Наши кошачьи будни

— Лай-лай-лай! — протяжно подвывает Юнги, пока Чонгук тащит его, взвалив на плечо, как мешок с рисом. Нет, изначально он попытался взять омегу как положено — на руки, подхватив под спину и колени. Но мы же помним, что это Мин Юнги, а с ним все не как с нормальными людьми. В итоге омега начал тянуться ручонками к Сокджину, пьянючему в доску, сдерживаемому недовольно сопящим Намджуном. При этом оба причитали, что их альфы — отвратительные диктаторы и не дают нежным созданиям расслабиться. А на Юнги без слез не взглянешь: растрепавшаяся прическа, размазанный макияж и расхристанная рубашка, являющая миру хилую грудь. Чонгук возьми да и ляпни, что они уже дорасслаблялись до икоты. В ответ на эти слова омега взвился и начал кричать, что не позволит проявлять гендерную дискриминацию в свою сторону. Что он одевался как бомж и впредь не изменит своему вкусу в угоду Чону. Джин тут же воспротивился такому высказыванию: — Юнги-я, малыш, дай мне день, и твой бомжацкий стиль станет предметом восхищения. Намджун быстро прервал мужа, накрыв его рот своей большой ладонью, но Юнги уже верещал, что будет просто счастлив довериться замечательному Сокджину. Тогда-то Гук взвалил его себе на плечо и в быстром темпе ретировался из отчего дома. Едва не валится на землю, поскальзываясь на подмерзшей брусчатке, которой вымощена дорожка, но все же удачно добирается до машины. Пока Чонгук заталкивает омегу на пассажирское сиденье и пристегивает ремнем, тот тянет к лицу альфы свои замерзшие ручонки и пытается поцеловать. Губы то и дело мажут по щеке, виску и даже разочек прицельно попадают в уголок рта. Чон сдерживается, понимая, что Юнги пьян, и подумывает отвезти мелкого домой. Сдержаться он сможет вряд ли. Ему и ужин у родителей дался тяжело. Усилившийся омежий запах пробирался в ноздри, дразня и пробуждая похоть. Что говорить о манящем теле под боком в уютной постели? Однако уже спустя пятнадцать минут езды по вечернему городу Чонгук понял: доставь он мелкого родителям в таком состоянии, его посадят под домашний арест на ближайшие лет десять, а подобный исход событий совершенно не вписывается в представление идеального будущего Чона. И Гуку вовсе не хочется портить мнение о себе, еще даже не познакомившись с будущими родственниками. Юнги тем временем развозит еще больше. Он уже задористо подвывает омежьей группе, орущей из динамиков. И активно пританцовывает, то и дело задевая плечо Чонгука руками. А альфе кажется, что оглохнет. Он злится, но стоит посмотреть на довольного жизнью омежку, хохочущего, смешно фыркающего, голосящего высокие партии хриплым, вовсе не омежьим голосом, срывающимся на визг, улыбается, чувствуя, как в душе поднимается волна нежности. Аж глаза щиплет. — Угомонись, алкашня мелкая, — беззлобно ворчит Чонгук, прижимая к себе шатающееся тело, горланящее песни в лифте. — Весь дом перебудишь! Но Юнги плевать. Ему хорошо! Он настолько испереживался, пока собирался на ужин, что нервозность достигла своего апогея, когда Сокджин привел его в бильярдную и налил полстакана чистейшего вискаря безо всякого там льда. Выматерившись на рукожопого Чонгука, Мин уже успел мысленно вырыть себе могилу и самостоятельно закопаться в ней, представив, как родители Чона выставлят его за порог и запретят Гуку даже близко подходить к нему — недоразумению в омежьем обличье. Еще и отцу Чонгука поплохело. В общем, в голове Юнги уже играл похоронный марш. И вдруг Сокджин воздает хвалу небесам за то, что омега оказался матерящимся сорванцом, и желает познакомиться с ним поближе. Юнги сорвался и попросту нажрался. События в бильярдной маячат в алкогольном тумане. Мин смутно припоминает, как они с будущим свекром пытались гонять шары, но спустя полчаса поняли, что это занятие бесполезное. Забрались с ногами на стол и принялись перемывать косточки своим альфам. По мере знакомства с использованием вискаря Юнги становился смелее и после третьего стакана принялся жаловаться, как Чонгук шантажом заманил его на этот чертов ужин. Сокджин в свою очередь пообещал зажать мелкому яйца в кулак, чтобы не смел обижать своего омежку. И вот тогда Мин окончательно понял, что как минимум один человек из семейства Ким/Чон всегда будет рад видеть его, что бы он ни натворил. — Ну что, Гук-и, где мой обещанный секс? — томно тянет омега, пока Чонгук, ворча, стаскивает с него спортивные штаны на три размера больше, которые папа Сокджин пожертвовал взамен безнадежно залитым сиропом белым брюкам. — Свой обещанный секс ты пропил с моим дражайшим папенькой, — ворчит Чон, стараясь не смотреть на кружевные стринги, как он и предполагал — белоснежные. — Ну нет, Гук-и, — шепчет Юнги и показательно облизывает указательный палец, которым ведет потом от розовых губ до плоского живота, оставляя на бледной коже влажный след от слюны. — Ты обещал. — Я обещал заняться любовью с трезвым омегой, а не с пьяным вусмерть мешком риса. — Про трезвого ничего не было, — продолжает настаивать Мин, заискивающе заглядывая в лицо альфы. — Было одно условие — ужин с родителями. Про мое состояние ты ни слова не говорил. Гук нервозно отскакивает подальше от кровати, понимая, что омега откровенно соблазняет его, особенно когда его ладошка юркает в трусики и сжимает член. У бедняги Чона в голове шуметь начинает, а перед глазами карусель. И это при том, что не выпил сегодня ни капли! Так почему ощущение такое, как будто это он виски глушил? — Если бы я знал, что ты накачаешься вискарем с папой, обязательно выставил бы и это условие, — бормочет Гук, собирая в кулак силу воли, точнее то, что от нее осталось, и стаскивает с Юнги рубашку, после чего заворачивает омегу в одеяло и сам улыбается, потому как мелкий сейчас напоминает гусеницу. Очаровательную такую гусеничку с растрепанной шевелюрой. Чонгук укладывается рядом, не раздеваясь, и прижимает мелкого к себе, чтобы тот не выкарабкался из своего кокона. Омега ворчит что-то неразборчивое, но уже спустя пару минут затихает и размеренно сопит. Тогда и Гук проваливается в полудрему. Просыпается от того, что Юнги забирается на него, опутав своими конечностями, и тычется губами в шею. При этом на омеге ничего кроме проклятых стрингов нет, и от этого у Чонгука кровь закипает в венах. Ему нравится кожа Мина на ощупь, как малыш пахнет, как льнет к нему, целует наугад — куда попадет влажными губами. Гук проводит ладонями по спине Юнги, отмечая, что кожа влажная. Да и на кончиках слипшихся волос повисают капельки воды. «Когда это мелкий успел в душ сходить?» — мелькает у Чона в голове, а потом он глядит в окно, понимает, что уже утро. Не заметил, как пролетела ночь! Мин за это время проспался и протрезвел, хотя от него по-прежнему несло перегаром, даже зубная паста не справилась с ним. Чонгук проворно опрокидывает омегу на спину и подминает под себя, удобно устраиваясь между услужливо разведенными коленями. Несколько секунд смотрит на Юнги, упершись согнутыми в локтях руками по обе стороны от его головы. Сходит с ума от все еще немного нетрезвого взгляда, приоткрытых влажных губ. Наклоняется и касается поцелуем кнопки-носа. Омега смешно морщится, но мурлычет от такого проявления нежности. — Я говорил, что люблю тебя? — шепчет Гук, снова заглядывая в лисьи глаза. — Что-то не припоминаю, — шипит Мин, и по тону его не совсем понятно, нравится ли ему тот факт, что альфа до сих пор не признавался в любви, или раздражает. — Что ж, тогда исправляю свою оплошность, — еще тише произносит Чонгук и от его бархатного голоса по всему телу омеги бегут мурашки. — Я люблю тебя, Мин Юнги. Пусть даже иногда мне хочется придушить тебя, как облезлого кота. — Я не облезлый кот! — возмущается омега, ерзая под тяжелым телом, что придавливает его к постели. — Давай поговорим об этом, когда ты в следующий раз напялишь свои любимые драные джинсы, ужасные кеды и растянутую толстовку с матами, — усмехается Чонгук. — Знаешь, вообще-то твой папа пообещал поработать над моим стилем, — хмыкает омега, уже позабыв, что лежит совершенно голый (стринги не в счет) под альфой, от запаха которого все внутренности сжимаются в тугой узел, требуя удовлетворения. Так уютно ему здесь, в крепких объятиях, что не хочется терять эту нежность и воровато наслаждаться ощущениями, которых никогда не испытывал. Юнги отчетливо осознает, что рядом с Чоном необходимость выпускать колючки исчезает бесследно. Это непривычно, но Мин не взялся бы утверждать, что ему не нравится это чувство защищенности. — Боюсь, что после этого мне придется искать вас двоих по всему городу, — усмехается Гук и ведет по мягкой щеке подушечкой большого пальца. Наклоняется и снова касается кончика носа. Он и правда неровно дышит к этой кнопке. И готов простить все ради возможности вот так чмокать. Губы путешествуют по разнеженному лицу омеги, оставляют короткие поцелуи, и Юнги расплывается теплой карамелью по белоснежным простыням. Плавится от нахлынувших ощущений. Выгибается в спине, когда ласки, которые дарит ему Чонгук, пробуждают природную страсть. Действие блокаторов, которых омега наглотался в течение дня, растворилось под воздействием алкоголя, и тело вновь отзывается на присутствие сильного альфы, от которого веет морской свежестью. Воспламеняется от ласковых прикосновений рук и губ. Юнги выгибает дугой, когда Гук прикусывает кожу на ребрах, оставляя красный след от зубов. Это не метка, но обещание. Молчаливая клятва рано или поздно сделать омегу своим. Вопрос времени. Чон готов ждать столько, сколько потребуется. Но принимает для себя решение не делать ничего против воли Мина. Он не просто любит своего котенка, а уважает его стремление оставаться независимым даже в отношениях. Это не значит, что Чонгук не будет баловать его, холить и лелеять, но точно не станет властвовать над Юнги. Только если тот сам пожелает. Но сейчас и в этот конкретный момент времени Чон проявляет власть на правах альфы. Становится ведущим в их любовной игре. И к его безграничному счастью Мин принимает эти правила. Он не рвется вперед, не пытается перехватить инициативу. Просто доверяет, позволяет вести себя к наслаждению, маленькими шажочками, неспешно. Чонгук ласков и нежен. Чонгук тоннами выливает свою любовь на Юнги. Чонгук по капле выплескивает на омегу чувственность, копившуюся в теле с момента встречи. Потому что если разом — будет слишком много, Юнги захлебнется, утонет. — Потерпи, малыш, — ласково шепчет Гук, медленно входя в любимое тело. — Будет немного больно. Юнги шипит и морщится. Но вскоре неприятные ощущения притупляются и постепенно сменяются удовольствием, распускающимся внутри, словно розовый бутон. И с каждым толчком все больше чувствует приближение сверкающих вспышек, что вскоре разорвутся за плотно зажмуренными веками. Шепот Чонгука настырно проникает сквозь оглушающий шум в ушах — кровь полыхает, кипит, пузырится в венах. Но каждое слово, произнесенное мягким голосом, складывается в одно большое «мой навсегда». Юнги верит безотчетно и безоговорочно. И шепчет свое хриплое: — Люблю, — в ответ.