На все случаи смерти

Неделя длится чуть больше года. А может и все три, только вот по календарю по какой-то причине проходит лишь семь дней. Семь сраных дней. Судя по ощущениям — полярных. Семь дней мучений от баса в голове. Вместе с ним там селится пульсирующая боль и кажется, она грозится перерасти в настоящую мигрень. Кажется, она грозится разорвать в один момент какой-нибудь важный сосуд. А там и внутреннее кровоизлияние в мозг, геморрагический инсульт и смерть из-за никем незамеченной аневризмы. В некрологе о Чане будут говорить каким он был хорошим парнем, не пережившим армагеддон в голове, и сожалеть тому, что он так и не встретил свою родственную душу. Но черта с два они правы. Он встретит её как раз у врат ада — Сатана явится с распростёртыми объятиями и утащит его из персональной преисподней, в преисподнюю общую. Где голос будет не только внутри, но и снаружи. И мало ли что, блядь, у Чана ещё внутри и снаружи окажется, когда он этого демона встретит. Связь предполагает притяжение. Судя по слухам — сильное. Судя по тому, что видел Чан — зверское. Он не подглядывал, честно. Просто однажды, сидя у него дома, когда они решили устроить ночь кино — Джисон и Минхо как-то резко притихли. Прямо на полуслове, хотя какую-то секунду назад готовы были вгрызться друг другу в глотки, споря о том, кто убийца во второсортном детективе. Мгновением позже — они реально вгрызлись. Только совсем не так, как Чан предполагал. Грязно, мокро и жадно. Продлилось это недолго. Ровно до того момента, когда Минхо, точно молнией хлестануло. Так, что его спиной о стену ударило, когда от Джисона он резко оттолкнулся и его отшвырнуло, игнорируя все законы физики. Хотя, казалось, в тот момент любой закон стоял на плотном муте — взять хотябы закон сохранения несчастной психики Чана. И вечно собранный, тотально уверенный в себе Минхо — смотрел таким взглядом, которому Чан ужаснулся. Удивлённо-обреченным. Едва ли понимающим. И с каждой секундой графитовые радужки глаз омывало штормом насыщенного отчаяния. С каждой секундой осознания Минхо немного рушился на глазах у Чана. Рушился Джисон, руки которого безрезультатно хватали воздух, в попытке Минхо обратно вернуть. А после… Да чёрт его знает, что после. После они ушли. Каждый сам по себе. Очень тихо и очень сложно. А Чан всё думал, каким образом ему осколки после этих двоих, вдребезги разбитых, с пола убирать. Когда их не видно, но ощущаются они физически остро. Их точно канатами и зазубренными сетями потащило друг к другу. И Чан уверен — это неосознанно. На чистых инстинктах и концентрированных рефлексах. Тело к телу. Лихорадочно сжимающиеся пальцы на одежде — точно их судорогами сводило. Задушенные выдохи совсем без вдохов. Звук удара зубов. Влажные перекаты языков, что заглушили фильм напрочь. И всё это точно в вакууме этих двоих, куда по случайности затянуло и Чана. Хлопок, точно этот мыльный пузырь из иррациональной страсти лопается до рези в глазах от брызг. Удар. Тишина. Тишина-тишина-тишина. Такая густая, такая страшная, такая тяжёлая. Тишина и где-то вдалеке, по краю сознания голоса из плазмы фоном, который легко заглушал писк в ушах. Где-то на том конце вселенной лай соседской псины. Где-то в другой галактике веселые детские крики с улицы. Осколки повсюду и два хлопка двери с периодичностью в минуту. Чан не хочет вот так же. Чану оно не нужно. Чан себя, чёрт возьми, привык контролировать, а не кидаться оголодавшей псиной и вылизывать на грани отчаяния чужой рот. Чану нравится постепенно. Нравится погружаться в человека медленно. Нравится узнавать по крупицам. Нравится думать, прежде чем сделать. Нравится слушать, сокровенное ночными звонками. Нравится пробовать на вкус чужие мысли о мировоззрении, прощупывать чужие принципы. Чан не умеет в слепую страсть, которая, как правило, ничем хорошим не заканчивается. И Минхо с Джисоном доказали ему, что он прав. Чан в тот момент доказал себе, что вся эта хрень с родственными душами — скорее проклятие, чем дар небесный. Если бы небеса были снисходительны — позволили бы людям выбирать самим. Самим находить свои грабли и биться о них башкой снова и снова. Разбивать лоб в кровь, рассекать кожу, покрывать трещинами кости — и знать, что это ошибки лично выбранные. Особенные, потому что целиком и полностью свои. И никто на них не влиял. Никто на них толкал. Через неделю ситуация не меняется вовсе. Чан оказывается меж двух огней. Меж двух погасших и почти не живых. Чан бы уже начал проверять пульс попеременно то у одного, то у другого, если бы Джисон сейчас не ел, набивая щеки в забегаловке, а Минхо… Минхо не скрывался. У Хана задумчиво-отстраненный взгляд, которым он смотрит сквозь Чана и кажется — даже сквозь стены. Да и жевать он продолжает исключительно на автомате, забывая, что еду вообще-то нужно периодически глотать. Он думает о чём-то своем и может быть, что-то своё перед собой видя. Своё, вырвавшееся из рук и скрывшееся в неизвестном направлении. Замирает на секунду, поджимает губы в сожалении и вздыхает так, словно на грудную клетку ему давят тысячи тонн. Проглатывает наконец с натугой, тянется рукой к стакану с холодной водой, по бокам которого каплями скатывается конденсат. Осушает его почти полностью, после чего наконец сосредоточивает внимание на Чане. И смотрит он так, что Чану хочется подтянуть к себе меню и отгородиться им. Сломано Хан смотрит. Так же сломано начинает говорить: — Я только сейчас осознал насколько хрупкой была наша дружба. — усмехается печально, подхватывает палочками рисовую лапшу и морщится на неё, точно всего-то половиной порции умудрился наесться. Чан аккуратно подталкивает к нему тарелку с пулькоги, уточняя: — Хрупкой? Джисон ёрзает на сидении, точно ему неудобно. Косится зачем-то на пустое место рядом с собой и хмурится. — А ты сам не видишь? Он меня десятой дорогой обходит, Чан. — кивает туда, где сейчас развалился бы Минхо, не случись того, что случилось. И Чан замечает в его глазах то, что явно не ему предназначено. Печаль, тихую и острую. Налет глубокого сожаления и морось надежды. Но её настолько мало, что не знай Чан Джисона настолько хорошо, не сумел бы её рассмотреть. Минхо наверняка тоже бы её высмотрел. Минхо в своей агрессивно-заботливой манере наверняка смог бы Хана успокоить. — Как будто я заражу его чем-то неизлечимым и смертельным, если он на милю ко мне приблизится. И улыбку на его лице ломает. От нее отшатнуться хочется. Хочется немедленно ее на лице Джисона разгладить — так не улыбаются. Тут люди сидят и если вдруг ненароком они на Джисона посмотрят — начнется хаос, паника и давка. Потому что такими улыбками только убивать изнутри. — Может ему просто нужно время? — начинает Чан осторожно. — Принять это всё. В конце концов, ты говоришь о дружбе. А Минхо из тех, кто искренне верит в дружбу и искренне боится влюбленности. Не Чану об этом Джисону рассказывать. Тот о Минхо знает гораздо больше. Возможно, даже больше, чем сам Минхо знает о себе. Наверное поэтому Хан и возражает: — Да какой там влюбленности. — и кривится он так, словно у него резко прострелило болью зуб. Болью, быть может, и прострелило, но явно не где-то во рту. Скорее где-то внутри, в районе ребер, куда Хан тут же руку укладывает. И потирает так, будто это способно её устранить. — Он боится себя. Своих чувств. Своих эмоций. Своих желаний. — Джисон облизывает нервно губы, комкает в руке третью по счёту салфетку, превращая её в плотный бумажный обжимок. Точно ему свое разочарование некуда больше выпустить, кроме как сжимать кулаки в бессилии. — Поэтому если он чувствует их в себе — сразу же даёт по съёбам. Убегает и от других, и от себя. Чан только сейчас понимает, что дружба у этих двоих всегда была немного странной. На грани раздражённого флирта или тотальной поддержки — зависит от ситуации. Зависело. — И что будешь делать? — чисто по привычке Чан сгребает скомканные салфетки в пустую тарелку. Он терпеть не может бардак. Ни снаружи, ни внутри. Хотя сам сейчас в ёбаном хаосе из-за голоса в голове. Он думает им, что если уж откровенно — этим двоим ещё повезло друг с другом. Знакомы давно, знают чего ожидать. Для Хана вон нихуя не было открытием, что Минхо исчез со всех радаров. Для Чана нихуя не открытие, что его предназначенный ему катастрофически не подходит. Ему нравятся голоса и люди мягкие. Которые тягучей патокой обволакивают и заливают нутро теплой сладостью. Ему нравятся голоса напоминающие солёную карамель, с лёгкой, еле заметной коричной хрипотцой, с поразительно ласковой сладостью, утопающей в крупицах соли. Ему чёрт, возьми, нравятся даже слегка горчащие голоса, отдающие дымным виски. Но не хренова фенольная заточенная острота. Не бритвенные лезвия вплоть до внутричерепных гематом. Этот голос похож на хищный оскал. На ледяные руины расколовшегося надвое айсберга. На ядерную зиму, после атомной войны. Наверное, на всё это похож и его предназначенный внешне. Чан смахивает с предплечий мурашки, которыми те покрываются, стоит ему только подумать этим чужим голосом. Мурашки колючие и едва ли приятные. Такие скорее бывают, когда рядом гремит взрыв, а в спину толкает ударной волной. Такие бывают от пули, проносящейся в паре сантиметров от тела, вибрирующий воздух от которой окатывает жаром, словно задело по касательной. Такие вот у Чана от него. Которые готовят тело в опасности. Сообщают о ней заранее. Чан и сам не замечает, как на секунду-другую выпал из разговора. Джисон вот тоже выпал — терзает нижнюю губу белоснежными зубами, хмурится в задумчивости. И кажется, решает что-то для себя важное, потому что когда он на Чана глаза поднимает — в его взгляде твёрдая уверенность. — Догонять. — Джисон кивает коротко, в подтверждение своих слов. И кажется, слегка расслабляется. На тысячную долю всего, но оно сразу заметно. По плечам, что уже не стальная напряжённая линия, по бровям, где разглаживается хмурая складка, по дыханию, уже более размеренному и глубокому. — А что мне остаётся? Он всё ещё мой друг. И это в первую очередь. — и говорит Джисон об этом с какой-то удушающей теплотой, которую Чан в нём раньше не замечал. — То, что мы вдруг оказались предназначенными — не должно рушить то, что мы построили до того, как эта херня с нами случилась. И теперь Чану любопытно. Он голову склоняет на бок в интересе, формирует в голове правильный вопрос неправильным голосом, прежде чем озвучить его и снова смахивает мурашки, только теперь с шеи, плотно её потирая: — Что ты чувствуешь? Ну, когда видишь его? Хану даже секунды на раздумья не требуется. Отвечает он сразу, быть может даже не успевая обдумать свои слова. Отвечает он честно — Хан врать никогда не умел. Так, скрывал что-то, о чём на пьяную голову горланил на всю улицу со страдальческим видом. — Я ещё не понимаю. — признается он, потупив взгляд в стол. Отыскивает в себе то самое, что пытается распознать внутри и описывает с непривычной для него медлительностью, словно сейчас и сам впервые пробудет это новое на вкус. — Оно внутри и оно просто… — он задыхается немного от нахлынувших эмоций. От лёгкого испуга и снова тянется к грудине неосознанно. — Оно тебя по земле рожей волочит к нему. А если ты сопротивляешься — иногда кажется, что это что-то выламывает тебе рёбра. Физически, Чан. И это больно. Наверное, поэтому Минхо и не появляется. Кажется, в жизни это не так, как в фильмах. Там просто сборище розовых соплей и наивной любви предназначенных. А любовь в реальности по ходу совсем не сладкая, не сопливая и не наивная. Она горькая, жестокая и расчётливая стерва. И появляется она зачем-то только после осознания что перед тобой именно твой человек. Появляется и рушит всю твою жизнь — Чан это по Джисону сейчас отчётливо видит. И по хорошему от Хана отстать бы. По хорошему дать ему сначала переварить то, что него навалилось. Но думает Чан чужим голосом. И Чану необходимо знать: — А что на счёт его голоса в голове? — он передвигается ближе, укладывая локти на стол. Хан подвисает слегка от вопроса и снова тянется за салфеткой, но останавливает себя. Пожимает плечами: — Минхо со мной 24/7, но его нет. — вздыхает с такой обречённостью, что Чан и сам его тяжесть чувствует. — Нет рядом настолько, насколько мне хотелось бы. Это как фантомные боли после ампутации, знаешь. — он протягивает руку, шевелит пальцами в воздухе. — Нет у тебя руки, а она зверски болит. Ты смотришь на пустоту, а на её месте тебя пронзает острой ноющей. Ты пытаешься её потрогать, чтобы стереть боль, но хватаешь только воздух. И ничерта с этим не можешь поделать. И рука его опадает, а сам Джисон откидывается устало на спинку сидения. Выглядит он измученно. Выглядит так, словно неделями не спал. Он потирает глаза пальцами, наверняка замечая под закрытыми веками искры цветных пятен по оси глазниц. Проходится пятерней по волосам и продолжает: — Хах, это глупо знаешь? — фыркает ни разу не смешливо. Подавлено и слишком уж безысходно. — Глупо, что я не могу рассказать ему о том, что случилось, потому что случилось оно с нами. А я вот так привык уже — он первым обо всём узнаёт. Узнаёт и забавно ворчит. — и всего лишь на секунду уголки его губ трогает намек на улыбку. На привычно простую и лёгкую. Но её смывает почти сразу же. — И даже если у меня дома начнётся пожар, первым делом я сообщу об этом Минхо, а не пожарным. Чан кивает понятливо. У него тоже такой человек есть. Чан точно не знает где — но он есть. Феликс не очень любит говорить о себе, разве что урывками, жалкими ошметками информации, которые Чан по крупицам собирает. И знает, что живёт тот где-то в пригороде. А ещё знает, что Феликс, похоже, важен для него так же, как Минхо для Джисона. Знает, что расскажи он об этой ситуации Феликсу — тот бы обязательно посоветовал Чану ребят поддержать. Поэтому: — Я могу тебе чем-то помочь? Хан встаёт из-за стола, нервно цепляя пальцами молнию ветровки. Кивает благодарно и бросает, уже собираясь уходить: — Присмотри за ним. Тебя он хотябы не игнорирует. *** Не игнорирует — ну да, как же. Минхо уж точно не игнорирует — Минхо вообще делает вид, что с Чаном не знаком. Сидит в полупустом баре, расслабленно опираясь локтем в столешницу и глаз не сводит с уставшего бармена, протирающего стаканы по пятому кругу со скуки. И расслабленность в его позе мнимая — Чан это сразу понимает. Наигранная настолько, что это невозможно не заметить. Он касается аккуратными пальцами стакана с виски, взбалтывает ополовиненную янтарную жидкость, заставляя круглый кусочек льда биться о стенки. Он молчит. Уже час молчит. Хотя, надо отдать ему должное — в бар он всё же пришёл. Чан, честно говоря, и не надеялся особо. Чан отхлебывает холодное пиво, закидывает в рот горсть солёных фисташек и думает, что из этого уже ничего не выйдет. Он пытался, честно пытался Минхо разговорить. Сначала на темы отвлеченные. Затем на личные, не заикаясь про Джисона. Зачем-то растрепал напряжённо молчащему Минхо о Феликсе, с удивлением отмечая, что чем больше о нём рассказывает, тем меньше напряжения видит в Минхо. И это почти сработало, если бы телефон Чана, лежащий на стойке не завибрировал звонком, а на экране не высветилась фотография Джисона. И Минхо снова закрылся. Замкнулся в себе и отгородился глухой стеной от Чана. И черт знает сколько ещё времени проходит, прежде чем Минхо хлопает о столешницу пустым стаканом, цыкает языком и даже не обернувшись к Чану, холодно произносит: — Я знаю почему ты меня позвал. Давай так. Я выскажусь. Один раз. А потом ты с этим от меня отъебёшься. Он подаёт знак бармену, чтобы тот повторил заказ и барабанит пальцами, ожидая ответа от Чана. И ответ тут один: — Идёт. Минхо кивает. Пялится куда-то на полки с разномастным алкоголем, словно зрение позволяет ему этикетки разглядеть. И так же сидя к Чану боком, даже слегка отвернувшись от него, говорит тихо: — Я знаю всё о его скелетах в шкафу, Чан. Я знаю его лучшие и худшие стороны. — и в голосе его что-то трещит по швам. — Я знаю его настолько, что много. Джисон — это слишком много для меня. — дёргает плечом раздраженно, словно одна только мысль об этом его из колеи выбивает. — А сердце у меня мелкое, чтобы всё это в себе умещать. В нём места почти нет. Рано или поздно его Джисоном разорвёт. А сшивать обратно его некому. Для Чана это тоже слишком. Слишком откровенно, тем более от Минхо, который в неё не особо умеет. Или не умел. Или просто не хотел. А сейчас вот приходится. Чан подпирает рукой подбородок, чувствуя, как алкоголь разносится по крови, словно вместо настоящего кислорода там пузырится пиво: — С чего ты взял, что его разорвёт? — А ты Джисона видел? — и кажется, что его именем, Минхо немного передергивает. Его именем в нём что-то лопается, когда Минхо слегка голову назад запрокидывает, прикрывая глаза ладонью. — Он, это скопление бесноватой энергии. Шторм в двенадцать по Бофорту. Он настоящее стихийное бедствие, которое сносит всё на своём пути. — и ладонь его скользит по лицу вниз безвольно. — А на его пути я, Чан. Я не хочу, чтобы меня сносили. Я просто хочу, чтобы всё было как прежде. И последняя фраза на выдохе звучит чудовищно тихо. Чудовищно искренне. Пожалуй, как самое честное из всего, что Минхо за всю свою жизнь говорил. Чан не удерживается, укладывает руку ему на плечо, с удовольствием замечая, что Минхо от прикосновения не уворачивается. И так же искренне ему отвечает: — Джисон тоже этого хочет. Просто подумай об этом. *** [20:48] Хэй [21:01] И ГДЕ ТЕБЯ НОСИЛО ВЕСЬ ЁБАНЫЙ ДЕНЬ? [21:01] Ёбаный — это уж точно. Меня носило по чужой личной жизни. И не то, чтобы я горел желанием это делать. [21:01] Оу Скандалы Интриги Сплетни Расследования Это моя тема, Чан [21:01] И не надейся. Когда-нибудь я планирую познакомить тебя с этими двумя и меньше всего хочу, чтобы при первой же встрече ты сдал меня им. Знаешь, они добрые ребята, но за такое они меня живьём закопают. [21:02] Ты настолько уверен, что мы когда-либо встретимся? [21:02] И почему мне кажется, что сейчас ты пугающе-печально улыбаешься? [21:02] Потому что так оно и есть Я конечно романтик в душе Но ещё я реалист [21:06] Ну давай, задвинь мне ещё речь про то, что в интернете мы носим маски и не показываем себя настоящих. И поэтому наши ожидания и реальность при личной встрече в конечном счёте не совпадают. [21:06] Ещё раз — так и есть [21:06] Ну, если ты не серийный убийца, не мучаешь уличных котов и не пинаешь детей — я вполне способен тебя принять. [21:06] Хм, я только что проверил и кажется, ни один из этих пунктов не делаю [21:15] Вот и отлично. Хороший мальчик. [21:15] Оу ОУ ТЫ СЕЙЧАС НАЗВАЛ МЕНЯ ХОРОШИМ МАЛЬЧИКОМ? Мир сошел с ума? Вселенная схлопнулась? Мы попали в альтернативную реальность? [21:16] Это за то, что прождал меня весь день. [21:17] Это был подвиг, достойный героя Знаешь сколько раз я порывался тебе написать? Сколько раз мои руки уже тянулись к телефону? Но ты сказал, что занят Поэтому сегодня я действительно хороший мальчик [21:17] Мне нравится, когда ты послушный. [21:17] ЧТО? [21:21] *вы отправили фотографию* [21:21] ТЕБЕ НРАВИТСЯ ЧТО? НЕ СМЕЙ ПЕРЕВОДИТЬ ТЕМУ ФОТОГРАФИЕЙ ИЗ МОЕГО ПРОФИЛЯ [21:21] Погоди-ка. Феликс? [21:21] Я же сказал, что у тебя не получится перевести тему [21:22] Это кофейня на углу девятой? [21:28] Нет [21:28] ДА. Я вижу перекресток справа и название магазина. Когда ты приехал? [21:28] Может быть, пару недель назад? Я не считал [21:28] И какого черта ты мне ничего не сказал? [21:30] Потому что это не важно Я просто приехал Да, мы теперь в одном городе, но [21:30] Но? [21:30] Но я не готов к встрече, окей? Дай мне немного времени, чтобы освоиться [21:30] Освоиться с нашим общением, которое длится полтора года? Серьезно? [21:35] Серьезно, Чан Для меня это серьезно Знаешь ли, я не каждый день встречаю человека из сети лично [21:36] О, ну да. А я бы потащил тебя куда-нибудь, как только узнал, что ты уже тут. [21:36] Да — я уверен Ты бы как минимум встретил меня с дороги Это же ты С тебя писали значение слова забота [21:36] Я бы просто предложил тебя встретить. У тебя был бы шанс отказаться. [21:40] Ладно, слушай Я плохо переношу перемены Я долго привыкал к тебе в сети И долго буду привыкать к тебе вне её А ещё я не серийный убийца, не мучаю уличных кошек и не пинаю детей И ты меня таким принимаешь, помнишь об этом? [21:40] Помню. Но теперь ты мне должен. [21:40] Расплачусь прямо сейчас *Вам отправлена фотография*