Сложными путями

Рёта с Тому ввалились в дом вместе, едва не застряв в проеме, еще смеясь и болтая. Тому, спотыкаясь в темноте, отыскал лампу. Зажег, обернулся — и вздрогнул. За столом сидел мрачный, как демон, Дан. На столе стояла пара бутылей с вином… или уже из-под вина, скорее всего. — Ты чего тут?.. — начал Рёта и осекся. Губа у Дана была подбита, под глазом красовался синяк. — Идите… куда шли, — сквозь зубы выдохнул тот и приложился к бутылке. Похоже, по крайней мере одна все еще содержала в себе вино. — Тааак, — Тому присел за стол напротив. — Ты, главное, скажи, это наши общие проблемы или как? — Нет никакой проблемы, — процедил Дан. Рёта опустился на циновку около Тому. — Дружище, твое лицо говорит об обратном. Болит? — А бухаешь-то чего? — не проявил сочувствия Тому. — Кто тебя разукрасил вообще? Дан покачал бутылкой, глядя в столешницу. Потом неохотно сказал: — Помните мальчишку, который в том месяце за долг с нами расплачивался натурой? Такума. В общем, я его потом пару раз видел еще. — Ну и что, я тоже его потом видел, — не понял Рёта. — Городишко не такой большой. — А говорил с ним? — проскрипел Дан. — Я что, идиот? — возмутился Рёта. — Раскланялся, будто только в лицо его и знаю. Тому вдруг бессовестно заржал. — Вот, а Дан у нас — идиот. Дан вяло показал ему непристойный жест. Рёте тоже не составило труда прийти к верным выводам. — Ты что, к нему подкатил опять? И он тебе в рожу дал? Дан мрачно промолчал. — Ну ты даешь, — Тому снова нервно хохотнул и поднялся. — Да он небось только и хотел, что поскорее забыть все, как стыдный сон. А тут ты… «Не соскучились ли вы по моему невероятному члену? Ах, нет? Какая жалость!» Дан снова ничего не ответил — и это вернее любых слов пояснило, что примерно так все и было; иначе он бы уж нашел, чем их срезать. Рёта так не веселился, но тоже выглядел пораженным. — Дан, уж прости, но ты правда сглупил. Оставь парня в покое. Расплатился — и будет с него. Неприятно, конечно… Но сходишь с утра к целителю и забудем. В какой-то степени, он имел полное право так поступить. — Полное право? — Дан со стуком поставил бутылку на стол. — Строит из себя теперь невесть что, а тогда как миленький стонал и кончал подо мной. — Так в этом вся фишка, когда трахаешься, — снова влез Тому. — Так уж мы, мужчины, устроены. И то, что ему тогда обломился оргазм-другой, не обязывает его хотеть продолжения с нами. — Так, хватит, — Рёта на всякий случай забрал обе бутылки со стола, хотя Дан к ним больше и не тянулся. — Иди, проспись, приди в себя и найди кого другого, за кем поухлестывать. Желательно кого-то, кто не расквасит тебе нос. Дан потрогал свой — совершенно целый, в отличие от остального — нос. Потом закрыл глаза и вдруг сказал негромко тоскливым и разбитым голосом: — Да я просто… он тогда, потом, такой был… когда по имени меня стал звать. И в купальне. Утром, когда я его мыл. Я бы и сам хотел отвязаться от всего этого дерьма, но в голове так и крутится. Месяц держался, а потом случайно увидел его на улице… — И понеслась душа в обитель блаженных, — буркнул Рёта. — Или к демонам, — поправил Тому. — Дан, милый, это знак. — Какой? — тот поднял на него взгляд. — Что нельзя быть таким мудаком с людьми — ведь тебе потом может что-то от них потребоваться. Например, вся их любовь и нежное сердце. Насчет «случайно увидел на улице» Дан братьям соврал. Язык не повернулся признаться, что да — в первый-то раз все произошло случайно, и он только проводил знакомую фигуру взглядом, жалея, что Такума его не заметил; во второй тоже — словно боги и богини нарочно сводили их в одно время в одном месте, а на третий Дан отыскал его уже сам. Знал же, где их с отцом контора, и пришел туда с утра пораньше. Постоял за углом, подглядывая, будто какой извращенец. Такума пришел, отпер дверь и зашел внутрь. Дан развернулся и ушел. На душе было погано с той самой злополучной ночи. Страдать и ждать неизвестно чего было не в его характере, но сейчас его останавливали не вина, стыд или страх, а полное непонимание, что теперь делать и как себя вести. Бросаться в битву наобум — худшее решение, и Дан стал собирать сведения, чтобы выработать какой-никакой план. Жизнь у Такумы оказалась непримечательная и даже скучная — рос, учился, начал работать вместе с отцом, который занимался торговлей. В непристойных связях замечен не был, преступной истории не имел. Официальных любовников и любовниц в свои девятнадцать — тоже, что было немного странно: обычно поиск любовника считали отличным поводом наладить с кем-нибудь сотрудничество, особенно торговцы. Худшее, что с ним было из знакомств — сам Дан с его сомнительной честности работой, весьма сомнительной репутацией и крайне сомнительными связями. Дан справедливо полагал, что едва ли с таким багажом будет завидным спутником, и не помнил, чтобы раньше сам пытался кому-то понравиться. Обычно либо парень или девушка сами пытались привлечь его внимание, либо обоюдный интерес возникал одновременно, при знакомстве, и тоже быстро перерастал в отношения — на одну ночь, несколько, на пару месяцев… Дольше всего он пробыл вместе с первым официальным любовником, но с тем его связывало исключительно взаимное уважение без всякого постельного подтекста. Теперь же он оказался в странной ситуации, когда вроде и знал, как положено красиво ухаживать, но при этом сам никогда подобного не делал, и истрепанные общеизвестные жесты вроде цветов, комплиментов и свиданий со стихами казались насквозь фальшивыми. Особенно фальшиво, когда ты приводишь человека домой, как какую-то шлюху, и тыкаешь его в это лицом, а потом всеми этими ухаживаниями делаешь вид, что ничего не было, ничего страшного, дружище, с кем не бывает! Как исправить случившееся, Дан не знал. Но дни проходили за днями, а в груди все сильнее зудело, будто там разрасталось осиное гнездо, все более крупное, шумное, жалящее. Вечно так продолжаться не могло. Дан успел осознать и свою нелепую обиду за то, что Такума в тот вечер отдал предпочтение Тому с Рётой, а не ему, и ревность, и даже отпустить и то, и другое. У того, что Такуме было на него насрать, был единственный плюс — он не стал бы помнить гадости, что Дан ему наговорил, месяцами, и жить обидой, как сам он теперь жил чувством вины. Может, не сглупи Дан сразу — у него была бы возможность хоть прийти к нему с теми расписками да попросить прощения. Сказать что-то, покаяться в в глубинах своих подлости и низости. А он просто отправил расписки с посыльным, и даже когда тот спросил, не надо ли какой записки прибавить — еще на него наорал, чтобы не лез не в свое дело. Теперь же никакой «официальной» причины встречаться с Такумой не осталось. Время шло, идеальный (или хоть сколько-нибудь осмысленный) план так и не приходил в голову, а мир начинал казаться все серее и серее. Дан плюнул на все и в один день ближе к вечеру дошел до все той же, знакомой уже до постылости, конторы Уэда. Он предпочел бы встретиться с Такумой где-нибудь еще, но справедливо полагал, что приглашение к себе домой или в гостиницу тот может понять превратно, а вести серьезные разговоры где-нибудь на улице — совсем дурная идея. К тому же была некая закономерность в том, чтобы каяться в совершенном там же, где все началось — когда он настаивал перед Уэда на том, чтобы Такума к ним пришел. Стучать не стал, побоявшись, что Такума захлопнет перед ним дверь. Зашел, благо было не заперто, и сразу прошел к той комнате, в которой говорил с Уэда. Такума поднял голову на звук шагов и замер, уставившись на Дана так, будто глазам своим не верил. Он сидел за столом и что-то писал до того, как Дан вошел, и до сих пор держал в руке кисть. На нем был светлый серо-голубой халат, волосы убраны в скромную прическу без лишних украшений. Глаза широко распахнуты, на бледном лице румянец. В голове у Дана зашумело. Сколько раз за этот месяц он представлял, что снова будет обнимать его, что поцелует эти сжавшиеся в линию губы, заставляя раскрыться? Что услышит тихие, но оттого более желанные стоны. Такума встряхнулся, наклонился над столом в его сторону и зашипел заправской змеей: — Убирайся! Кисть выпала из его руки и покатилась по столу, пачкая его тушью. «Добрый день, господин Уэда», — собирался сказать Дан, — «я пришел принести вам свои глубочайшие извинения». После такого начала говорить это стало глупо. Дан поднял с пола кисть, со стуком положил на стол. — Я уйду, — сказал он, — но сначала ты меня выслушаешь. — А что, ты в прошлый раз еще чего-то не договорил? — Такума прищурился, не глядя подгреб к себе кисть и сжал в руке, как кинжал, будто примерялся загнать ее Дану в глаз. Тот обошел стол и сел рядом с Такумой. — Я в тот раз, наоборот, много лишнего наговорил, — через силу признал Дан. — «Много лишнего»? — переспросил Такума. — Это что же? И что из сказанного тогда ты лишним не считаешь, позволь узнать? — Например, то, что мне не нужна пилюля, чтобы тебя хотеть, абсолютная правда, — припомнил Дан. Возможно, лучше было привести другой пример, но Дан не мог вспомнить ничего, кроме высказанных им гадостей, в душе надеясь, что его просто подводит память. Судя по лицу Такумы, память Дана не подводила, да и тот сам на нее не жаловался. Такума выдохнул какой-то нервный звук, не то кашлянул, не то засмеялся. Поднялся. — Уходи, пожалуйста, — почти спокойным тоном произнес он. — Да я вообще-то извиниться пришел, — Дан тоже встал, чтобы не смотреть на него снизу-вверх. — Тысячу раз уже пожалел обо всем, знаешь, совесть покоя не дает… — Совесть? — каким-то неимоверным образом прошипел всеми звуками слова Такума. — А мне кажется, тебе не совесть покоя не дает, а… Он сжал губы и так стрельнул взглядом ниже пояса Дана, что тот инстинктивно прикрыл пах ладонями — как бы яйца не оторвали. — Нет, ну… — не нашел сразу слов Дан. — Это тоже, конечно. Как ни крути, нам ведь хорошо было… — Нам? — сипло переспросил Такума. Дан вдруг отчетливо вспомнил, что оставил его возбужденным и сбежал, не доведя до пика. — Мне, — поправился он. — Но я готов возместить. Сколько угодно раз. — И как ты собрался это возмещать? В прищуре Такумы Дану почудилось что-то прямо нехорошее, и он ляпнул, не подбирая слов: — Удовольствием. Твоим. Если позволишь. — А, ты будешь возмещать, а остальным в это время снова будет хорошо? До Дана вдруг дошло, что в его «нам» Такума увидел не тот смысл, что он вкладывал. — Слушай, — Дан выставил перед собой обе руки. — Погоди. Давай сначала. Я ужасно виноват, что потребовал от тебя расплачиваться таким образом. И когда ты к нам пришел, я вел себя не очень, за это тоже прости. Такума слушал внимательно. Судорожно сжатые до того в кулаки пальцы немного расслабились. — Я с той самой ночи все о тебе думал, — воодушевленно продолжил Дан. — Вспоминал. Так что, может быть, мы с тобой… я с тобой! — вовремя спохватился он. — Как-нибудь еще вместе вечер проведем? — Ты что же, решил, — Такума выплевывал слово за словом, как ругательства, — что я тебя теперь каждую ночь развлекать буду? — Почему же сразу каждую… — сказал Дан. Вот тут-то ему и прилетело по роже. Такума набросился на него так, будто хотел избить до полусмерти, но когда после пары ударов не встретил сопротивления, то остановился, тяжело дыша. — Убирайся, — выдохнул он, отшатнувшись от Дана, будто боялся, что убьет ненароком. — Ненавижу тебя. Ненавижу! Дан кулаком утер кровь с разбитой губы. Языком пощупал зубы. Заслужил, конечно, но было больно. И лицу, и в груди давило так, что сложно было вдохнуть, хотя туда Такума вроде не бил. — Что стоишь? — тот шагнул к нему, и Дан закрыл глаза, готовясь получить еще, но Такума не ударил, а схватил за грудки и толкнул к двери. — Проваливай. Можно было бы извиниться еще раз. А потом еще, и еще — столько раз, сколько потребуется. Но Дану вдруг показалось, что сколько бы раз он ни повторял, сколько бы ни молил — Такума не простит. Ярость и боль в его глазах были так сильны, что страшно стало осознать себя самого их причиной. Дан наконец понял, что совершил не просто ошибку, а, возможно, ошибку неисправимую; и что с ней теперь придется жить всегда. Его извинения были жалкими каплями воды перед пожаром. Оставалось молча уйти и надеяться, что однажды этот огонь догорит. — Тому. Голос был вроде и знакомым, но очень и очень смутно. Тому отвернулся от прилавка с украшениями, из которых выбирал подарок тетушке, и увидел того, кого, пожалуй, ожидал меньше всего. — Эм… добрый день, — он на всякий случай вежливо и отстраненно поклонился, судорожно соображая, что стоит и не стоит говорить и как лучше себя вести. Чтобы, например, не заработать себе синяк под глаз. — Господин Такума? — осторожно попробовал он. По фамилии было бы еще официальнее — и безопаснее! — но ее Тому попросту забыл. Такума вдруг улыбнулся немного лукаво и покачал головой. — Такума? — снова попробовал Тому. — Очень, м, рад тебя видеть. — Поговорим? — предложил тот и жестом позвал за собой. Они вышли из лавки и немного прошлись по улице. — Я вчера погорячился и перегнул палку, — вдруг сказал Такума. — С Даном. Хотел извиниться, но не нашел сил сделать это лично. — А то вдруг придешь извиняться, врежешь снова и прибавишь поводов для новых извинений? — прыснул Тому. — Да брось. Врезал и ладно, я же знаю, какой Дан бывает. И представляю, почему ты это сделал. Мне иногда и самому хочется ему врезать! Он осторожно покосился на Такуму. Жгло какое-то любопытство, желание понять, что так зацепило в нем Дана — и это их злого, ироничного скептика Дана, для которого слово «романтика» всегда было ругательством! А тут нате вам — купальня у него, волосы распущенные из головы нейдут. Парень, что уж говорить, был красивым — но это Тому разглядел еще в прошлый раз, причем получше, чем мог бы теперь. Но сейчас что-то в нем изменилось по сравнению с тем разом: будто за этот месяц он повзрослел как минимум на пару лет. Его прямая осанка и размеренный, спокойный шаг, под который Тому сам не заметил, как подстроился, ничем не напоминали того мальчишку у них дома — нервного до злости, но испуганного. Разве что во взгляде сквозило все то же упрямство. — Да… — протянул Тому спустя некоторое время. — Слушай, как у тебя вообще дела? Такума бросил на него тяжелый взгляд и дернул уголком рта. — Достаточно хорошо, чтобы больше не просить в долг. Тому обезоруживающе улыбнулся. — Значит, теперь мне надеяться совсем не на что? Такума вскинул бровь, и Тому вдруг понял, что каким-то невероятным образом, в который не мог поверить, совершил ровно ту же ошибку, что Дан. Но почему-то ему кулак в рожу не прилетел. Наверное, Такума и правда пожалел о вчерашнем. Тому вдруг понял, что не видит на нем никаких следов драки — а ведь Дан отлично дрался и был, пожалуй, покрупнее Такумы. Так вот оно что! — Так Дан просто дал себя побить? — не долго думая, выпалил Тому. — А ты теперь мучаешься, что он и не сопротивлялся? Такума вздрогнул и уставился на него, округлив глаза. — Да брось! Дан же тот еще подлец, — Тому даже схватил его за рукав. — Да серьезно, я тысячу раз видел, как он разводил парней и девушек на то, чтобы уединиться. И чего только не играл! Думаешь, он раскаялся и признал твою правоту? Держи карман шире! Просто понял, что тебе надо показать, и это и изобразил. Правда вечером, с вином, он выглядел довольно искренним, но это Тому сообразил уже после того, как неосторожные слова сорвались с губ. — Ты правда так думаешь? — Такума нахмурился. — А может, он и был искренним, — пошел на попятную Тому. — Эм, мне-то откуда знать, да? В общем, знаешь, просто забудь про него. А потом демон дернул Тому за язык, и он произнес слова, которые после не мог себе объяснить: — Пошли со мной на свидание? В голове прозвучал голос Рёты «и понеслась душа в обитель блаженных». Этот парень делал с людьми что-то не то. Такума снова его не ударил. Но когда он, благообразный, с его идеальной прической, осанкой, халатом и всем видом юного воспитанного аристократа, открыл рот, из него послышалось такое грязное ругательство, что Тому развернулся на пятках и предпочел сбежать побыстрее и подальше от греха. Что бы этот грех ни значил! В один из вечеров на той же неделе Тому вернулся домой и увидел уже Рёту с подбитым глазом. И если от Дана такого еще можно было ожидать, то младший брат заставил его удивиться. И еще сильнее, когда Рёта повернулся в анфас, и Тому обнаружил, что подбиты у него оба глаза. — Боги и богини! — присвистнул он, разглядывая брата. Вблизи тот выглядел особенно живописно, сверкая всеми оттенками лилового на пол лица, будто надел маску в траурных цветах. — Ты с кем так подрался?! — Я не то чтобы подрался, — протянул Рёта, прижимая к глазу холодное блюдце. — Это меня слегка отметелили… — Кто посмел? — спросил Тому, готовясь немедленно идти давать сдачи. — Да вот, — выдохнул Рёта, — помнишь, как у нас тут Дан избитым пришел? — Ну? — протянул Тому, уже начиная догадываться, что последует за этим. — В общем… нашел я Такуму, — Рёта поставил на стол блюдце и прижал к синяку чашечку, поморщившись от боли. — Отвел его в сторонку и говорю: так мол и так, брат у меня, конечно, тот ещё говнюк, но полтора месяца тебя забыть не может, по вечерам пьет и даже трахаться с другими позабыл… — Так, — простонал Тому, не зная, смеяться или плакать. — А он? — Вот на «трахаться» мне в левый глаз и прилетело, — признался Рёта. — А в правый? — А в правый, когда я об этом Дану рассказал. Тому закрыл лицо ладонями. Он знал, что у них в семье все, выражаясь культурно — с придурью, а говоря точно — с ебанцой, но почему-то каждый раз удивлялся, обнаружив новые глубины. — И где он сейчас? — Бес его знает, — Рёта прижал к синяку очередную чашку и снова страдальчески сморщился. — Пьет поди где-то, что он еще делает-то в последнее время? — Крепко его приложило, — покачал головой Тому. На душе было скверно. Ситуация складывалась что ни есть странная, и хуже всего в ней было то, что совершенно непонятно, как из нее выгребать. — Ты помнишь, чтобы он раньше влюблялся? — через некоторое время спросил Рёта. — А он влюбился что ли? — Ну а с чего он себя ведет, как баран? — рассудительно отметил Рёта. — Так он всю жизнь баран, — фыркнул Тому. — Ему бы солдат по полигону гонять — вот тут он бы проявил себя, а с обычными людьми у него по жизни жопа. Даже закономерность какая-то прослеживается — почему с Такумой вдруг должно выбиваться? Как по мне — та же жопа, только с другого ракурса. — Должно же и у него быть что-то святое. — Было бы — он бы его под нас не подложил. Кстати, — Тому вдруг осенило, — а тебе не показалось, что он тогда как раз от того рычал, что с нами его делить не хотел? — Я на это еще тогда намекал, — буркнул Рёта. — Но вам же трахаться надо, вы ж как два кобеля. — О, — вдруг понял Тому, — так ты поэтому Такуму тогда трахать не стал? А Дан знает? — Я ему не говорил, — с мелочным удовольствием протянул Рёта. — И Такуму я брать не стал, потому что не козёл третьим на вчерашнего девственника лезть. А не из-за тонких чувств, в наличии которых у нашего брата я сильно сомневаюсь. Тому поразмышлял над этим немного и сказал: — Да нет, так, как с Такумой, он себя никогда ни с кем не вел. Что еще это может быть? — Ну хочешь, тоже к Такуме сходи, — раздраженно предложил Рёта. — Может после еще одного мордобоя из него, наконец, вся обида и выйдет. — Он помолчал немного. — А может и нет. Тому подумал еще немного и пришел к выводу, что к таким сомнительным методам не готов прибегнуть даже ради брата. Такума нашел его сам. То ли случайно, то ли нарочно, но не прошло и нескольких дней, как они столкнулись на одной из улиц, и Такума не только не перешел на другую сторону, но напротив, сам подошел к Тому. Первым его порывом было бежать. Особенно после того, как и Рёта испытал на себе тяжесть кулаков Такумы. Но это позорное желание Тому сумел задавить, надеясь, что его лицо не перекосилось, когда он сказал «доброе утро». Такума смотрел на него в ответ таким взглядом, будто сомневался, хочет ли дышать с ним одним воздухом. Потом вздохнул, кивнул своим мыслям и сказал: — Ты звал меня на свидание. Если еще хочешь, я согласен. — Меня Дан удавит, — брякнул Тому прежде, чем подумал — как всегда. Такума нахмурился. — Ну ладно-ладно, — Тому вовремя сообразил, что до встречи с Даном еще надо дожить, а удавить его могут прямо здесь и сейчас, и завещание составить не позволят. — Да, конечно, хочу! — с насквозь фальшивым энтузиазмом воскликнул он. Такума в свете последних событий стал напоминать красивое, но страшно ядовитое растение. С колючками. Любоваться можно, но трогать, нюхать и, хм, есть плоды категорически запрещено. — Хорошо, — Такума почему-то радостным не выглядел, будто в душе надеялся, что он откажется. — Я зайду за тобой в шесть. — Может, лучше я за тобой? — слабо предложил Тому, уже не решаясь сказать, что на сегодня у него были другие планы. Пожить, например. Такума тяжело вздохнул и поджал губы. — Будь готов в шесть, пожалуйста. Тому почесал под глазом и кивнул. — Может, он решил поиметь и нас в отместку? — предположил чуть позже Рёта, выслушав все жалобы и стенания Тому по поводу готовящегося вечером кошмара. — Ты думаешь? — оживился тот и даже привстал на постели, на которой предавался страданиям с вином. — Нет, — отрезал Рёта. — Я думаю, ему зачем-то понадобился повод к нам прийти. — Зачем? — Не знаю, — протянул тот. — И мне это не нравится. — Происходящее или что ты его не понимаешь? — Оба этих факта. А больше всего вопрос, куда нам деть Дана, чтобы они не столкнулись, когда Такума придет. — Так может, наоборот, пускай? — предложил Тому. — Довыяснят отношения и отпустит. Рёта вздохнул. — Ты веришь в благоразумие нашего брата? Вот и я нет. На свидание Тому собирали, как на войну. Рёта выдал ему свой новый халат, прибрал его короткие волосы каким-то хитрым образом так, что они стали напоминать приличную прическу; так достойно — и скучно! — ранее Тому никогда еще не выглядел, даже на похоронах. Еще и халат был светло-сиреневый. — Ну и урода ты из меня сделал! — даже немножко восхитился он, поглядев на себя в зеркало. — Еще не хватало, чтобы ты Такуму соблазнял, — буркнул Рёта. — Да и вообще, не для того он это свидание затеял, как пить дать. Дан, к их удаче, после обеда ушел куда-то и больше дома не показывался. Тому только радовался, а вот Рёта хмурился и предрекал, что «этот поганец» обязательно явится в самый неподходящий момент. Такума пришел ровно в шесть. Тому вышел ему навстречу — и ахнул. Тот был таким красивым, что дыхание перехватывало: в белом верхнем халате, расшитым серебряной нитью, с серебряными же шпильками, украшенными жемчугом, в волосах. Все пряди были пристойно собраны в прическу, но при этом так, чтобы красиво обрамлять лицо. Тому подумал, что даже хорошо, что не прихорашивался — можно хоть перед собой сделать вид, что всего лишь и не старался соответствовать. Такума тоже оглядел его с головы до ног, а потом вдруг едва заметно улыбнулся: — Не думал, что встреча со мной — настолько мрачное событие. — А я просто люблю фиолетовый! — отважно соврал Тому. — Пригласишь войти? — Такума перевел взгляд на дом позади него. Тому растерялся, а потом подумал, что Рёта-то был прав! — Может сразу куда-нибудь пойдем? — предложил он, гадая, куда вообще Такуму теперь вести, такого разодетого. Уж не в кабак точно! — Что, даже чаю не предложишь? — совсем откровенно напросился тот. Тому сдался, кивнул и первым зашел внутрь. Рёта высунулся навстречу из кухни: — Чего это ты вер… о, — он увидел Такуму и тоже на мгновение лишился дара речи. — Добрый вечер, — справился он с собой. — Я пойду чайник поставлю, — отыскал путь к отступлению Тому и сбежал. Рёта хотел пригласить Такуму присаживаться, но еще раз оглядел его белоснежный халат без единой складки и так и не решился, не сумев вспомнить, когда в их доме в последний раз подметали полы. Тот сам подошел и опустился на колени на циновку перед столиком. Подумать только — не так давно он сидел там же, но робел тогда он, а не Рёта. Тому же спрятался на кухне и приходить на помощь не собирался. Они с Даном частенько говорили, что он, Рёта, самый умный из трех братьев, но наставники отчего-то не учили, как вести себя с агрессивно настроенным парнем, в которого влюблен твой брат. — Весна в этом году выдалась дождливая, так мало ясных дней, чтобы полюбоваться цветущими деревьями, — произнес Такума. Рёта с облегчением присел за стол напротив него и уже заготовил ответную вежливую фразу, но тут перед домом послышался смех, голоса, а потом входная дверь распахнулась, явив на пороге Дана с каким-то парнем в обнимку. Рёта обреченно прикрыл глаза. Он и так успел разглядеть и яркий халат на незнакомце, и легкомысленную прическу, а главное — краску вокруг глаз и на губах. — А вот и чай! — появился с подносом Тому. Незнакомец посмотрел на него, потом на чайник. — Что, возбуждающий? — вдруг спросил он и повернулся к Дану: — Ты не говорил, что будет кто-то еще. Плати тогда за каждого, или я уйду. — Договорились, — не моргнув глазом ответил Дан. — Но вон с тем красавчиком в белом будь особенно любезен, ладно? — Мог и не просить, — с улыбкой протянул его спутник. Рёта сначала задохнулся от возмущения — он даже от Дана такого идиотизма не ждал, — а потом увидел, как тот хватается за косяк, и понял, что он еще и в хлам пьян. Такума молчал, словно его парализовало при виде Дана, и только кривая ухмылка исказила его лицо. Что-то особенно пугающее было в его взгляде, и Рёта вдруг подумал, что вот с таким лицом, наверное, люди и убивают людей. — Ча… — голос Тому дал петуха. — Чайку? — Не стоит, — Такума встал и элегантным жестом отряхнул халат, словно на него успело что-то налипнуть за те несколько минут, что он сидел на циновке. — Мне совершенно незачем здесь задерживаться. — А чего это? — Дан ввалился через порог и уставился на него в упор. — Можешь задержаться и врезать мне еще разок. Ты не ради этого ли пришел? Давай, отведи душу! Он подался к Такуме, подставляя щеку. Тот шарахнулся и чуть не сбил с ног Тому. — Унесу-ка я этот чай от греха подальше! — нашел повод сбежать тот. — Да грех еще и не начался! — крикнул ему в спину Дан и снова повернулся к Такуме. — Н-ну? — Я пришел не к тебе, — резко ответил Такума. — Тому позвал меня на свидание. — На свидание, — повторил Дан и задумчиво посмотрел на дверь, за которой укрылся Тому. — И чего не трахаетесь? Такума сжал губы в тонкую полоску. — А, я вспомнил! — Дан торжествующе ткнул в его сторону пальцем. — Это грязно и мерзко! Или грязно и мерзко тебе только со мной, а с этими двумя, — он указал на Рёту и на дверь кухни, — было нормально? И ты за продолжением пришел? Принарядился-то как, ну прямо аристократ. Только, знаешь, без всех этих цацок ты лучше всего. Ничто так не идёт хорошенькому парню, как нагота. И член на милое личико. Такума слушал его с таким видом, будто с ним заговорило нечто отвратительное и по определению неразумное — мокрица там, или слизень. — Ты пьян. — Да, я пьян! И уж я-то, когда пьян, точно весел и распутен, — заявил Дан, вдруг обнимая приведенного проститута. Тот опустил ладонь ему на грудь, и Рёте на мгновение почудилось, что Такума сейчас бросится и укусит его, так его перекосило. — Что так смотришь, хочешь, тебя тоже обниму? Дан шагнул к нему и за пояс притянул к себе. — Иди-ка ко мне! Такума уперся руками ему в грудь. — Ты мерзок, — процедил он. — А ты — ханжа, — выдохнул ему в лицо Дан. — Даже не потискаться с тобой. Он сжал ягодицу Такумы через халат, и тот только что не заклокотал в ответ. Рёта понял, что сейчас он снова врежет Дану. — Это… — он вклинился между ними, крикнул: — Тому! Тут тебя Такума дожидается, свидание, ты не забыл? — Вот как ты мог, — обратился Дан, сам отталкивая Такуму. — С моим братом. — Как. Я. Мог? — выдавил Такума. В этот момент Тому наконец-то высунул нос из укрытия. Он схватил Такуму обеими руками за рукав. — Давай-ка мы лучше уйдём, ладно? Пожалуйста, мы тут явно не к месту. — Да, — тот обвел взглядом комнату. — Ты прав. Он ещё раз взглянул на Дана, с его губ сорвался горький смешок, а потом он вылетел из дома, словно за ним гнались демоны. Такума взял от дома такой старт, что Тому едва за ним успевал — и то лишь потому, что тот волок его за собой за руку. А как только выпустил, Тому нарочно отстал и тащился следом, чтобы не дай боги и богини не догнать и не взглянуть ему в лицо. Просто молча слинять было страшновато, да и грубо: все-таки какое-никакое, а у них тут было свидание. А ещё Дан снова повел себя как мудак — то бишь, как типичный Дан, — и напортачил. Тому успел услышать, как Рёта так и сказал Дану: — Ты, идиот, снова напортачил. Хорошо сказал. Справедливо! Тому тяжело вздохнул. Такума был красивым даже со спины, так что хоть в этом свидание проходило не так уж и плохо. Они дошли до моста. Такума остановился посредине и уперся руками в перила. Место было живописное, ничего не скажешь. Если утопиться, то потом каждый, кто будет приходить сюда, сможет говорить: «в таком месте такому красивому юноше и покоиться». Тому потоптался рядом, готовясь его ловить, если что, а потом предложил: — Пошли хоть выпьем, а? Такума вскинулся. Смотрел он, как разбуженная в полдень сова — и очень этим фактом разозленная. Но потом проморгался, тряхнул головой и ответил: — А пошли. Тут мой дом недалеко. И отец сегодня вечером по делам уедет. Никто нам не помешает. Тому постеснялся спросить, чему именно, но втайне надеялся на лучшее. Не зря же он вот наряжался так плохо — эти сиреневые тряпки точно надо поскорее снять! Да и белые с Такумы, чтобы красотой так нагло не слепил. К несчастью, мечтам не суждено было сбыться. «Если с утра не задалось — к обеду не жди», — любил повторять отец. У Тому не задавалось обычно с утра и до ночи. Даже когда они с Такумой приговорили четыре бутылки вина на двоих, все равно все пошло куда-то не туда. Из более-менее отчетливого Тому помнил, что Такума все спрашивал, неужели шлюха лучше него. Тому был изрядно пьян — впрочем, он и в трезвом состоянии не отличался особой ясностью ума, — и потому доказывал, что лучше него вообще никого нет. А потом они оказались в постели. И яснее ясного было только одно: назавтра Дан его точно убьет. Или оторвет причиндалы. Или сначала оторвет, а потом убьет. Но такая отдаленная сейчас перспектива — утро! Завтра! — не могла заставить его остановиться и не обнимать Такуму, или оторваться от его губ, или не гладить его везде, где доставали руки, и тянуться, куда пока не доставали. В ушах блаженно шумело от выпивки, комната временами шла кругом — может, оттого, что они с Такумой несколько раз перекатились по постели, пока обжимались. Сверху в конце концов оказался Тому: впрочем, пока это ни о чем еще не говорило. Выгодной позицией он пользоваться не стал, наоборот, развязал Такуме пояс и нырнул в штаны, доставая член. Не такой твердый, как хотелось бы, но у Тому был достаточно умелый рот, чтобы это исправить. Он склонился над пахом Такумы, уже примерился обхватить губами головку — и тут ему в лоб уперлась чужая ладонь. — Нет, остановись, — произнес тот. Тому боднул его руку. — Что-что ты сказал? Я, кажется, не расслышал. — Я серьезно, — сказал Такума. — Не стоит делать это вот так. Пьяными. — Почему нет? — удивился Тому. В его картине мира то были удовольствия одного порядка, идущие рука об руку: выпить, потрахаться, снова выпить. — Да ладно тебе, Такума, со мной хорошо, ты же знаешь. — Знаю, — согласился тот к тайному удовольствию Тому, который на самом деле очень хотел, чтобы его похвалили. — Ты ласковый и вообще… Но мне кажется, это недостаточная причина. Тому некоторое время пытался обдумать услышанное, но выпивка оказалась дрянной смазкой для мозгов, и они скрипели, скрипели, но справиться с задачей никак не могли. — А какая тогда достаточная причина? — спросил он. — Вроде как, ну… это же чисто потрахаться? Разве оно не всегда для удовольствия? Такума вздохнул. — Тому, иди спать в гостиную. Тому обиженно поджал губы. Потом ткнул в него пальцем. — Вы с Даном оба того… этого… — он подумал, подумал, и выдал наконец достаточно ёмкий эпитет: — Ебнутые. Потом забрал у Такумы одеяло, вышел и аккуратно-аккуратно задвинул за собой дверь. Из дома Такумы Тому сбежал ранним утром: проснулся оттого, что солнечный луч настойчиво лез в лицо, осознал, где находится, и понял, что в глаза Такуме посмотреть не сможет. Ладно бы один Дан повел себя, как идиот, так и он поступил не лучше: полез к Такуме, хоть до того и не собирался. Вдобавок, от выпитого накануне трещала голова. Тому представил, что сейчас Такума выйдет, вспомнит, что вчера было, выскажет, что о нем теперь думает, и понял, что этого не переживет. Денег на извозчика у него не нашлось и пришлось возвращаться домой пешком. За это время Тому осознал, что умереть дома у Такумы было еще не худшим вариантом, потому что у них дома ждал Дан. И если Тому хоть немного знал своего брата — а он знал! — тот тоже мучился сейчас похмельем. Не говоря уже о том, что он там чувствовал еще, если у него все-таки была совесть. Легкой смерти ждать не приходилось. Тому помялся на пороге. Огляделся, посмотрел на яркое солнце, слепящее чешущиеся глаза, на орущих, как угорелые, птиц, чей далеко не нежный щебет только ухудшал головную боль. Все эти признаки ужасного похмелья заставили его решить, что смерть от рук Дана не так уж мучительна, и переступить наконец порог родного дома. Но сначала он все-таки быстро распахнул дверь и крикнул, зажмурившись и прикрывая голову руками: — Мы не трахались! В его сторону ничего не полетело и не раздались никакие гневные вопли, только послышался незнакомый голос: — Сочувствую. Тому рискнул открыть глаза и опустить руки. Проморгался, пока глаза после яркого уличного света не привыкли к домашним потемкам, и увидел давешнюю шлюху, стоявшего не четвереньках у стола. Сзади над ним нависал Рёта и не иначе как сосредоточенно трудился, пока их не прервали. — А мы — да! — зачем-то решил просветить он Тому, хотя и так все было понятно. — А Дан где? — обреченно спросил тот. Рёта ткнулся лбом в плечо любовника, тот засмеялся. — Со вчера не видели, — глухо выдохнул брат. — М, — глубокомысленно протянул Тому. — А чем вчера кончилось, когда мы с Такумой ушли? Рёта вздохнул и, не слезая с любовника — но хоть и не двигаясь, — сообщил: — Да ничем особенным. Дан поорал немного, а потом нас бросил и сбежал куда-то. — А вы остались трахаться? — с безнадежным чувством спросил Тому. Ебнутыми в его семье были, похоже, все. Зря Такума сопротивляется — впишется, как родной! — Так ведь мне за всю ночь заплатили, — пояснил проститут. — А я честный. — И старательный, — подтвердил Рёта. — О! Ооо, сделай так еще… Тому закатил глаза и поспешил убраться в свою спальню. Его бы наверняка пригласили присоединиться, а он избежал смертей от рук Такумы и Дана не для того, чтобы умереть на шлюхе от похмелья.