Сложными путями

Дня через три, ближе к вечеру, когда Такума закрывал за собой контору отца, он заметил на другой стороне улицы Дана. Тот стоял и не прячась смотрел прямо на него. Между ними было ровно столько пространства, чтобы можно было окликнуть, но уже неудобно стало бы говорить. Такума подождал немного; Дан молчал и подойти не пытался. Но стоило отойти от конторы на несколько шагов, как осторожно двинулся следом. Так они и шли: Такума по одной стороне улицы, Дан, позади на полшага, по другой. Едва ли он хотел таким нехитрым способом выведать, где Такума живет — наверняка знал и так, но тот все равно всю дорогу вздрагивал каждый раз, как замечал его боковым зрением, а когда дошел до дома, с трудом удержался, чтобы не заскочить и не захлопнуть за собой дверь, а то и запереть на все засовы. Раньше, когда дела отца шли в гору, они жили в небольшом поместье на окраине. Тот дом был окружен садом и забором, не подойдешь, этот же — выходил дверьми прямо на тротуар. Такума осторожно подошел к окну. Дан немного постоял напротив, переминаясь с ноги на ногу, повздыхал — так, что со стороны видно было! — и ушел. Следующим вечером Такума заранее стал посматривать в окно конторы, удачно выходившее на нужную улицу, и увидел, когда Дан появился — аж за час до того времени, когда Такума обычно заканчивал. Видимо, не знал, уходит он каждый день в одно время или нет, и решил перестраховаться. Такума подождал, когда стемнеет, зажег лампу, а потом вышел на задний двор, перелез через забор и ушел задворками. Вернулся часа через два погасить лампу, и едва успел нырнуть в переулок: Дан стоял на том же месте и пялился на светящееся в ночной темноте окошко. Такума беззвучно выругался, сообразив, что перехитрил сам себя. Если пролезть через задний двор, погасить лампу и уйти также, Дан сообразит, что есть другой выход и назавтра уже его отыщет. Так и стояли: Дан, не сводящий глаз с окна, и Такума, раздраженно желающий его упрямству поскорее закончиться. Хватило того до полуночи — потом Дан перешел улицу и постучал в двери. Через минуту попытался открыть. Потом огляделся и подошел уже к окну явно с самыми преступными целями. Такума, едва не задремавший стоя, прислонившись к стене, не выдержал и направился к нему. — Какого беса ты творишь? Дан вздрогнул и уставился на него в растерянности. Посмотрел на окно. Снова на Такуму. — Паршивец, ты когда ушел? Такума одарил его презрительным взглядом. Вошел, погасил лампу. Дан его дождался, «проводил» до дома по другой стороне улицы, но на этот раз ушел сразу же, возмущенно печатая шаг. На третий раз Дан ждал с цветами. Такума покачал головой, увидев корзинку с белыми хризантемами. Подождал немного, но подходить Дан так и не стал. Когда добрались до дома, Такума зашел, постоял немного у двери и резко ее открыл. Дан замер, как раз наклонившись, чтобы поставить корзинку с цветами на порог. — Белые? Хризантемы? — спросил Такума. — Серьезно? — Рёта сказал, что красные цветы твои соседи не поймут, — признался Дан. — Я решил его послушать, не надо было? — Передай ему спасибо, что избавил меня от позорища. — Передам. — Дан поставил корзинку, выпрямился и как ни в чем не бывало спросил: — А почему ты ходил на свидание с Тому? Говорить «не твое дело» было слишком банально, поэтому Такума огрызнулся: — Переспать с ним хотел. — А чего не стал? — Он не захотел. — Очень смешно, — Дан ухмыльнулся. — Слушай, а почему ты из нас троих только на меня злишься? Даже как-то несправедливо, мы же втроем… Не договаривать на улице, что они с ним втроем делали, у него, по счастью, хватило ума. — Забыл, что ли, как себя вел со мной? — бросил Такума, глядя мимо него. — Только поэтому? — А ты думаешь, этого мало и у меня нет поводов злиться? — Нет-нет, — примирительно вскинул руки Дан, поймал очередной гневный взгляд и уточнил: — То бишь, есть-есть! Поводы. Просто я подумал, что, может быть, ты, как я тогда, тем сильнее злишься, чем больше… разочарован? Такума, конечно, не мог не понять, к чему он ведет, но пока, пожалуй, не был готов такое с ним обсуждать. И не был уверен, что когда-нибудь будет. — Очаровательно, значит, ты пришел рассказать, как я тебя разочаровал? — огрызнулся он. — Ты уже успел донести до меня эту мысль и раньше. Дан тяжело вздохнул, но попыток пооткровенничать не оставил. — Ты в прошлый раз сказал, что в тот вечер пришел ко мне. Вот я и хотел уточнить… Такума понял, что не сможет не то что ответить, но даже дослушать, и перебил: — Дан, что ж ты въедливый такой, не в душу, так в кишки и печень залезешь, как глист! — И в задницу, — прыснул тот, и Такума захлопнул дверь. Больше цветов Дан, по счастью, не приносил, и несчастная корзинка хирела на пороге несколько дней, пока ее не убрал мусорщик. А сам приходил каждый день, так что когда в один вечер Такума выглянул в окно и его не увидел, то без задней мысли вернулся к работе — решил, что ещё, должно быть, слишком рано. Спохватился только когда стемнело так, что сложно стало читать и писать. Снова выглянул в окно — Дана не было. В душе заскребло разочарование. Не то чтобы Такума так уж хотел его видеть или намеревался прощать, но когда за тобой так бегают — это, оказывается, страшно приятно. Он подождал ещё немного, пока уже совсем ничего не осталось, кроме как возвращаться домой. За утренним чаем отец взволнованно протянул ему записку. — Господин Кимура приглашает встретиться. — Что? — Такума схватил записку и вчитался. — Он же только вчера был в конторе и сказал, мол, умный моряк на дырявое судно не взойдёт. Ещё и домой зовёт. Домой — это значит, чтобы представить семье. Более очевидное приглашение к долгому сотрудничеству сложно даже представить. — Ты тоже пойдёшь, — безапелляционным тоном произнес отец. — И постарайся поменьше проявлять характер, у него дочка как раз твоего возраста. Такума закатил глаза, но потом кивнул. Жениться его пока не заставляли, а понравиться семье господина Кимуры было бы совсем не лишним. Дочке он понравился, и её матери, отцу и его мужу тоже. Все семейство Кимура вообще пребывало от них с отцом в бешеном восторге, словно они пообещали их озолотить. Уже провожая их через сад к выходу — лично! — господин Кимура сказал на прощание: — Вы простите, младший господин Уэда, что я вчера в столь резких выражениях сформулировал свой отказ. Некоторые размышления и добрый совет друга дали мне понять, как я заблуждался. — Какого друга? — напрягся Такума. — Вашего друга, — погладил бороду тот. — Господина Ватанабэ Дана. — Он вчера вечером пригласил меня выпить, и мы провели занимательную беседу о делах, об искусстве и людях. Такума сжал руки в кулаки. Ему вдруг захотелось что-нибудь разбить или кого-нибудь ударить. Кое-кого, вернее. Он не помнил, как распрощался с господином Кимурой, но очнулся, когда отец ухватил его за ворот халата сзади, как в детстве, когда он не слушался. — Куда это ты собрался? — спросил он и перехватил Такуму под руку. — Давай-ка не дури и проводи старика-отца до дома. Такума хоть и перерос его уже на полголовы, но телосложением отец отличался крепким, и ему не составило труда увлечь его за собой. До самого дома он молчал, и только когда закрыл за ними дверь, сказал: — Я все думал, почему этот ростовщик тогда без всяких выплат взял и прислал с посыльным расписку. Отложенную сумму не трогал, все ждал подвоха. Но, знаешь, в глубине души, наверное, уже тогда понял, что случилось-то. Такума сглотнул. — И к каким друзьям ты тогда ходил, — добил отец. — Тебе за меня стыдно? — решился посмотреть на него Такума. — Мне за тебя страшно, — не отвел взгляда отец. — Это он у нас в гостиной ночевал? Такума замер, сообразив, что отец все-таки видел Тому, и в ужасе замотал головой. — Нет. Нет, нет, нет! Это просто друг. Он… Перебрал и побоялся идти домой пьяным. Отец задумался и спросил снова: — А цветы тебе приносил? Такума кивнул. — Если ещё принесёт, примешь и ответ пошлёшь, — велел отец. Такума даже задохнулся. — Я же не говорю, что с согласием, — поймал тот его возмущенный взгляд. Потом взял его за плечи. — Не выставляй на посмешище опасных людей, сын. Ты понял? Такума опустил взгляд, потом снова медленно кивнул. — Хорошо, отец. Тот вдруг взял его лицо в обе ладони и поднял. — Не знаю, что тебе пришлось сделать и пережить, — сказал он. — Но этим ты нас спас. И я хочу, чтобы ты знал и помнил это, а не что-либо другое. А еще то, что я никогда не стану стыдить тебя за смелость и жертвенность ради семьи, я буду тобой гордиться. Такума не смог ничего сказать, потому что горло сдавило. Отец притянул его к себе. — Но больше никогда, — все также твёрдо сказал он, — никогда больше так не делай, ладно? Потому что за себя — за себя мне очень стыдно. Посыльный, который принес букет, в жизни не сталкивался с такой реакцией. Двое парней выскочили на крыльцо ему навстречу, а потом замерли, словно в корзинке как минимум притаилась змея. — Цветы для господина Ватанабэ, — тоже оробел посыльный. Мало ли, вдруг этот букет — тайный знак с объявлением войны между двумя равно уважаемыми семействами?! — Это Дану, — скорбно сказал тот, что был вроде бы помладше. — Может, нет? — без особой надежды спросил второй, не сводя взгляда с охапки нарциссов в корзинке. — А кому еще?! — первый посмотрел на него со скептицизмом. — Тебе, что ли? От городских шлюх с любовью? — С любовью бы красный пришел, — меланхолично отозвался тот и потянулся к приложенному к букету свиточку. — Можно? Показывать записки тем, кому они не предназначаются, было не положено, но посыльный решил, что тут особый случай, и кивнул. Парень проворно развернул свиточек, потом с еще более скорбным видом показал его второму. — Пиз… Плохо очень, — бросив взгляд на посыльного, выдохнул тот. — Может, Дану не показывать? — с безнадежным видом спросил первый, аккуратно сворачивая свиточек и всовывая его обратно меж бело-желтых цветов. — Чтобы он снова к нему пошел, и это ему уже в морду прилетело?! — Да, а так прилетит нам! — Нам-то за что?! — Он найдет! — парень с надеждой посмотрел на посыльного. — А может, вы подождете, когда брат придет, и вручите ему? Посыльный вдруг осознал, что его работа и опасна и трудна. — Никак не могу, господа! У меня еще дел невпроворот! — сказал он и, аккуратно поставив корзинку на крыльцо, припустил прочь, даже не взяв монетку за доставку. Такума открыл дверь, и на лице у него отразилось изумление. — Двоих сразу не побьешь, — заявил Рёта, но на всякий случай из-за спины Тому. Тот же постарался изобразить максимум обаяния, на которое только был способен: — Привет, Такума! Изумление на лице Такумы сменилось раздражением. Он переводил взгляд с одного на другого — явно не упустив корзинку в руках Тому — но впускать их в дом не спешил. — Чего пришли? — Вот, — Тому с поклоном протянул ему подношение. В украшенной цветами корзинке были орешки, чай и сладости. — Приглашаем тебя на ужин к нам в дом. Такума прищурился, не спеша принимать подарок. — Спать я с вами больше не собираюсь. — Мы этого и не просим, — заверил Рёта. — Ни с кем из вас троих, — уточнил Такума, но корзинку наконец взял. Тому расстроенно взглянул на Рёту, но тот пихнул его в плечо. — Ты для начала приходи, хорошо? Тому закивал: — Рёта приготовит утку и свинину с овощами и еще какие-то материковые блюда, все будет страшно вкусно. Вино откроем, посидим… Такума некоторое время еще рассматривал их обоих, явно сообразив, что без коварного умысла, стоящего за их радушным приглашением, не обошлось, но потом отчего-то все равно согласился: — Ладно, приду. Затею братьев с ужином Дан сразу посчитал глупой. Даже поддел Рёту, что, мол, уж от него-то ожидал чего-нибудь более замысловатого. — Я бы придумал, — бросил Рёта. — Но вам с Тому чем проще — тем лучше, меньше шансов, что все испортите. — Я тогда вообще ничего делать не буду, — огрызнулся Дан. — И точно ничего не испорчу. Настроение было поганое. Получив букет, он поначалу даже обрадовался. А потом прочитал записку. Тут еще Рёта пояснил про нарциссы. Если все связать и отбросить вежливые формулировки, выходило что-то вроде: забота твоя только тебе и нужна, чтобы самомнение потешить. Дан сначала разозлился, хотел даже пойти как обычно, встретить Такуму вечером и все высказать; да к вечеру злость куда-то ушла, оставив после себя опустошенность и безразличие. Запал поругаться прошел и забрал готовность объясняться, доказывать и упрашивать. Навязываться больше не хотелось, сколько ж можно собой пол у него под ногами протирать? Раз Такуме так смотреть на него противно — что ж, Дан не станет его больше мучить. Он забрал нарциссы к себе в комнату, смотрел на них всю ночь и пил. Утром пошел на службу. Заработался допоздна, разгребая дела, скопившиеся за время, пока он бегал по городу, как полоумный, хватаясь за краешек халата парня, которого от него тошнило. Вечером пошел сразу домой — хватит с него этой дури, вина, шлюх и кабаков. Да и влюбленности этой, будь она дважды проклята. Записку хотел выбросить или сжечь, потом решил, что будет перечитывать, если вдруг снова потянет Такуму увидеть. Вот когда Рёта про ужин заговорил, как раз кстати пришлась. Хотя перечитывать не пришлось, фразы и так всплывали перед глазами. — Делайте что хотите, — отмахнулся от братьев Дан. — Хоть снова трахайтесь. Я этого дерьма уже досыта наелся, и утки вашей не надо. Как назло, Рёта, пронырливый поганец, подгадал и выбрал день, когда у Дана не было ни дел на работе, ни встреч. До обеда он как-то еще сумел себя занять, потом изображать бурную деятельность стало тяжко — и потянуло, вопреки всему, домой. Там Рёта с помощником из слуг колдовал на кухне, а Тому руководил остальными, приводя в порядок дом, отдраивая полы, стены и, кажется, даже потолок. Это нервное возбуждение в воздухе вставало комом в груди, и Дан бесился, ходил по дому в исподнем, курил и ругался, пугая слуг. Обиднее всего — глупой, завистливой и детской обидой! — было оттого, что его за помощь Такума на хер послал, а к Тому с Рётой на вкусняшки подманился. Дан уже думал уйти — но вот еще, из собственного дома его так легко не выгнать! — Ты бы хоть оделся поприличнее, — укорил его Тому, расставляя по столу тарелочки с закусками — слуг они к тому времени отпустили. — Или хотя бы вообще оделся. Мы тут ради тебя из кожи вон лезем! Дан выдохнул в его сторону дым от трубки и показал непристойный жест. Зря он, что ли, нижний халат поизношеннее выбирал и два дня не брился? Раз уж ему этот ужин как заноза в заднице, то и Такуме пусть от одного его вида еда поперек горла встает. — Не хочешь переодеваться — иди на веранде кури, — не выдержал Рёта. — Столько порядок наводили, а теперь пепел твой кругом. Дан и сам уже видеть не мог это показное радушие, потому вышел на веранду и, разумеется, боги и богини именно в этот момент привели Такуму к их дому. Тот молча поднялся по ступенькам и смерил Дана задумчивым взглядом от немытой головы до босых ног. Сам-то он, конечно, и принарядился, и прическу уложил, и теперь все в нем так и кричало, что он пусть и не аристократ, но, по крайней мере, человек из приличной семьи. И к ним с их так себе происхождением отношения не имеет. Аж смотреть больно было. — Здравствуй, Дан, — сказал Такума ровным тоном. — Надеюсь, я пришел не слишком рано? — Тебя здесь, — Дан выдохнул дым и договорил, — всегда ждут. — Не похоже, — снова посмотрел на его босые ноги тот. — Я в хандре, — пояснил Дан и почесал колено. Такума сообразил, что штанов под халатом нет, и брови у него взлетели кверху. — У меня личная жизнь не удалась. — Проститутки в городе перевелись? — холодно спросил Такума. — Не встает на них, — серьезно ответил Дан. — А ты бы пилюлю попробовал, — посоветовал Такума. — Мне по любви хочется, — вздохнул Дан. Разговор выходил совершенно дурацким, но Такума вроде не собирался убегать, хоть и со вкусом хамил ему в лицо. Это внушало оптимизм. — А по любви не получается. Я уже и так и эдак… И ухаживать пытался, и добрые дела делать… Такума набрал воздуха в грудь, и Дан уже приготовился услышать гневную отповедь, но тот только выдохнул неожиданное: — Ты хоть понимаешь, что теперь я точно никаким образом быть с тобой не смогу? — Почему это? — опешил Дан. — Потому что все решат, что ты меня купил! Просил за меня, ещё, небось, денег дал. А про долг наш, думаешь, ты один знал? — И бес с ним, — подумав, бросил Дан. — Ты же и так не собирался, а так хоть ни к кому другому за долги не пойдёшь. — Ни к кому другому я бы и не пошёл, — отрезал Такума. — Почему тебе все по два раза повторять надо? Вот уж не дали боги и богини ума! — А ты чего злишься-то? — не выдержал Дан. — Радуйся, что я сам себя в угол загнал. — Так я ж с тобой вместе в этом углу! — прошипел Такума и зашел в дом. Дан догонять не побежал. Докурил, постоял, успокаиваясь. Что за бесовщина — вот вроде как лучше же хотел, несколько часов этого толстяка умасливал — и льстил, и за Такуму ручался, и даже пообещал убытки, буде они появятся, возместить. А в итоге опять все не так сделал и кругом виноват. Похоронное настроение за ужином не стало для Рёты сюрпризом. Нет, он, конечно, когда погнал Дана на веранду «курить» немного надеялся, что они столкнутся с Такумой, поговорят и тут же на месте все и решат — но надежда была слабой и неоправданной. Этим двоим явно нужно было больше времени — и, возможно, больше вина. Он толкнул Тому, который единственный уплетал за обе щеки, подкладывая себе то одного, то другого, и кивнул ему на бутылку с вином. Тот послушно разлил, но выпил снова он один. Такума из вежливости положил себе что-то на тарелку, но дальше сидел за столом с угрюмым видом. Рёта осторожно спросил: — Как торговля твоего отца? Тема было довольно скользкой, но не спросить вроде как тоже было бы грубо. Такума бросил взгляд на Дана, который сидел чернее тучи, ничего не ел и только курил не переставая. — Заботами некоторых процветает. Рёта обескураженно посмотрел на Дана. — Это я был мудак, потому что не помог вовремя, а теперь мудак, потому что помог, — пояснил тот. — Почему? — не понял Тому. — Помощь столь низкого человека не достойна быть связанной с добрый именем господина Такумы, — пробормотал тот. Рёта вздохнул и растолковал: — Сплетничать про них станут. Тому подождал ещё объяснений, но не дождался. — И что? — И то! — бросил Рёта. — Тяжело жить приличным человеком. — Лучше б ты меня мудаком назвал, — не выдержал этих объяснений Такума. — Не, на мудака ты не тянешь, — помотал головой Рёта и указал на Дана. — Вот образец. — Не образец, а эталон, — проворчал Тому. — Но вообще не понимаю я этого. — Так ты и не приличный человек, — напомнил ему Рёта. — Все, хватит, — вдруг поднялся с места Такума. — Прости, Дан. Я знаю, что ты многое для меня сделал и это было непросто. Я благодарен тебе за старания и ценю оказанную помощь, — с этим он отвесил ему поклон в пояс. — Прошу прощения за цветы — мне велел отправить их отец, и я был зол на него, вот в цветочной лавке бес за руку и дернул, — и поклонился снова. — Я повел себя грубо и недостойно. — А записку какой бес тебе на ухо нашептал? — тоже поднялся Дан. — Знаешь, злишься, так злись, а вот этой вытащенной клещами благодарности мне от тебя не надо. Такума посмотрел ему в лицо и кивнул. — Твоё дело, принимать её или нет. Пойду подышу, душно тут стало. С этим он вышел на веранду. Дан постоял немного и снова сел. Рёта дотянулся через стол и стукнул его по руке. — А ну за ним иди! — Вот ещё. — Дан поднёс трубку ко рту. — Я за ним неделю бегал, смотрел, запоминал, кто к ним ходит, справки наводил. И что? — И то, что вот он здесь, — Рёта ткнул пальцем в сторону веранды. — Дан, ты идиот? Сначала он тебя бил, потом ругался, теперь уже благодарит. Ты не видишь, что ли, что старания окупаются? Дан повертел в руках трубку и ничего не ответил. Рёта вздохнул и поднялся сам. — Тогда я пойду. — Удачи, — улыбнулся ему Тому. На веранде было прохладно и свежо, что особенно остро ощущалось после духоты комнаты, которую Дан все-таки провонял табаком, не расставаясь весь вечер с трубкой. Такума стоял, опираясь на перила, любовался садом, луной и казался абсолютно безмятежным. Рёта немного помедлил в дверях. С одной стороны, синяк на лице всегда может целитель поправить. С другой — получать его все равно больно. Но кто, если не он? На Дана точно надежды никакой, а Тому, того и гляди, сам к Такуме полезет — у него же вообще никаких берегов, намекни только, и он уже из штанов выпрыгивает. — Рёта, — вдруг сам позвал его Такума. Тот подошел и встал рядом. Обласканное лунным светом лицо Такумы было ужасно красивым — с этими его аккуратными, но не узкими губами, широко распахнутыми, словно в его родне затесался кто-то из иноземцев, глазами и четкими скулами. Все в этом лице было гармонично, все было именно таким, чтобы идеально подходить друг к другу; но выразительная мимика и легко появляющиеся на нем эмоции делали это совершенство живым, не позволяя ему стать скучным. В общем, легче легкого было понять, по чему Дан с ума сходит. Такума повернулся, посмотрел прямо на Рёту и спросил: — Можно я тебя поцелую? Под влиянием момента губы уже почти произнесли «да», но Рёта успел заставить их остановиться. — М, — неопределенно протянул он. — Пожалуйста, — заглядывая ему в глаза, попросил Такума. — Мне очень надо. — Дану вон тоже очень надо, может, вы как раз друг другу и поможете? — попробовал вернуть разговор к тому, зачем пришел, Рёта. — Ему нужно не то, что мне, — ответил Такума. Он придвинулся ближе и попытался незаметно зажать Рёту около перил, но тот вовремя просек его маневр и торопливо отошел на пару шагов. — Нет уж, — отрезал он. — Хватит с меня вас обоих. Мне еще дорого мое лицо, не ты, так Дан разукрасит, что к его мужику полез. — А я и не знал, что его. — Такума зло прищурился; в такие моменты было похоже, словно он примеряется, куда бы сподручнее загнать в жертву метательный нож. — Да целуйтесь, если хотите, — вдруг раздался голос Дана. Он стоял около приоткрытой двери с неизменной трубкой. — Давайте вы сами разберетесь меж собой? — Рёта внезапно потерял всякое желание играть в доброго брата и налаживать Дану личную жизнь. — Я же сказал, что не против, — повторил тот. — А я так тебе и поверил, — кивнул ему Рёта. — Да я знаю, что ты его трахал, — заухмылялся Дан. — Забыл? Целуй давай. — Я не хочу! — Рёта вдруг почувствовал себя загнанным в угол. Еще и Такума, стоило отвлечься, подкрался поближе и цепко схватил за рукав. — Ничего, ты ему немножко должен за тот раз, от поцелуя с тебя не убудет. Рёта с этим утверждением был полностью согласен, но не ожидал, что Дан, который сам Такуму к ним тогда и притащил, своей причудливой логикой придет к тем же выводам. — Я… — он пытался придумать хоть какой-то аргумент, любую причину отказаться, но в голову ничего не приходило. Такума развернул его к себе лицом, поймал за вторую руку повыше локтя. Его лицо медленно приближалось, и Рёта всерьез задумался о том, чтобы покричать себе на помощь Тому, но в последний момент Такума прыснул и со смехом ткнулся лбом Рёте в плечо. Дан посмотрел на них с этой своей типичной усмешечкой и выпустил струйку дыма вверх. — Рёта, прости, — Такума так и давился смехом. Он выпрямился и обеими руками провел по его плечам, поправляя халат. — Прости. Пошли выпьем? Рёта посмотрел на них по очереди, покачал головой. — Вы, — он указал пальцем сначала на Такуму, потом на Дана, снова покачал головой. — Вы… Он так и не договорил и ушел в дом. — А я всегда готов, — сказал Дан, поймав взгляд Такумы. — Целуй меня, куда захочешь. — Тебе обязательно постоянно тащить меня в постель? — со вздохом спросил тот. — Что значит «постоянно»? — возмутился Дан. — Две недели прошло. Я, знаешь ли, ни с кем другим все это время не был. — Ну и дурак, — ответил Такума. — Кто тебя просил? — Надо же доказать тебе, что я не ставлю выше тебя никого другого, — протянул Дан. — Да и зачем мне другие, когда никого нет лучше тебя? Такума промолчал. Дан снова поднес ко рту трубку. Дым от нее в вечерних сумерках казался сизо-сиреневым и густым, как клочок облака. — А ты с кем-то был, да? — спросил Дан. — Расскажи. Такума посмотрел ему в глаза. — Я тебе ничего не обещал. — Я таких обещаний и не потребую, — Дан отправил к небу еще одно дымное облачко. — Не собираюсь ничего тебе запрещать. В конце концов, чтобы тоже понять, что я лучший, надо же с кем-то сравнивать. — И что ты хочешь? — вздохнул Такума. — Рассказать тебе, с кем, как и когда? — Можно даже с грязными подробностями, я пока подрочу. Такума ничего не сказал и и прошел бы мимо, но когда толкнул Дана плечом, тот одной рукой ухватил его за халат. — Побудь со мной еще немного, — попросил он. — Зачем? — Мне с тобой хорошо. — Ругаться? — буркнул Такума. — И это тоже, — кивнул Дан. — Но мы разве ругались? Он бросил трубку на пол и схватил Такуму обеими руками, прижимая к двери. — Мне все с тобой хорошо, — зашептал он, прижавшись лбом к его лбу — Ругаться, просто смотреть на тебя, трахаться, стоять рядом, есть и пить, курить, дышать — жить мне рядом с тобой слаще, понимаешь? Он слышал, как сердце Такумы заколотилось от его близости, видел, каким стал его взгляд и как тот неосознанно приоткрыл рот в ожидании поцелуя. Дан не стал разочаровывать ни его, ни себя. — Ты же терпеть не мог все эти сантименты, — чуть позже напомнил Такума, отвернувшись совсем немного — так, чтобы разорвать поцелуй, но чтобы Дан все еще мог дотянуться и продолжить. — Я и сейчас. И тебя терпеть не могу. Наглый, непокорный, ханжеский мальчишка. У, ненавижу. — Я тебя сильнее. — Такума облизал губы. — Пошлый, грубый, лицемерный подонок. — Понимаю, почему у тебя до меня никого не было, — сказал Дан. — Никто и не польстился, а? Личико милое, но стоит рот открыть — и все в ужасе разбегаются. — Я удивлен, что на тебя до меня хоть кто-то польстился. — Так шлюхи же. — Дан поцеловал его в шею, а потом деловито подергал ворот халата, но пояс был затянут туго и забраться поглубже не было никакой возможности. — А еще я заставлял красивых мальчиков ублажать меня за долги. Дан замер. — Ты сказал «до меня». — Нет. — Такума замотал головой. — Сказал-сказал. — Тебе послышалось. — Сказал. — Дан легонько, нежно-нежно тронул его губы. Выдохнул: — Обожаю тебя. — Ты сказал, ненавидишь. — Но я же лицемер, что хочу, то и говорю. Впрочем, если тебе так нравится, то ладно. Моя ненависть уже буквально материализовалась, отвердела и подняла голову. Он поиграл бровями, с восторгом отмечая, какое брезгливо-возмущенное выражение проступает на лице Такумы. — Ее надо усмирить. Мою ненависть. Пошли в спальню? — Иди на хрен, — бросил Такума и попытался его отпихнуть. — Снимай штаны, — срезал Дан. Он видел, как трещит самообладание Такумы — это было как дрожь, пробегающая по поверхности озера после обвала в горах. Вот у него дернулся глаз, губы сжались в тонкую линию. А взгляд — о, взглядом можно было поджигать дрова! Такума резкими движениями оттолкнул руки Дана, потом — его самого и деревянным шагом, прямой, будто шест проглотил, направился в гостиную. Дан догнал его уже там. Налетел сзади, обнимая и прижимаясь лицом к его затылку. Такума двинул ему локтем — от удара Дан охнул, но рук не разжал. И принялся громко нашептывать Такуме на ухо: — Детка, да, давай, побей меня, накажи, я был очень-очень плохим. Рёта с Тому замерли за столом с чашечками в руках, и эта скульптурная композиция заставила Дана расхохотаться. Для Такумы его смех стал последней каплей: похоже, он решил, что Дан снова издевается. Вырвался, развернулся, но вместо того чтобы ударить, вцепился ему в волосы и дернул. Дан согнулся, глядя на него снизу вверх. Лицо Такумы побелело от ярости. — Хорошо, — выплюнул он. — Пошли. И за волосы потащил за собой. Дан рванулся, но потом понял, что тащат его в спальню, и почел за лучшее подчиниться. Там Такума толкнул его на так удачно не убранную с самого утра постель, рванул на нем пояс, но у него так дрожали от ярости руки, что узел никак не поддавался. Тогда он перевернул Дана на живот и по-простому задрал подол халата ему на плечи. Тот приподнялся на руки, но Такума уже прижимался сзади. Дан прикрыл глаза, слыша, как он возится за спиной, видимо, пытаясь справиться уже со своей одеждой. Дверь Такума задвинул плотно, лампу зажигать не стал, и разгоняемая только бледным светом из окна темнота оказалась ему дурным помощником. — Детка, если ты не используешь масло, выйдет грязно, — вполголоса проговорил Дан. — Кроваво. Не думаю, что тебе понравится. — Заткнись. — Такума замер, все также тесно прижимаясь к нему. Его колотило, как в лихорадке, дыхание обжигало Дану затылок, а еще Такума был очень-очень заведен. Дан потерся об него задницей и услышал полувздох-полувсхлип. Такума вдруг обнял его поперек живота и вместе с тем навалился на него всем весом, так что он едва удержался на руках. Дан двинулся снова, легонько обтираясь об упирающийся сзади стояк. — Где там твой член? Или ты хочешь кончить в штаны? Такума издал сдавленный смешок. Поднялся с него, и Дан воспользовался заминкой, чтобы зажечь лампу. Потом обернулся и увидел, как он снимает халаты, потом штаны, оставаясь совсем обнаженным. — Масло там поищи, на полочке около вазы. — Удивлен, что в твоей комнате такое есть, — пробормотал Такума. — Масло? Ещё бы ему не быть. — Ваза. — Такума присел позади него на пятки. — Дан, я… — Дай мне, — понял тот. — Ханжа. А в вазе я расписки храню. Такума отдал ему масло. Дан снова взглянул на его член. Такума был заведён до крайности — долго не вытерпит. А стоило бы подготовиться получше, ох, стоило бы… и чего он только сам себя заранее не растянул, думал ведь о таком. — Дан, а можно… — Такума подавился словами, но на этот раз Дан не сумел догадаться, чего он хочет, и молча ждал продолжения. — Может, ты пока в рот возьмёшь? Пожалуйста. Дан вдруг понял, что щекам стало тепло. Давненько он не краснел, лет с двенадцати. Но было нечто очень горячее и волнующее не в самой даже откровенной просьбе, а в тоне Такумы, в этом его негромком, гипнотически-молящем пожалуйста. — Я много грязных вещей делал, но вот с двух сторон принимать еще не приходилось, — ответил Дан. — Давай ты пока сам себе подрочишь? Такума молчал так долго, что Дан принял это за согласие. Смазал пальцы, растер масло между ягодиц, и тут услышал: — Даан? Хриплым, задыхающимся, возбужденным голосом — таким, словно Такума готов был вот-вот рассыпаться на части, если он ничего не сделает. — Да блядь. — Дан едва успел втолкнуть в себя один палец. — Иди сюда. Два раза звать не пришлось. Он моргнул только — а перед ним уже покачивался член. Такума приподнял его лицо за подбородок, нежно погладил щеку, а другой рукой придержал член и ткнулся головкой в губы. Дан послушно открыл рот, но Такума не спешил принять такое щедрое приглашение. Легонько потерся об губы, потом прижал ствол к щеке. — Тебе нравится? — вдруг охрипнув, спросил Дан. — Твой член просто обязан охрененно смотреться на моем лице. Такума потерся снова, влажная головка проехалась под глазом, и Дан на всякий случай зажмурился. Но успел увидеть, как Такума, поганец, опять кусает губу, чтоб не дай боги и богини лишнего звука не издать. — Давай тогда сам, ладно? — не открывая глаз, сказал Дан. — Вот мой рот, весь в твоём распоряжении, а я пока займусь делом. Он вставил в себя палец до конца, но тесно было пока даже с одним. Его вдруг окатило горячей волной от мысли о том, какой он узкий, как Такума будет проталкиваться в него, растягивать и заполнять своим членом. Эта картинка только вспыхнула перед глазами, мысль стукнулась в голову, а губы уже произносили очередные похабные слова: — Детка, дождаться не могу, когда ты меня натянешь. Такума всхлипнул и жалобно сдвинул брови, будто от боли, а потом толкнулся, наконец, ему в рот. Пока осторожно, одной только головкой. Дан облизал ее и сам подался навстречу. Такума не дался, качнул бедрами назад. Если бы Дан мог, он бы сам схватил его за задницу и привлек к себе, чтобы член въехал, как надо. Если бы Дан мог, он хоть подрочил бы себе. Ему остро не хватало еще пары рук; все-таки в близости втроем-вчетвером были свои преимущества. Дан снова поймал губами головку члена, чуть повернул голову, принимая за щеку. Но только отвлекся на пальцы — он поспешил добавить второй, и сзади тянуло и саднило от каждого движения внутри, — Такума снова выскользнул из его рта. — Да хорош манерничать, — уже раздраженно бросил Дан. — Вставь как следует, ну. Такума шлепнул его членом по щеке и застонал. — Блядь, как же ты бесишь, — с таким страданием в голосе выдавил он, что Дану даже стало немножко стыдно. — Да я боюсь спустить, если «как следует» вставлю. В висках застучало. Дан вдруг понял, что, пусть и легкая, щетина на его щеках не сделает прикосновения к члену приятнее, а Такума так и обтирался об него… Одновременно делая происходящее пошлее и сам мешая себе излиться — да мальчик начинает толково разбираться во всякого рода извращениях. Дан снова обхватил губами головку члена, с нажимом лизнул. Такума застонал и так подался вперед, что прогнулся в спине. Волосы сжали его пальцы — он удержал Дана, хотя тот едва не подавился на резком толчке, но стоило чуть приспособиться, оттолкнул его голову от себя. Он стоял, тяжело дыша, голый, с торчащим членом, твердыми, как горошины, сосками и смотрел на Дана похотливым взглядом, от которого из того словно позвоночник вынули, а тело будто расплавилось, став податливым и скользким от испарины. Дан прикрыл глаза, досчитал про себя до десяти, потом обратно. Понял, что от этих процедур мозгов в его черепушке не прибавится, и сказал, зная, что скоро об этом пожалеет: — Давай, уже можно. Такума, вместо того чтобы пристроиться сзади, присел на корточки, обеими руками обнял его лицо и поцеловал в губы. Потом за плечи потянул к себе. Дан не понял, но поддался — не мог не, Такума уже давно обрел над ним такую власть, что мог вертеть им, как вздумается; что и делал. Такума усадил его к себе на колени, выцеловал ему шею и ключицы, обеими ладонями оглаживая спину и ягодицы. Дан держался за его плечи, позволив себе расслабиться под лаской. Пусть делает, что хочет: целует, бьет, гладит, трахает или кусает. Но Такуме удалось его удивить. — Что ты… — задохнулся Дан, когда в него вошли два скользких пальца. Он даже не заметил, когда Такума взял масло. Тот поцеловал его сосок и протянул: — Так и знал, что ты соврал. — Он поцеловал Дана под челюстью, осторожно двигая в нем пальцами. — Вот зачем? Сам же сказал — мне не понравится слишком грязно и кроваво. Такума заглянул ему в лицо, и Дан самым банальным и сентиментальным образом провалился в его темные глаза, которые пили его душу глоток за глотком. — Мне не понравится, если тебе будет больно, — шепнул ему в губы Такума. — Мне не понравится, если не понравится тебе. — Мне все понравится, — заверил Дан. — Даже если ты меня ручкой от метлы выебешь… Такума издал глухое грудное рычание, но пальцев из него не вынул. — Я об тебя ее сломаю когда-нибудь, — пообещал он. — Это тоже можно, — как оказалось, нести ахинею без конца и не пропуская ее через мозг в их семье умел не только Тому. — Нет, правда, если ты мне не вставишь, я же кончу от пальцев… — Кончишь — раком тебя поставлю, — прошипел Такума. — Я твои уроки неплохо помню. Дан уронил голову ему на плечо. — Я согласен. Только ты тогда уж все повторяй. Слабо меня вылизать, а? Такума замер и попытался его оттолкнуть свободной рукой. Дан понял, что сейчас снова все испортит, и вцепился в его плечи. — Не-не-не, не надо никого вылизывать! Сразу вставь и хватит с меня, что я, неженка что ли, чтобы меня вылизывать?!.. Такума снова зарычал. Дан прижался крепче, стискивая его и руками и ногами. — Ну нет, решил трахать, так трахай, поздно сбегать! Твердый, как палка, член Такумы яснее ясного говорил, что хрен он куда сбежит. Дан с энтузиазмом потерся об него, заодно втираясь своим членом в живот Такумы, чтобы показать, как сильно он его хочет. В этом прекрасном плане соблазнения был только один изъян: Дан не учел, что Такума в самом деле возбужден до предела. Как-то привык иметь дело с парнями поопытнее и позабыл, что выдержка — не самая сильная сторона тех, кто только познает радости постельных утех. Особенно такие яркие! Когда Дан потерся об него, Такума протяжно застонал и принялся толчками горячо выплескиваться ему на живот. И вдобавок еще так прижал к себе и так глубоко запихнул в него пальцы, что Дан сам не заметил, как ухнул за ним с этого обрыва. Наслаждение было почти мучительно прекрасным, Дан на время ослеп и оглох, чувствуя только собственное рвущееся из груди сердце. Потом спрятал лицо в изгибе шеи Такумы. — Можешь не верить, но у меня правда ни с кем такого не было. — Прости, — брякнул тот. Похоже, не слишком хорошо еще соображал. Дан рассмеялся. — За что, дурак? — он поднял голову и заглянул Такуме в глаза. Взял его лицо в ладони, погладил щеки, скулы, брови. — Да, но пальцы пока все-таки вытащи, ладно? — Ох, извини, — Такума сделался таким смущенным и виноватым, словно он только что над ним самым грязным образом надругался. Ручкой от метлы, ага. — Да за что? — изумился Дан. Он скинул свой до сих пор болтавшийся на плечах халат и обтер им себе и Такуме животы. И пальцы ему тоже, которые тот все-таки вынул, так и не объяснив, за что извинялся. Потом положил его рядом — надеялся, что еще пригодится утереться! — и снова обнял Такуму. Тот молчал. — Ждешь, когда я еще что-нибудь грязное скажу? — спросил Дан. Такума промычал что-то согласное и прижался щекой к его плечу, устраиваясь поудобнее в объятиях. Дан разобрал только «солдафон». — Ну, это лучше, чем «мудак», да? — Как сказать… Может, лучше было бы, если бы ты в армии остался. — Зато Рёта может учиться — глядишь, чиновником станет, — а Тому дурака валять. Да и мы б тогда не встретились, — сказал Дан. Потом сообразил: — Повезло бы тебе. Такума фыркнул и признался: — Отец говорит, мой характер только в армии исправили бы. Дан честно пытался удержаться, но оно все равно вырвалось: — Да упаси боги и богини! Он хочет, чтобы из-за тебя целый гарнизон умом тронулся?! Такума глубоко вдохнул, явно готовясь ответить очередной колкостью, а потом неожиданно выдохнул — четко и по складам: — Выебу. В некоторых вещах он учился у лучших. — Давай! — обрадовался Дан. — Мне самому себя растягивать продолжить или не побрезгуешь уже испачкать пальчики? — Ты еще метлу снова предложи! — взвился Такума. — Понял, сам. Тот покусал губы и мотнул головой. — Нет? — переспросил Дан. — Сделаешь это для меня? — он прижался к Такуме теснее, мазнул губами по его виску, скуле, щеке. — Как ты хочешь? Могу снова на четвереньки встать, или лечь на спину, или еще на бок… Такума молча потянул его на себя, падая на спину сам и укладывая его сверху. Одной рукой погладил по лопаткам, другой потянулся к заднице. Было не очень удобно и пальцы входили не глубоко, но больше пока и не надо было. Дан навис над Такумой, наконец-то уверенный, что ему не откусят ничего важного — ухо хотя бы! — за нежности. Погладил его еще по щеке, поцеловал лоб, переносицу, осторожно прихватил зубами кончик носа. Такума отвернулся, снова фыркнув. Дан коварно воспользовался моментом и дунул ему в ухо. Такума, не иначе в отместку, порезче затолкал в него пальцы. — Ооо, ты поосторожнее там! — предупредил Дан. — Знаешь ли, ты первый, кому я даю зайти с тыла. — А как же палка от метлы? — саркастично спросил Такума. — А ты у нас метлу видел? — уточнил Дан, ловя его губы. Такума ответил на поцелуй охотно, позволяя скользнуть языком в рот и сам вылизывая его в ответ. Пальцы двигались внутри осторожно и вместе с тем уверенно, не останавливаясь. — Кто тебя этому научил? — не утерпел Дан. Такума открыл глаза, которые до того успел закрыть в поцелуе и посмотрел непонимающе. — Скажи, что я? — попросил Дан, вдруг оробев. — Что? — растерянно выдохнул Такума. — Ну, пальцы… — Дан уже сам пожалел, что спросил. — Скажи, что это я так тебе запомнился. Или хоть соври. Потому что если это Тому или Рёта тебя учили, я их убью, честное слово. — Да ты, ты, — Такума снова закрыл глаза. Облизал губы и тихо добавил: — А с Рётой у меня вообще не было. Он душно покраснел, но продолжил: — То есть, было, конечно… Но без пальцев и… ты понимаешь. — Он тебя не брал? — удивленно спросил Дан. Такума кивнул. — Может, это неважно или ты вообще знать этого не хотел, — нервно проговорил он. — Но я подумал, надо сказать. Дан прижался щекой к его щеке. — Я не спрашивал, потому что винил себя себя за то, что ушел тогда. Я не должен был уходить. Такума кивнул и не стал врать, что все в порядке. Он этого даже стало легче — Дан не ждал, что он сможет запросто все простить, и не поверил бы. По крайней мере, Такума не отгораживался от него ложью. Но момент надо было спасать. — Тогда я тоже признаюсь, — Дан приподнялся, опираясь на локоть, чтобы заглянуть Такуме в лицо. Дождался, когда тот опять откроет глаза и посмотрит на него. — У меня с Рётой тоже ничего не было. — Дурак, — Такума снова зажмурился. — И шутки у тебя дурацкие. — И пошлые, — добавил Дан. — Добавь третий палец, м? Такума послушался. Он был осторожным, нежным и внимательным — и Дан надеялся, что тоже был с ним таким в тот вечер, но дальше расспрашивать не решился. Он не хотел сейчас погружаться в воспоминания, наоборот, хотел насладиться каждым моментом настоящего. Он все-таки перевернулся на спину и утянул Такуму на себя. — Так удобнее, — пояснил он. И счел нужным добавить: — А еще мне страшно нравится чувствовать твой вес. Это как еще одно ощущение — есть прикосновения там, запахи, звуки… А это как чувство реальности — объем и вес твоего тела на мне. Я сразу понимаю, что ты не моя фантазия. — Вот уж не думал, что однажды ты заставишь меня краснеть уже не от пошлостей, — едва слышно ответил Такума. Дан поспешил исправиться, чтоб о нем не подумали дурного — например, что он заделался в романтики: — Как пообвыкнешь, увидишь — каждый день заставлю на меня верхом залезать. На этот раз Такума не бросился, не отдышавшись толком, бегом в купальню, поскорее отмываться от грязных прикосновений. Лежал, привалившись спиной к груди Дана, расслабленный и спокойный. А тот успокоиться не мог и то ласкал губами его шею, то гладил его по растрепавшимся волосам, то утыкался в них носом. — Что ты все возишься и возишься, — не выдержал Такума, когда Дан опять принялся целовать его плечи. Тот покрепче сцепил руки у него на животе. Поцеловал шею, потом принялся покусывать. — Хочу сожрать тебя всего, — пропел он, зарываясь лицом в распущенные волосы Такумы. — Тогда мы точно всегда будем вместе. Такума вздохнул и, Дан мог биться об заклад, закатил глаза. — Все, — продолжил он, — теперь ты никуда не денешься. Сорвал цветочек невинности, так бери на себя ответственность. Насчет цветочка Такума даже не стал ничего говорить. — Может, еще чего взять? — Оо, — протянул Дан. — А ты уже снова готов? — Ты!.. — Такума кашлянул. — Я же не это имел в виду. — А я это. — Дан цапнул его уже за ухо. — Детка, мне было так хорошо. Кажется, я влюбился, — он сделал паузу. — В твой член. Возьмешь меня еще разок? Или пару раз? Он завалил Такуму на спину и навис над ним. Уже наклонился поцеловать, но тут скрипнула, отодвигаясь, дверь. — Мы надеемся, вы затихли не потому, что затрахали друг друга до смерти, — раздался жизнерадостный голос Тому. Рёта застонал с отчаянием человека, которому приходится иметь дело с ними тремя. — Мы пойдем гулять, — сказал он. — И пить. И надеюсь, с кем-нибудь тоже потрахаемся, потому что уши мои вас бы не слышали, — с болью выдохнул он. — Бардак в гостиной оставляю на вашей совести. — У нас ее нет, — бросил Дан. — Убирайтесь сами. В смысле, в гостиной убирайтесь, а не из нее. — Я готовил! — Рёта даже заглянул к ним, но как только увидел, снова спрятался за дверью. — Спасибо, Рёта, — сказал Такума, запрокидывая голову в сторону двери. — Было очень вкусно. — Вежливый! — восхитился Тому. — Нечего подлизываться, — отозвался Рёта. — Я тебя теперь вообще боюсь. — Ты бойся, — разрешил ему Тому, — но готовь. — Мне не надо, — сказал Дан, всем телом притираясь к Такуме. — Я буду питаться Такумой. Детка, у тебя такой вкусный член, угостишь меня снова? Рёта шваркнул дверью о стену. Некоторое время Дан так и обтирался об Такуму, а тот вполне охотно обнял его и принялся целовать в шею. Но через пару минут Дан приподнялся на локтях и сказал: — Пока снова не встало… Пошли пожрём? Такума ответил не сразу. Сам Дан тут же припомнил бы и «буду питаться тобой» и про член, но Такума оставался его воспитанным скромным мальчиком и выговорить такие пошлости был не способен. — А то мне весь вечер кусок в горло не лез, а теперь прямо так и крутит, — признался Дан. Такума шлепнул его по боку. — Пойдем. — А потом, уже поднявшись, добавил: — Пока ты и правда что-нибудь мне не откусил. Похоже, он был не так уж и безнадежен! — Все твои части тела нравятся мне исключительно в комплекте, — заверил его Дан. — Может, оденешься? — ему в спину крикнул Такума, как раз тем и занятый, что поднимал с пола штаны. — Зачем, нет же никого? Дан прошел в гостиную, навис над столом, высматривая, чего бы ухватить, уже протянул руку к куриному крылышку… — Стой! — Такума надел не только штаны, но и нижний халат и выглядел почти прилично. Даже волосы пусть небрежно, но подобрал в прическу. — Не трогай еду пальцами, которыми… ты знаешь. Дан посмотрел на него растерянно. — Это левая рука, — он пошевелил пальцами. — Другая, — и снова потянулся к крылышку. Такума замахал на него руками. — Не смей! Ты мог коснуться одной рукой другой. — Что за ерунда? — Если ты это сделаешь, меня вырвет, — пригрозил Такума. — И ты сам все будешь убирать, потому что останешься виноватым. Это отвратительно, серьезно. Просто иди и помой руки. И лучше вообще, сам весь. — Чтобы самого всего помыть, надо идти в купальню. А я, по правде, что-то не хочу снова туда с тобой идти — как пойдем, так поскандалим. Такума задумался над этим, и Дан, уже из вредности, сделал вид, что снова тянется к еде. — Нельзя! — тут же скинул с себя задумчивость Такума. Дан подумал, не погавкать ли шутки ради, но решил, что еще хочет жить. — Ладно, детка, — покладисто согласился он и пошел на кухню. — Как скажешь. Кстати, почему ты так стесняешься сказать что-то вроде «засовывал пальцы в задницу»? Такума за его спиной возмущенно засопел. — Это грязно и пошло. — Но ты же сам это делал? Почему сказать сложнее, чем сделать? — Сделать было необходимо, а говорить не обязательно, — проговорил Такума. — Делать тоже было необязательно, я же сказал, что сам могу. Ты сам хотел это сделать, — пропел Дан и подвигал бровями, но когда Такума страдальчески сморщился, решил не мучить его пока что еще больше. Он ополоснул руки над тазом, но Такума преградил ему путь из кухни. — Что? — Мыло, — процедил Такума. — Ты меня убиваешь, — простонал Дан, но вернулся, отыскал проклятое мыло, показал его этому кровопийце и заново вымыл руки над тазом. Потом покрутил их у Такумы перед лицом: — Все? Достаточно чисто? — Хм, ладно, — Такума протиснулся мимо него, и Дан ехидно посоветовал: — А ты умойся заодно, а то я теми самыми руками еще и лицо твое трогал. Такума застонал. — Зачем ты это сказал?! Он какое-то время взаправду плескался на кухне, пока Дан накладывал себе и ему наготовленных Рётой вкусностей. Потом вышел к нему, и Дан спросил в лоб: — Когда мы начнем вместе жить, ты также будешь орать из-за каждой мелочи? — Что ты считаешь мелочами? — возмутился Такума. — Я просто хочу, чтобы все было чисто! — Значит, вместе жить ты не против, — потер руки Дан, и, уложив ему сверху на рис крылышко в соевом соусе, со вкусом облизал пальцы. Взгляд Такумы испепелил его полностью. — Ты их облизывал перед тем, как мне это положить? — Ой, не помню, — отмахнулся Дан. — И как с тобой жить?! — Нормально со мной жить, — отрезал Дан. — Хочешь, я тебя всего оближу? Такума подцепил палочками кусочек мяса и сунул ему в рот. — Понял, заткнулся, — с набитым ртом сказал Дан. Какое-то время они и вправду ели молча, потом Дан подпер голову кулаком, глядя на Такуму. — Что? — спросил тот нервно. — Красиво ты ешь, — признался Дан. — Будто на приеме каком, такой чистенький, аккуратный… — Я всегда так ем, — растерялся Такума. — Ты вон на себя посмотри — весь в соусе. — Я — военный, меня учили есть быстро, — с достоинством ответил Дан. — Врагов запугивать? — А хоть бы и так. Ты ешь-ешь, тебе надо набираться сил. Такума посмотрел на Дана с подозрением. Тот радостно ухмыльнулся. — Вот, уже сам догадался, зачем. — Как будто с тобой могут быть другие варианты, — проворчал Такума. — Могут, почему нет? — удивился Дан. — Я вообще… многовариантный. — Только попробуй еще какую-то пошлость сказать, — предупредил Такума. — Я на тебя стол переверну — останешься голодным. Дан хорошо подумал и решил, что может и потерпеть немного. Наконец, Такума поставил на стол пустую тарелку, промокнул губы салфеткой и сказал: — Я все спросить хотел, но как-то случая не было… А почему у вас нет слуг? — Почему нет? — удивился Дан. — Есть. Такума обвел задумчивым взглядом комнату, потом опустевшую посуду, которую кому-то надо было мыть, и вопросительно поднял бровь. — Пара помощников приходят днем, — пояснил Дан. — Прибирают, следят за одеждой. Иногда готовят. Садовник приходит пару раз… в месяц. К вечеру все уходят. Мы как-то привыкли втроем, еще с тех пор, как отец был жив. Такума поднял и вторую бровь, усилив вопрос. — У нас не очень много денег было, — легко признался Дан. — Отец… ну, ему не слишком везло в жизни. Богатств не скопил. Вот этот дом и вещи кое-какие. Работал у нашего дядьки в подручных. Они двоюродными приходились друг другу, не очень были близки. Так что жалованье ему платил, на жизнь хватало и ладно. Не до прислуги как-то. — А потом? — спросил Такума. — А потом отца не стало. Тому с Рётой дядька к себе жить забрал — у них с женой детей не было, я к этому моменту уже при гарнизоне был. А дальше ты знаешь, — Дан пожал плечами. — Я получил дело, имение осталось тетке, мы вернулись жить сюда. Можно было бы найти дом побольше, но зачем? А прислуга… ну, знаешь, удобно, когда никто не видит, кого ты приводишь на ночь. — И что с ними делаешь, — кивнул Такума. Даже в купальню необязательно оказалось идти. — И что с тобой делают, тоже, — намекнул Дан. Такума задумался. Интересно даже стало, что вспоминал: пинки, как Дан его ублажал прямо посреди гостиной или таскание за волосы? Что бы это ни было, он смутился и передумал ругаться.