Те звуки испанских романсов

В этом пабе довольно шумно, хоть и немноголюдно. Вот какие-то барды развлекают группу полупьяных клиентов. Жёлтый дым витает, изображая часть интерьера. А Иззи. Хотел бы раствориться в нём, однако всё немного иначе. Иззи думает. Снова думает. Как же иначе. Безответственность и безрассудность убивает. Или же наоборот. Ведь тот самый человек, в котором так удачно сконцентрировались эти человеческие качества, сидел прямо перед ним и пил из своей пивной кружки, попутно что-то напевая. Как он не захлебнулся ещё Иззи понятия не имел, да и такое бывает. Хэндс хмыкает. Ему нравится такое времяпровождение. С Люциусом, естественно. — Приятная компания и хорошая выпивка, давно такого не было, да Иззи? — подаёт голос корабельный писарь. — Да, ром вроде неплох, — пальцы пробегаются по граням стакана. — Ответишь на вопрос, если его задам сейчас? — Возможно. — Когда ты понял, что без меня дышать труднее? — Люциус, как же ты можешь обжечься. Ты не устал обманывать себя? — хочется так сильно хлестануть по лицу этого выскочку. Просто за эти высокопарные высказывания. Просто за то, что он оказался прав. Но лишь сжимает ладони сильно, словно считает, что от боли лучше станет. Как раньше было. — Скажи, что я не прав. Давай разрушай всё, что МЫ построили. Побудь истеричкой снова, — на удивление спокойно отвечает Сприггс. — Не желаете ли ещё нашей прекрасной выпивки? — Голос официантки звучал ничуть не радостно, она просто смотрела в душу, желая побыстрее уйти. — Нет, забирай, — Люциус дружелюбно улыбнулся ей. Иззи смотрит на короткое взаимодействие. Но, сука, огонёк ревности не загорается. Даже как-то наоборот. Смотрит на улыбку, ещё и понимает, что реально дышать без неё не хочется. Думал, что истерику устроит. Нет, не получается. — Ладно, прости. Снова не та нота. Я люблю тебя Иззи. Я хочу, чтобы ты это услышал. Мы говорим. Понимаешь, Иззи. Коммуникация. И знаешь. Сейчас я, наверно, переживаю свой самый неловкий, но потому и священный будто, момент. — Люциус, очень много разговоров и аффирмаций для того, чем мы на самом деле занимаемся. Мы ебёмся и лучше не скажешь — Я люблю тебя, Иззи.Ты, как всегда прав, детка. Лучше и не скажешь, но всё же. — Мы сняли комнату и торчим здесь уже битый час. Или твои намёки слишком прозрачные или я на самом деле такой тупица непроходимый в смысле отношений. Скажи мне, без увиливаний, чего ты хочешь? — Мы сегодня займёмся сексом. В этой задымленной, пропитанной алкоголем таверне. Я буду любоваться тобой. Ты же в смущении отводить взгляд. А дальше, как ты знаешь, всё в твоих руках. — Вставай. Я… Нет просто иди за мной. Живее. Винтовая лестница с этими скользкими ступеньками раздражила. Пальцы Люциуса пробегают по торсу Иззи, пока они поднимаются наверх. Первая, вторая, третья. Скрип. Четвёртая, пятая, шестая. Скрип. Когда они добираются до двери комнаты, пройдя точно не менее двадцати ступеней, дверь также скрипит. — Ты так настойчиво говорил о любви. Утверждал, что это правда. Я тебе верю. Мне хочется, чтобы ты так всегда был правдив в своих изречениях. Ведь я, ах к чёрту. Иззи приподнимается на мыски. Целует фырчащего Сприггса в угол челюсти. — Ты попросту невозможен, Люциус. Какими зельями ты меня поишь, что я просто начинаю превращаться во что-то медленно текущее и взрывающееся. — Я всё ещё уважаю твои интересы и люблю тебя всем сердцем. Ты мне не просто любовник. Ты, как бы сказать, мне уже друг. И это не очень подойдёт к определению, кто же мы с тобой теперь. — Ты хочешь начать лебезить мне о родстве душ? О, Люциус. Оставь эти разговоры Эдварду или Стиду, ёбанному, Боннету на совсем уж крайний случай. — Мне не хочется говорить с ними, пока рядом есть ты. Весь такой взъерошенный, но не крикливый. — Я всё ещё хочу целовать тебя. И я даже не буду возмущаться, если ты начнёшь делать, то, что обещал. Руки всё же расстёгивают пуговицу за пуговицей, снимая, наконец, жилет. За ним следует и рубашка. Обе руки сжимают талию Иззи. Он подходит ближе и уже целует, не сдерживаясь. В губы эти мягкие такие. Чуть прикусывает нижнюю и стонет, когда рука поднимается, чтобы лопатки огладить, а после к пояснице опускается и задницу легко сжимает. — Твоя взяла, пиратик, — смеётся сипло, — люблю тебя. Сильно. Он после этого взгляд влюблённый в сторону отводит, смущается, и тогда Люцис берётся за дело до конца, за подбородок хватая своим деревянным и здоровым большим пальцами, к себе поворачивает и прижимается хмельными губами к таким же сухим и хмельным губам.