэнь до сих пор не мог до конца осознать, что его слово не значит ничего. Что человек, которого он видит впервые, может запросто сказать ему «нет», как какому-то жалкому просителю, явившемуся умолять о милости. Подобное бессилие и растерянность он испытывал разве что в начале войны с Цишань Вэнь, когда вынужден был бежать из Облачных Глубин, когда скитался по цзянху. Но и тогда все было немного иначе. Он был наследником клана, его искали, чтобы убить, — он не потерял своей значительности. Теперь он стал никем и не мог ничего. Выходило совершенно невероятное: Мэн Яо был прав тогда в храме, когда сказал ему: «Ты ничего не сможешь». Лань Сичэнь понимал, что нужно сосредоточиться и попытаться что-нибудь придумать, но мысли скользили беспорядочно и неуловимо, будто жучки-плавунцы по гладкой поверхности пруда. Что если бы он выхватил меч и решил сражаться? Смог бы он воспользоваться переполохом, отбить Мэн Яо у стражников и вместе с ним сбежать? Что, если бы Не Минцзюэ не стал вступаться за них в открытую? Он бы тогда не навлек на себя подозрения, и позже с ним можно было бы сговориться, чтобы ночью тайно освободить Мэн Яо из тюрьмы. Что с ними случилось? Почему они не смогли обсудить все заранее? Что, если бы они бы вообще не стали дожидаться суда? Если бы сбежали по дороге? Все эти возможности были хороши — и все они были упущены. Лань Сичэнь очнулся, когда кто-то прикоснулся к его плечу. Рядом с ним с одной стороны стоял брат, а с другой — Вэй Усянь. Прошло уже, наверное, много времени. Мэн Яо давно увели, в зале почти никого не осталось. Большинство разошлись отдыхать, но кое-кто все еще обсуждал прошедшее разбирательство, бросая на Лань Сичэня неприязненные взгляды. Если бы он сейчас был в состоянии оценивать что-то вокруг, понял бы, что рядом с ним образовалась пустота, будто он болен чем-то опасным. — Вы вообще слышите меня, Цзэу-Цзюнь? — спросил Вэй Усянь. — Что? — Через две палочки, — терпеливо повторил Вэй Усянь, — вам нужно прогуляться до беседки «Сладостных грез». Вы должны знать, где это. Лань Сичэнь смотрел на него удивленно. Он знал. Беседка находилась в отдаленном углу сада, там Не Хауйсан когда-то спасался от тренировок с саблей. Сад был в плачевном состоянии уже много лет. Его разбил в стародавние времена один из глав Не, решивший вдруг, что Нечистая Юдоль должна выглядеть благообразно, как резиденции прочих Великих кланов. Спустя некоторое время глава умер, сад был надолго заброшен и превратился в почти непроходимые дебри. Так было до тех пор, пока предпоследний глава не приказал заново его обустроить ради любимой наложницы, которая в ту пору была беременна Не Хуайсаном. Тогда же построили уединенную беседку, которой позже Не Хуайсан дал название «Сладостные грезы», потому что там ему сочинялось особенно хорошо. И потому что там его никто не трогал. О том, что это место — его убежище, знали Лань Сичэнь и Мэн Яо. И они хранили эту тайну от Не Минцзюэ. Хотя Лань Сичэнь подозревал, что тот на самом деле знает о нем тоже. — Вы смотрите на меня так, будто я вам божественное откровение принес, — укоризненно сказал Вэй Усянь. — Будет лучше, если вы вернете своему лицу скорбное выражение. Лань Сичэнь попытался. От волнения сердце забилось как сумасшедшее, застучало в висках, и предательски задрожали пальцы, пришлось под рукавами крепко сжать кулаки. Неужели кто-то сделал то, чего он не смог, и придумал план по спасению? Кто-то… Не Хуайсан. Конечно, он. Наверняка — ведь он тоже хотел бы спасти Мэн Яо, они же всегда дружили. Но разве Не Хуайсана не унесли в его покои совершенно обессиленным и вроде как даже без чувств? — Прогуляться, немного подышать свежим воздухом, привести мысли в порядок вам было бы сейчас в самый раз, — продолжал Вэй Усянь. — Да, вы правы, — согласился Лань Сичэнь и добавил тише: — Но за мной наверняка будут следить. — Это неважно. Сделайте вид, что бредете бессмысленно куда глаза глядят. Зайдите в беседку и сядьте на скамью в самой дальней ее части. Вэй Усянь взял его под руку и потянул за собой прочь из зала. — А отсюда давно пора уйти. Лань Сичэнь послушно пошел с ним. Мысли его метались от воодушевления к сомнению. Что мог придумать Не Хуайсан? Что могло родиться в его голове, не обремененной обычно ничем, кроме выдуманных историй? Достаточно ли его план надежен? Но, с другой стороны, у него самого никакого плана нет вообще. А что, если Не Хуайсан вовсе не из-за этого тайно зовёт его в беседку? Может быть, как обычно в сложных ситуациях, хочет пожаловаться или попросить совета, что делать дальше? У Цинхэ Не теперь все еще хуже, чем у Гусу Лань. Когда они отошли достаточно далеко, Вэй Усянь сказал вдруг: — Моя рана на руке затянулась. Та самая — третья рана. Лань Сичэнь замер, словно споткнулся и посмотрел на него с ужасом. — Нет, вы не так поняли. Она затянулась еще во время суда, как только судья объявил о лишении Мэн Яо имени и титулов. Выходит, Мо Сюаньюй вовсе не желал ему смерти. Не знаю, чего уж он хотел… Чтобы ему воздалось по заслугам? Чтобы он потерял все? Наверное, что-то вроде того: «Пусть с ним произойдет то же самое, что со мной». Как думаете? — Наверное, — бесцветным голосом проговорил Лань Сичэнь. — Вы теперь свободны от заклятия, это прекрасно. — Ага, — радостно согласился Вэй Усянь. — Большое облегчение. Проклятая рана страшно меня замучила, я уже начал думать над талисманами, которые помогли бы избавиться от нее и заодно от обязательств сделать непонятно что. Мне в голову даже пришло разное интересное — жаль, что теперь нет смысла возиться. — Может быть полезно кому-то ещё, — сказал Лань Ванцзи. — Ну да, точно. Наверное, я вернусь к этому когда-нибудь. Они расстались у границы сада. — Мы тоже пойдём погуляем, но в другую сторону. Пусть, если кому-то охота, последят и за нами, — улыбнулся Вэй Усянь. Плавным движением он переместился от Лань Сичэня к Лань Ванцзи и прильнул к его плечу. Тот положил ему руку на талию, прижимая к себе крепче. А потом они растворились в темноте. Лань Сичэнь некоторое время смотрел им вслед, думая, что ему сейчас следовало бы радоваться за брата. И за Вэй Усяня. Это же потрясающее везение, что над ним больше не довлеет проклятие, что все разрешилось так чудесно и удивительно хорошо. И теперь есть надежда, что они смогут быть счастливы. Наверное, он и был рад, но не мог этого почувствовать. Всё поглощал тошнотворный липкий страх. Лань Сичэнь шёл по саду неспешно, будто и в самом деле гулял. Его белые одежды хорошо были видны в темноте, что определенно облегчало жизнь кому-то, кто мог присматривать за ним. Возможно, это было самовнушением, но Лань Сичэнь постоянно чувствовал на себе чужой взгляд и лишь усилием воли заставлял себя не обернуться. Словно неприкаянный призрак он бродил по дорожкам, всем сердцем стремясь к цели, и в то же время страшась к ней идти. Вдруг в беседке их уже поджидают? Схватят и его, и Не Хуайсана? Или Не Хуайсан передумает и не придет? Или сам Лань Сичэнь каким-то образом их выдаст? Пока еще в нем живет надежда. А тогда уже — всему конец. Времени, пожалуй, прошло уже поболее, чем требовалось сгореть двум палочкам благовоний, когда Лань Сичэнь дошел до беседки «Сладостных грез». В этой части сада не зажигали фонари, и только благодаря лунному свету было хоть что-то видно. Лань Сичэнь пробрался через заросли крапивы ко входу, подумав, что даже в его печальном положении поиски уединения в таком месте могут показаться немного странными. Он сел точно там, где ему велели. Вокруг было тихо, лишь звенели комары, обрадованные нежданной жертвой. Если в саду хоть что-то можно было разглядеть, то в беседке царила кромешная тьма. Сквозь прорехи в крыше Лань Сичэнь видел звезды, и больше в мире не существовало ничего. Даже поднеся руку к глазам, он не видел собственных пальцев — впору было почувствовать себя чистым духом, не обремененным тяжестью плоти. Конечно, если бы не комары. — Не двигайся и не говори ничего, — услышал он вдруг торопливый шепот прямо у себя над ухом. — Не пытайся ничего предпринимать, и если… кто-то другой захочет — помешай. Возвращайся в свои покои и веди себя как обычно. Нужно чтобы до утра ты был на виду. Голос был сдавленным, неузнаваемым и шелестел не громче колышимых ветром листьев — Лань Сичэню казалось, что из-за резных деревянных стенок с ним говорит сам куст. — Что ты собираешься делать? — спросил он, стараясь говорить так же тихо. — Мне нужно знать… — Тшшш, — испуганно прошипел куст. — Прошу, веди себя тихо. Позже ты должен будешь мне помочь. Через две ночи в начале часа тигра незаметно выберись из своих покоев, вставай на меч и лети, как сможешь быстро, в Гусу Лань. Нужно, чтобы ты отвлек внимание. Пусть думают, что ты увозишь А-Яо в Облачные Глубины. Все устремятся за тобой, а в это время я уведу его в другую сторону. Лань Сичэнь слушал, откинувшись к стенке беседки и закрыв глаза. Куст некоторое время молчал. — Если вдруг что-то изменится, я дам знать. Да ты и сам поймешь, если не получилось. — Ты не уверен? Куст вздохнул. — Конечно, я не уверен. Будет многое зависеть от везения, — голос в темноте дрогнул, и в нем появились хорошо знакомые растерянные нотки. — Я все давно придумал, но… Сейчас мне дико страшно и кажется, что мой план безумен. Я бы мог рассказать тебе, но, боюсь, ты тоже скажешь, что он безумен, и я окончательно в этом уверюсь. Но другого уже не придумать. Все вот-вот начнётся. — Ничего, так бывает во время боя, — сказал Лань Сичэнь. — В какой-то миг одолевают сомнения. Тут главное — не отступать и идти до конца. Как говорил дагэ: голову выше, держать строй. Я верю, что твой план замечательный. И я все сделаю, как ты сказал. — Голову выше, держать строй, — куст хихикнул. — Что ж, это хорошо. Побудь здесь еще немного и возвращайся. Куст затих, и Лань Сичэнь прошептал поспешно: — Подожди. Я смогу… попрощаться? От неожиданности куст вздрогнул и внутри него что-то хрустнуло. — Нет, конечно! Это никак невозможно! Лань Сичэнь стянул с головы ленту и просунул ее между реек. — Отдай ему. Куст испуганно ахнул. Он молчал долго, и Лань Сичэнь подумал, что внутри его уже никого нет. Куст мучился и колебался и явно хотел сделать вид, что и впрямь всего лишь дерево. Но все же не смог. — Не стоит этого делать, — прошептал он горестно. — Ты же понимаешь, если все получится, он не сможет вернуться в цзянху. Никогда. Вы больше не увидитесь. — Я понимаю, — отозвался Лань Сичэнь. — Отдай ему, пожалуйста. Пообещай мне. Куст больше ничего не сказал, но теплые пальцы почти невесомо коснулись его ладони, и лента исчезла. Лань Сичэнь оставался в беседке еще какое-то время, глядя на звезды. Потом отправился к своим покоям. Он думал: как и когда узнает, получилось ли у Не Хуайсана осуществить его план? Но он зря волновался: пропустить такое было невозможно. План Не Хуайсана и впрямь оказался несколько более безумным, чем можно было ожидать.