На все случаи смерти

Перед девушкой, что застыла на узком тротуаре, Чану приходится извиниться сухо и сбито. Он даже лица её не видит, хотя она явно отходить не спешит, заправляя длинные волосы за ухо. Они мельтешат на ветру, забивают воздух пудровым ароматом шампуня, мешают обзору, рябя перед глазами. Чан бы отошёл. Чан бы кивнул в знак уважения и сказал ей что-нибудь вежливое, прежде чем пойти дальше. Чан бы хотя бы мельком по ней взглядом мазнул, если бы мог пошевелиться. Если бы мог смотреть куда-то не сквозь неё. Сквозь плавящую город жару. Сквозь пару метров, отделяющих его от Феликса. Настоящего. Живого. Просочившегося из онлайна на улицы его города. И такое с ним в первый раз. В первый раз он позволяет себе залипнуть на человека его совершенно не замечающего. На человека, стоящего в компании чуть впереди, куда Чана чем-то изнутри тянет. Точно рыболовным крючком за нутро зацепило. И чем больше Чан на знакомо-незнакомой фигуре концентрируется, тем сильнее натягивается леска. Тем ощутимее хочется шаг навстречу сделать, чтобы давление на органы ослабить. Он кивает девушке, не спуская глаз с того, чьё имя так и продолжало бы слетать с собственных губ, если бы у Чана не пропала способность говорить. Отступает в сторону с облегчением выдыхая, когда запах пудры исчезает где-то за спиной, а обзор ничего не загораживает. Чан моргает раз-другой. Думает: может, показалось? Моргает ещё раз, в надежде на то, что солнце вот-вот спрячется за облаками и лучи перестанут оптической иллюзией собираться вокруг головы Феликса нимбом. И понимает, что возможно, дело тут вовсе не в солнце. Не в ослепительных лучах, что клином сходятся на светлых волосах. Не в собственных глазах, явно одурело-пьяных, потому что остальной мир к чертям размывает, как непроработанные текстуры. Неважные такие, на которые едва ли кто внимание вообще обратит. Его должно сейчас разрывать раздражением, осадком злости, душить сгустками обиды на Феликса. А душит лишь иррационально остроконечной нежностью, что вспарывает глотку. Дело в том, что Феликс не выглядит, как обычный парень. Он выглядит, как гребаный конец света. Вот на нём сейчас Чан и закончится. Закончится вообще всё, потому что таким, как Феликс — законом должно быть запрещено на людях появляться. Запрещено одним своим видом гасить то, чем ебало в душу 4 последних дня. Запрещено затмевать солнце своими улыбками, потому что если уж на чистоту — солнце Феликсу в этом здорово проигрывает. У солнца нет ни единого шанса против Феликса выстоять — даже если оно сожрёт само себя жаром и разлетится, окутывая вселенную атомным взрывом. У Чана шансов тут тоже нет. Он не уверен, что они у него когда-либо вообще были. Чан бы сейчас белый флаг поднял и как то, никому на хуй не упавшее солнце — в клочья и до атомов. От одной лишь улыбки. Даже не к Чану обращённой. Которая Чана даже по касательной в теории не задевает, ведь Феликс улыбается какому-то парню и пихает его локтем в бок. На практике — Чана ею уже изрешетило. Чана ею почти до смерти. До удушливой ревности, которая совершенно иррационально хлещет кипятком по венам. До того, чего Чан не испытывал никогда. И это что-то настолько настоящее. Настолько реальное. Настолько физически ощутимое, что смотреть на улыбку Феликса становится физически больно. Становится невыносимо, ведь хочется глаза себе ею выжечь. И Чан совсем не против того, чтобы это было последним, что он в своей жизни увидит. Ему и смотреть по факту больше не на что — самое прекрасное он уже видел. Куда уж там чудесам света, когда тут такое. Чан вспоминает что вообще-то должен дышать, только когда Феликс поворачивается корпусом чуть в его сторону, ведь воздух из окаменевших лёгких выбивает напрочь. Нет там больше кислорода. Зато есть солнечные лучи, взрывающие нутро теплым и ярким. И Чан не уверен, что кислород теперь ему вообще когда-либо пригодится. Этим дышать ему гораздо легче. Этим дышать ему не позволят никогда, потому что чертов голос в голове искажает реальность, ломает с хрустом момент, в котором Чан остался бы на вечности. Потому что голос в голове — личным армагеддоном напоминает Чану, что Феликсу он не принадлежит. Не может принадлежать это демоническое тому, кто гасит собою солнце. Тому, кто солнце собой заменяет. Тому, кто тьму разгоняет, а не является ей. Чертов голос в голове издевательски напоминает о существовании родственных душ. Ебучей связи, которую Чан проклинает. Которой Чан проклят сам. Помечен ею. От которой до одержимости хочет избавиться, чего ещё никому не удавалось. Кажется, жизнь ненавидит Чана настолько же, насколько он сам сейчас ненавидит её. У них с недавних пор всё взаимно. Чан не знает как к нему подойти. Не потому что ему сказать Феликсу нечего, а потому что, кажется — он разучился ходить. Все рядом с Феликсом, должно быть, не могут вспомнить как ноги переставлять, потому что к нему, как к явлению пророка. Ползком на коленях, преклоняя голову и пряча взгляд от вспышек ярких смеющихся глаз. К Феликсу только так — с надеждой, что хоть когда-нибудь можно будет с дрожью в пальцах прикоснуться к крупицам его тепла. Остаточного, разумеется. К самому нему прикасаться вообще невозможно — сгоришь ведь заживо. Икар вон сгорел — Чан это отлично знает. Знает и всё равно идёт вперёд, понимая что с каждым шагом температура возрастает. С каждым дюймом кожа плавится, стекая по костям. С каждым вдохом прожигает пепельные дыры внутри. Так восхитительно больно. Так чудовищно приятно. Так отчаянно правильно, хотя правильным оно оказаться физически не может. — Хэй, Феликс. Проходит секунда. Чану кажется, что планета замедляется, зависая огромным рифлёным шаром посреди солнечной системы. Планета тоже теряется и забывает о том, чему учиться ей не приходилось. О том, что она умела всегда — идти по четко назначенной оси без остановок. Чередовать день с ночью, год за годом. Кажется, где-то на земле теперь будет вечная мерзлота, а где-то будут зверствовать пожары. На второй секунде Феликс находит взглядом того, кто его звал. И всё ещё улыбается чьей-то шутке, которую Чан услышать не успел. Всё ещё выжигает сетчатку чудовищно яркими всплесками веселья в глазах. В глазах больше похожих на вселенную, чем сама, мать ее, вселенная. В глазах больше напоминающих серпы, которыми только головы сносить за один лишь взгляд. За такой и умереть не жалко. Не жалко потом воскреснуть, чтобы снова посмотреть, подохнуть, и так до бесконечности. И так до тех пор, пока Феликс улыбаться не перестает. Остаточный смех вымывает с его лица немым: ох. Немым: блядь. Немой паникой, которую Чан так отчётливо читает по губам. По губам сухим слегка. Слегка потрескавшимся. Слегка искусанным и всё ещё абсолютно совершенным. И Чан смотрит, пока ему позволено. Пока у него в запасе есть ещё целая секунда, перед тем, как взгляд придётся перевести. Перед тем, как и по глазам, он прочтёт пару матов, тонну недоумения и ещё черт знает что. Да что угодно, кроме прежней лучевой улыбки. Именно, что лучевой — она как болезнь: убивает порывисто быстро, ошеломительно больно. Марие Кюри и не снилось. У Чана сраное туннельное зрение, что словило фокус на приоткрытых в удивлении губах. На вдавленной линии, что чертит границу ровно посередине нижней. Она глубокая самая, пожалуй, глубже само́й Марианской, куда мысленно проваливаться вечности можно. Её разгладить слегка хочется. Пройтись по ней мокро языком, вдавить посильнее и почувствовать как губы Феликса растягиваются. Не то в очередной лучевой, не то в оскале, когда читать по губам Чан сможет уже на ощупь: да отъебись ты, бля. На третьей секунде, нехотя, примороженный взгляд, Чан всё же отрывает. Отрывает настолько усиленно, что аж с мясом. Настолько въесться он успел, что не заживёт уже. Настолько вернуть его обратно хочется, что приходится щеку закусить, отрезвляя себя острыми кромками зубов. И Феликс стоит. Феликс не двигается. Феликс даже не моргает. Он смотрит настолько внимательно, что Чану кажется — его потрошат без спроса и разрешения. Он смотрит так хаотично, что внутренности выворачивает мертвыми петлями. Он смотрит так неожиданно разбито, что Чану сразу же хочется сократить расстояние до выдоха. Сократить расстояние до лихорадящего успокающего шёпота и сбитых касаний к его рукам. До ломоты по телу от того что Чан себе этого не позволяет. Не потому что это дурной тон — он не ханжа. А потому что стоит только коснуться, как Феликс в собственных ладонях рассыпется тысячью осколков. Он хрупкий такой — особенно сейчас, когда пытается осознать, кого встретил. Он удивительно хрустальный, из одних тонких линий, из одних невесомых штрихов. Он невыносимо плавный, несмотря на острия костей под бледной кожей. И удивительно сильный, потому что замешательство смазывается, как и картинка мира, когда Феликс резко, будто сам от себя такого не ожидая, кидается Чану на шею. И нихрена он хрупким больше не кажется. Нихрена в руках он не рассыпается. Нихрена он не из хрусталя. Из мышц плотных, почти каменных, что вжимаются в тело с какой-то болезненной нуждой. Из жил натянутых стальными тросами, что под руками ощущаются почти остро. Из нагретого духотой гранита — незащищённой кожей трогать опасно, потому что оно до ожогов. До гематом по изнанке грудины — потому что собственное сердце такого не выдерживает. Чан и представить не мог, что солнце когда-нибудь будет отчаянно ластится к его рукам. Что у солнца на лице россыпь созвездий-веснушек. Что у солнца тоже могут быть синяки под глазами. Что пахнет солнце не пожарами, а почему-то морем. Свежим до того, что голова кружится, а Чан едва может устоять на ногах. Озонированным настолько, что темнеет в глазах. И если бы солнце в ответ в руках, плотнее, чем нужно, Чана не держало — он рухнул бы на землю мешком с костями. На секунду кажется, что он смог бы Чана удержать, даже если бы тот полностью расслабился, в наглую на Феликса навалившись. А потом казаться и вовсе перестает, потому что Феликс — с виду обманчиво хрупкий — Чана с поразительной лёгкостью приподнимает, оставляя после себя наверняка переломы. И Чан не будет против, если оно действительно так. Если его сейчас этой солнечной мясорубкой в конец перемолет. Если его придушит до летальной асфиксии — оно того стоит. Чан любые деньги за это отдаст. Чан в жизни за то, что позволяет себе в этом раствориться — не расплатится. Цена у жизни всегда высокая. Непомерно несправедливая. Цена — чужой голос в голове, потому что Чан не тупой. Не может солнце звучать, как сам Сатана. Невозможно солнце в руках удержать надолго. Чан, кажется, теряет что-то ослепительно важное, когда Феликс выпускает его из капкана рук. Кажется, лишается чего-то остро-необходимого, почти тянется за этим обратно, когда мир снова начинает приобретать очертания. Почти умирает внутри, когда звуки просачиваются в сознание, а голоса Феликса он так и не слышит. Тот только губы с печальной ухмылкой поджимает и указывает себе на горло. На шею, где болтается слишком грубая для него цепочка. Она чем-то напоминает цепь. Ту самую, которую Чан так отчётливо ощущает на своей глотке. И Чан не сразу понимает в чем дело: он, как только что получивший в подарок зрение — слепой с рождения. Вглядывается с убивающим внутри восхищением в крошечные отметины веснушек, которые автоматически пересчитывает. Которых оказывается 12 слева, 16 справа и ещё 9 на переносице. Их тут же хочется коснуться, потрогать, потому что вообще-то они нихрена не обычные. Они похожи на крупицы песка, застрявшие под кожей. Похожи на неаккуратно разбросанные крошки шоколадного печенья — настолько яркие и наверняка вкусные. Похожи на догорающие угли и кажется, от них с кончиков пальцев выжжет отпечатки. Чан сглатывает паскудно обжигающее желание снова податься вперёд. Смотрит уже более осознанно на Феликса, протирающего шею. Он морщится слегка и… — Ты заболел? И Феликс почему-то смущается. Это сразу видно. Кожа у него бледная, пугающе прозрачная, где видны перебивы синеватых сосудов у уголков рта. Где видны красноватые пятна, тут же эти сосуды перекрывающие. Сочные такие. Наверняка горячие. Наверняка он вот так же краснеет, когда… Черт. Нет. Не сейчас. Не при Феликсе. Не на улице. Не думать. Не представлять. Не облизываться на то, что почти представил. Чан горло прочищает, слегка смещая взгляд, чтобы румянец этот проклятый не видеть: — Говорить не можешь? Даже кивает он очаровательно. Кивает так активно, что волосы тут же на глаза падают белесой паутиной. Кивает и оглядывается на компанию, которая на них уже заинтересованные взгляды кидает. Взмахивает им рукой, вытягивая указательный палец и переключается на Чана. Чану переключаться не нужно — он на Феликсе завис намертво. Тот хмурит лоб задумчиво и только после достает телефон из заднего кармана, принимаясь быстро что-то печатать. «Я знаю, что тебе сейчас хочется меня выругать за то, что я пропал. Ну, или наказать. Лучше все же наказать, но не сейчас, ладно? Чуть позже. Мне идти надо. А ещё надо как следует перед тобой извиниться.» Чан думает, что это преступление — писать такие вещи с трогательно-невинным лицом. Преступление — закусывать высунутый кончик языка, когда Феликс текст в заметках показывает и реакции ждёт. Преступление отпускать его прямо сейчас, так им и не насытившись. Чану мало. Чан жадный. И смотрит он на Феликса жадно. Жадно впитывает в себя каждую черту. Жадно проходится языком по губам, на что у Феликса от чего-то резко зрачки расширяются, точно солнце коротнуло замыканием, погрузив мир во тьму. — Сколько ты собираешься от меня бегать? Знаешь, я вообще-то лучший в забегах, так что… — и договорить Чан не успевает. Давится воздухом, снова пытаясь понять как с такими проблемами с лёгкими вообще возможно выжить. Пальцы сами собой сжимаются крепкой хваткой, едва ли не судорогой, на чужих. Которые только что сами руку Чана подцепили. Которые в собственной ладони ощущаются потрясающе правильно. Идеально совпадают, совершенно между собой стыкуются. И Феликс мотает отрицательно головой. Феликс улыбается виновато и Чан не может вспомнить почему. Почему он его вообще об этом спросил. Почему внутри царапает лёгким налетом раздражения, но такого сейчас незначительного, что его так чертовски просто загасить одной лишь чужой мягкой улыбкой. Почему он вообще решил, что Феликс пропал, когда он… Ну вроде как заболел. Феликс руку нехотя отпускает, отступая на на пару шагов назад. Нехотя мажет пальцами напоследок, когда расстояние вытянутых рук неминуемо заканчивается. Пятится спиной вперед, словно насмотреться не может и лишь когда он с компанией исчезает из поля зрения, Чан понимает: ему конец. Если вот так кроет от необъяснимой симпатии, то встречу со своим предназначенным он точно не переживет. Телефон тут же вибрирует, возвращая Чана в реальность окончательно. [15:08] Я не хотел уходить Чёрт Это старшие с курсов и мы опаздывали на занятия А сейчас мне кажется, что опоздал я только к тебе Ты не занят сегодня вечером?