Скоромная середа или сказ о том, как государь на блины к теще ходил

Хоромы бояр Басмановых, к царю весьма приближенных, являли собой роскошное строение в три этажа, не считая подвалов — на двухэтажной белокаменной подклети высился деревянный терем, увенчанный башенками и куполами, изукрашенными яркими красками. Все окна были убраны расписными ставнями, вкруг терема шло широкое деревянное гульбище, состоящее сплошь из резных столбов, также изукрашенных нарядными узорами. Широкое крыльцо каменное было прикрыто навесом на массивных беленых столбах с лепниной и взбегало напрямик на второй этаж, где и располагалась мужская да приемная части дома. Здание утопало в зарослях крыжовника, вишень да яблонь, ныне голых и заснеженных, а летом ярких и плодородных. На широком дворе было множество хозяйственных построек: конюшни, скотный двор, пекарня, амбары, сушильни, погреба и караульня — все было опрятным и ладным, чересчур нарядным даже для своего назначения. На масленичной неделе посредине двора стояло соломенное чучело, ряженое в алый сарафан, расшитый серебряными снежинками — его готовились сжигать в воскресенье. Трапезная палата — главная часть каждого дома, ибо здесь гостей дорогих принимали да с семьей собирались — была просторной двурядной горницей с рядами узких, забранных решетками стрельчатых окон. Стены и сводчатые потолки были расписаны фресками — по стенам шли узоры сказочных дерев, цветов и зверей, на голубом потолке в лучах восходящего золоченого солнца ангелы небесные улыбались приветливо парящим голубям. Полы были застелены толстыми персидскими коврами — роскошь, доступная на Руси немногим. Вдоль стен стояли покрытые парчовыми золотыми тканями лавки, усыпанные подушками всех оттенков. Широкий длинный стол покрыт был бархатной ультрамариновой скатертью, шитой золотыми солнцами, в цвет потолка, и уставлен дорогими золотыми и серебряными чеканными посудинами — мисками, тарелками, плошками, сосудами и кувшинами. С потолка свешивались три тяжелых, золоченых паникадила, заливая горницу ярким светом восковых свечей. В углу виднелись два теплых бока печи, уложенных поливными рельефными изразцами — ни один из них не повторялся, и по плиточкам этим легко читались сказки русские. Маленьким Федька любил сидеть подле этой печки, обводя пальчиком мишек и зайчиков, слушая нянькины сказочки. Красный угол в восточной стороне был завешен карминовой парчою и уставлен большими иконами в золотых окладах с драгоценными каменьями. Пред иконами горели стеклянные рубинового оттенка лампадки, отбрасывая цветные пятна. Под иконами располагалось самое почетное место за столом, которое обыкновенно занимал Алексей Данилыч, но нынче оно было оставлено государю. Принесли из кабинета и резное кресло, чтоб царю-батюшке сидеть было сподручнее — негоже самодержца на лавку сажать, как холопа какого. Когда все расселись, картина то была причудливая. Во главе стола под иконами восседал государь, одетый нынче не в платье царское и не рясу монашью, а в шитый драгоценными узорами кафтан черничного оттенка, подпоясанный серебристым кушаком с вышитыми на нем золотом месяцами и звездами, украшенный жемчугом и длинными кистями. Черные парчовые шальвары его были заправлены в доходящие почти до колен серые сафьяновые сапоги, также изукрашенные золотом. Привыкший видеть государя в монашеском одеянии, Алексей Данилыч премного изумился. Федьке велено было сесть подле государя: «Ты кравчий мой, позабыл разве? Прислуживать мне станешь!», — молвил Иван Васильевич, сильно потянув Федьку за запястье и принуждая опуститься на край скамьи подле него. Федька покраснел, заметив взгляд батюшки, который хоть и привык к поведению такому во дворце, но в доме своем честь еще соблюдал. Пунцовое его личико сливалось с ярко малиновым кафтаном из сияющей плотной парчи, тонко расшитой золотыми шишками и еловыми ветвями с высоким воротником, украшенным золотым объемным шитьем и крупным каплевидным жемчугом. Пояс его был перехвачен широким золотистым кушаком с длинными кистями. На ногах были темно-синие шальвары, напоминающие цвет государева кафтана, хотя Федька готов был клясться, что не подбирал их нарочно и увидел, во что одет Иван Васильевич, лишь в санях. Обут юноша был в брусничного цвета сапожки, писаные золотыми цветами. Прямо подле Федора — неоправданно тесно — пристроилась его дорогая матушка, норовящая при любом удобном случае погладить, поцеловать, оправить складочку или любым другим способом коснуться любимого чада. На Катерине Михайловне был багряный опашень, расшитый золотыми лепестками и цветами заморскими, застегнутый на золотые пуговицы величиною с лесной орех. Из широких пройм виднелись длинные шелковые рукава нижнего платья. На шее ее покоилось богатое оплечье, украшенное каменьями рубиновыми и жемчугами да соболиной опушкой. На голове ее хрупкой высился высокий кокошник, покрытый золотым покрывалом, шея была плотно обернута жемчужной нитью, обвитой не менее десятка раз. Молодое ее, румяное и свежее личико сияло радушием. Напротив сына и жены, незаметно приподнимая брови и покачивая головою, подавая не замечаемые боярыней знаки, сидел Алексей Данилыч, одетый, впрочем, не менее роскошно — в шитый яхонтами черный бархатный кафтан. По знаку хозяйки, обряженные в воскресные свои кафтаны холопы и девки начали подавать на стол. В Елизарово бывали теперь редко, а гостей не принимали здесь вовсе, оттого вся прислуга была на разный лад одета, вельми смущая Катерину Михайловну и Федора, привыкшего к царским пирам и ряженым в одинаковые дорогие доломаны стольникам и чашникам. — Ты уж прости нас, государь-батюшка, — молвила боярыня скромно, — верно не так холопы нарядны, как ты привык. Да всяко мы с душою принимаем, рады тебе оченно! Она потупила небесно-голубые глаза, столь похожие на глаза Федора, и улыбнулась смущенно. — Полно, матушка, не тушуйся, — отвечал Иван Васильевич благодушно, — мы собрались сегодня как родня, не как государя принимаете, как друга дорогого. Да, Федор Алексеич? Федька от этого вопроса покрылся алыми пятнами — даже шейка его белая слилась с воротником — и ни словечка вымолвить не смог, токмо испил из чеканного кубка глоток квасу. Стол уж уставили кушаньями — подали пышные оладушки, печеные и жареные блины из гречишной, пшеничной, овсяной, пшенной и гороховой муки, румяные сырники, мясопустные пирожки несладкие, икру черную да красную, сметану, сливочки взбитые да маслице топленое, соления и квашения различные. Затем четверо холопов вынесли огромного осетра на серебряном блюде, за ним с десяток щук, круглобоких карасей и наконец уху всевозможную — мясо уж было есть не можно, да все прочее дозволялось покамест. Сперва сидели как-то напряженно, но с появлением вина хлебного и рейнского, ставленых медов да сбитней дело пошло веселее. После третьего кубка беседа и вовсе пошла на лад. — Катерина Михайловна, голубушка, что ж это я позабыл! Дар привезли тебе царский, — воскликнул вдруг государь, кладя руку Федьке на плечо. — Ступай, Федюша, принеси подарок матушке от нас. Федька только удивленно брови приподнял, об чем речь он не разумел. — Митрофана спроси, он ведает, — государь вернулся к обсуждению Рязанских земель и татарских набегов с воеводой, который был уже весьма благодушен — вино хлебное творило чудеса с русскими мужиками. Федька надулся и поднялся, нарочно звякнув посудою, но государь и внимания на него не обратил, увлеченный беседой. Федору было обидно, что он вообще-то тоже опричный воевода, а его в разговор не берут, как дитятю, да еще и отправили за дарами матушке, будто он холоп какой. Отчего б было не кликнуть просто Митрофана в трапезную и не повелеть принесть ларец, он не разумел. Наконец он вернулся с небольшим, но искусным перламутровым ларчиком, шумно поставив его на стол подле государя. Государь его скверное настроение будто и не замечал. — Катерина Михайловна, голубушка, прими от государя и сына твоего дар скромный, — улыбнулся ей царь, протягивая ларчик. Боярыня, поблагодарив государя сердечно, открыла шкатулку и ахнула — на красном бархатном ложе покоились дивные серьги — крупные золотые полумесяцы украшены были эмалью, изумрудами, рубинами и маленькими жемчужинками, которые складывались в цветочный узор. К ним были привешены по три крупных золотых чеканных шара, изукрашенных каменьями и оканчивающихся крупными жемчужинами. Федька тоже ахнул и обернулся к государю, глазки его лазурные и брови приподнятые будто говорили: «Я тоже такие желаю! Отчего не мне?». Государь одними губами произнес: «Не смей даже начинать», и Федор обиженно засопел. — Лепота-то какая, красота! — протянула Катерина Михайловна, — Благодарю тебя, царь-батюшка! Век носить буду, не сниму! — она ловко переменила свои серьги на новенькие. — Федюша, — молвила она ласково, заметив Федькины терзания, — отчего огорчился ты, родненький? Али не люб тебе подарок государя нашего? Не к лицу мне? — К лицу, — сквозь зубы молвил Федька, нарочно не глядя на серьги. — Слишком люб, матушка, ему подарок твой, — расхохотался Иван Васильевич, смущая на этот раз уж всех присутствующих, — так люб, что того гляди отымет. — Так… Ежели люб так, да государь дозволит, я тебе могу отдать, — даже в смущении своем Катерина Михайловна готова была на любые жертвы ради сыночка. — Государь не дозволяет, — властно молвил царь, — у Федора и так украсов довольно. То мой тебе подарок, носи и отдавать никому не смей. — Как прикажешь, государь, — ответила растерявшаяся боярыня, проведя пальцами тонкими по длинным серьгам. — Так, стало быть, Федор Алексеич тут вырос? — сменил тему Иван Васильевич. — Тут, батюшка, — вмиг забывая всякую неловкость, отвечала Катерина Михайловна. — Мы как с Алексеем Данилычем поженились, так сразу сюда и приехали, здесь зажили, тут и Феденька у меня народился, — погружаясь в сладостные воспоминания, с улыбкой вещала боярыня. — Уж какой он был пригоженький, какой славненький, — от невозможности сдержаться, она сжала Федькину руку, прижимаясь к его плечу щекою. — Какие у него были пальчики крошечные, царь-батюшка, вот такусенькие, — она показала тонкими, унизанными перстнями пальцами, какой именно длины были перста у младенчика. — А уж пяточки какие беленькие кругленькие! И щечки румяные-румяные, а глазоньки — словно в небушко глядишь! — Матушка! — прошептал Федька, лицо его пылало маковым цветом. — А что матушка, государю вон как любопытно! — отмахнулась она. — Да, вельми любопытно, — подтвердил Иван Васильевич, окинув Федьку насмешливым взглядом. — А уж какие у Федюши были кудряшечки! — Катерина Михайловна даже очи прикрыла, возвращаясь мыслями в те далекие дни. — Знаешь ли, государь, не все дитяти с волосиками рождаются, уж я всяких повидала, но такого красивого как мой Феденька — не видала ни до, ни после! Государь при слове «мой» нахмурился, ибо он тоже считал Федора своим и делить его не собирался даже с матерью. — А уж как он расчесываться не любил! — продолжала боярыня, не замечая ничего вокруг. — Мы уж его и уговаривали, и песенки пели, и сказочки сказывали, да токмо в обмен на петушочков сахарных да прянички соглашался, радость моя! — она погладила Федьку по шелковистым волосам. — Матушка! — он сбросил ее руку, но матушку было уж не остановить. — Сором какой! — А что матушка? Будто государь не ведает, что тебя и нынче Демьян расчесывает! Да и в чем сором? Боярину и не пристало самому о себе заботиться, на то холопы есть. Верно я говорю, Алексей Данилыч? Воевода, в протяжении этой исповеди желавший провалиться сквозь землю от стыда и неловкости, поглядел на Катерину и молвил, многозначительно глядя на жену: — Много ты говоришь, Катерина Михайловна. Сходила б ты на поварню, поглядела готово ль сладкое. — Сладенькое никуда не денется, али ты, Феденька, уж с вареньицем блиночков желаешь? — уточнила матушка и, не дожидаясь ответа, велела подавать заедки. — А что ж, послушен ли Федор Алексеич в детстве был? — спросил с усмешкой государь, знавший об том поболее самой Катерины. — Федюшенька старался, — молвила она, наморщив нос, — но разве можно дитяти, да еще мальчонке, без проделок? Вот помню, лазили они с Демкой на яблоню, да оттуда на крышу сарая сигали, я как увидала, так у меня сердце-то в пятки и ушло! А уж на пруду как-то раз!.. Что там на пруду происходило, узнать было уж не можно, ибо Федька, доведенный практически до отчаяния, едва не плача, вскочил из-за стола и закричал: — Довольно! — и добавил тише, краснея от грубости своей, к матушке любимой проявленной, еще пуще. — Довольно, матушка! Давай уж об чем-нибудь другом! Катерина Михайловна растерянно поглядела на супруга, после на государя — она не вполне понимала, чем недоволен ее сыночек, ведь она токмо хорошее сказывала. — Так, стало быть, в Рязане-то заграждения строят нынче… — продолжил вдруг прерванный ранее разговор Алексей Данилыч, спасая положение. Федька под укоряющим взглядом царя опустился снова на лавку — выросший без отца и матери, Иван Васильевич грубостей таких не одобрял в адрес родителей. Федьке вдруг стало и совестно, и обидно, что вся эта глупая ситуация вообще происходит — зачем надо было ехать сюда и уж тем паче отчего государь не прервал его раскудахтавшуюся матушку. Федьке было невдомек, что государю и правда было любо послушать о детстве любимого мальчика. Тем временем подали снова блины и оладьи, вынесли варенья, мед и фрукты заморские, пирожки и пироги сладкие, пряники печатные и целое блюдо с петушками сахарными, но аппетит у Федьки уже пропал. Он вяло ковырялся ложкой в тарелке, ни на кого не глядя. — Не вкусно, ясонька моя? — спросила заботливо Катерина Михайловна, нисколько на сына не обидевшаяся. — Али не того хотел? Федька лишь пожал плечами. — Устал ты с дороги верно, кровиночка моя, как же я не подумала! До Слободы-то девяносто верст, уж право не знаю, как вы с государем так одним денечком-то и доехали! — боярыня покачала головою, — Али захворал, Федюшенька? — она взволнованно прижало ладонь к его лбу. — Ах, матушка, да что ты, я здоров! — Федька жалобно поглядел на государя, умоляя бессловесно о спасении. — Что ж, — молвил Иван Васильевич, — и правда час поздний, а завтра в Слободу вернуться надо нам! Отправимся нынче ж почивать! Благодарю, Катерина Михайловна, за прием радушный, уважила государя своего. Царь поднялся, все тут же встали тоже. — Счастлива я тебе служить, царь-батюшка, — поклонилась хозяйка. — Рады тебе всегда в доме нашем. Мы лучшую светлицу для тебя приготовили — нашу с Алексеем Данилычем опочивальню, чтоб тебе удобно было. А Феденька пускай… — Катенька, ступай-ка ты спать, лебедушка, — вдруг перебил ее супруг. — Ступай, Катюша, ступай. — Он взял ее под локоток и вывел из трапезной. — Я провожу государя. — А как же… — Я со всем разберусь, ступай наверх, прошу тебя, — многозначительно молвил Алексей Данилыч. Катерина Михайловна округлила ротик свой красивый, приподняла брови и, кивнув мужу, тихонько удалилась, не расцеловав даже на сон грядущий Феденьку своего.