Впуская, вернись

Сияние знаков слепит. Слепит так, что глаз режет, рассеченная ладонь — пульсирует горячим комком боли, но гораздо хуже ощущается другая рука, кипящая от жара до сих пор. Кэйа, хромая, тяжело тащится вглубь, искренне не понимая, как он вообще еще держится на своих ногах. Проклятый Тур с его трижды проклятым внезапным Пиро. Каждое дуновение воздуха, каждое движение впекшейся в кожу ткани мучительно тянет за желудок изнутри, вызывая тошноту, тело колотит от озноба, а пот льет ручьем по спине и заливает солью глаза. Кэйа короткими рывками втягивает воздух через сжатые зубы, пока стены того, что казалось простым коридором, не становятся чёрно-фиолетовым маревом вокруг. Еще одно знакомое, неприятное ощущение, подобное леске, натянутой в горле — ощущение Бездны. Он судорожно вскидывает голову, пытаясь лихорадочно проверить лицо Дилюка. Тот, все еще со следами кровотечения из носа, влажно хлюпает им, утираясь рукой и оглядываясь колко, зверем, ступившим на аллею хватких капканов. Они держатся друг за друга, и сейчас очень сложно сказать, кто кого тащит вглубь. Может, это общий противоречивый, но рабочий механизм. Марево тает. Кругом — камни, не похожие до конца ни на природные скалы, ни на искусственные, рукотворные коридоры и арки. Лиловые цветы переливаются на еле ощутимом ветру тонкими головками, кланяясь. Сверху — размытый пурпурный свет, хищный, противоестественный и не имеющий источника. Кэйа, ловя очередной приступ дурноты и жмурясь до желтых кругов под веком, теряет контроль над своими же коленями и приземляется под ближайший выступ. Дилюк, не выпуская его плечо, просто подламывается рядом, тихо взвыв от боли. — Ты... Ну и сколько градусов? — тревожно подшучивает из последних сил Кэйа, пытаясь перетерпеть влажный огонь на теле, от резкого движения облизавший его еще глубже, до самых нервов. Еще одна глупая шутка из юности, которую он до этого момента, думал, потерял в памяти насовсем. Измерять свой уровень повреждений от нуля до ста "градусов", в шутку и не очень. — Не больше шестидесяти, — Дилюк хрипло смеется, закрыв глаза и на секунду изнеможденно откидывая голову назад. Кэйа придерживает, не давая столкнуться затылком с камнем. — Ой, ну ты посмотри на него, — находит он и в себе силу на кривую улыбку. — Опять не подсчитал коэффициент кровопотери. Я тогда сорок! — Ты, я бы сказал, местами до ста. До кипения. Буквально, — Дилюк теряет иронию, вновь распахивая глаза и тянет к себе, невзирая на злое шипение Кэйи, обожженную, сочащуюся сукровицей под тканью конечность. — Я сейчас срежу рукав. Потерпи, — он, снова тяжело сглотнув — Кэйа слышит, как он пытается не раскашляться влажно, с кровью — вытаскивает из неприметного на теле чехла нож. Хочется храбриться, но внутренности прямо дрожат от предвкушения этого мерзкого, вязкого чувства отходящих от кожи волокон. Тошнит. — Стой, ты... Прими свои чертовы таблетки, сейчас кровью истечешь! — ругается слабо Альберих, трепыхаясь. — Это подождет, не... Блять!... Смертельно... Ты меня вообще слушаешь?! Дилюк — нет. Явно нет. То и дело морщась, кусая губы, он упрямо удерживает руку и бережно, небольшими кусками отсоединяет кусочки рукава. Кэйа, пытаясь не скулить дворнягой, решает действовать параллельно. Лезет другой, окровавленной ладонью в карман чужой одежды, находит пузырек, звучно выдергивая пробку зубами, и впихивает свои пальцы с двумя таблетками Рагнвиндру в рот. — Глотай, говорю. Тот, снова мучительно кривясь и похрипывая, делает глоток с явным омерзением — видимо, во рту была кровь — но даже не думает отвлекаться. Наконец руки касается только легкое дуновение воздуха. Кэйа, с остервенением кляня себя за слабость, смотрит куда-то в пол, контролируя дыхание и стараясь не глядеть, во что опять превратилась его кожа. — Лицо?.. — ласковые пальцы бережно касаются щеки. — Не зацепил. Вроде. Было близко, показалось, что да, — повинно шепчет Кэйа, не поднимая голову, и к счастью, утвердительное мычание Дилюка подтверждает истинность сказанного. Прикосновение чего-то прохладного, влажного к полыхающим пальцам оказывается сюрпризом, и он вздрагивает всем телом. — Ты... Ты что делаешь, полудурок? — он давится возмущением, завидев, какую именно баночку втихую вытащил его бестолковый спутник. — Куда?! Нет, это для экстренного! — Это экстренное. Иначе пальцы потеряют гибкость. И, — лицо Дилюка темнеет, — ... и прости, я не выдержу. Только не новые ожоги на тебе. Нет. Воздух в легких Кэйи выгорает, и он беззвучно приоткрывает рот. — Зато прожарка наконец стала бы равномерной, а? — слабая попытка шутить со звоном врезается в тишину. Дилюк только поднимает голову на секунду, ничего не говоря, и молча склоняется над рукой вновь, тонким слоем, экономно, но быстро промазывая кожу почти до самого плечевого сустава. Кэйа ненавидит себя за животную радость тела, с облегчением ослабляющего каменные от боли мышцы, то, как вместо горящих нервов остается лишь ватная усталость и тишина в руке. Кожа под влажным блеском мази на глазах теряет красноту, а волдыри слипаются в отмершую кожу, засыхают. — Осталась еще половина банки, — Дилюк демонстрирует количество и сует драгоценную поклажу обратно в сумку. Лицо его искажается, и Кэйа перепуганно ловит его за плечи, пока тот содрогается в тяжёлом, омерзительно глубоком кашле, уронив голову. Он ободряюще гладит спину меж лопаток, тихо шепча какую-то глупость, пока звуки не затихают. — Мне... Нужно отдохнуть минутку, — надломлено шепчет Дилюк, обхватывая Кэйю и тяжело ложась ему на руки. — Только минутку, — он еле шевелит губами, взгляд затуманен под полуопущенными ресницами, — сейчас... — Лежи... — Кэйа устраивает его голову на груди, зарываясь носом в затылок, вдыхая родной запах, смешанный с ароматом крови. — Я... Присмотрю... Дыхание Рагнвиндра выравнивается в мерное, тихое, почти без клокотания. Кэйа вскидывает голову, ерзает, пытается осмотреться, но странная пелена с мушками мешает. В ушах — точно шум прибоя. Он слушает свое и чужое сердцебиение, а тело немеет. Надо дать Дилюку поспать. Надо охранять, они в клятой Бездне. Нет, не спи.. Ущипни себя, ну же, открой глаз. Его сил хватает на две или три попытки вздернуть голову, а потом всё валится во тьму. *** Блять! Вот с таким настроем он резко вздрагивает, распахивая глаз и судорожно озираясь. Сердце заполошно молотит по ребрам, он рефлекторно обнимает Дилюка, который все еще лежит на его груди, так же панически проверяет его дыхание. Затем с тихим стоном откидывает голову назад, прикрыв веко и сосредотачиваясь на медленных выдохах. Отключился. Но пронесло. Ничего не случилось. Ни с Дилюком, ни с ним, остолопом. В качестве небольшого антистресса гладит тяжелые приятные кудри. Осматривается, уже воскресив самообладание или его остатки. Картина вокруг не поменялась. Это уже хорошо, потому что здесь могло произойти всякое. От землетрясения до, ну там, сожжения людей лучами алого света из-под земли заживо. Он изнеможденно трет глаза, встряхнув головой. Ах да, теперь дурные мысли польются рекой. Пора привыкать. Он не спешит будить Дилюка, только аккуратно осматривает его тело — и пытается прислушаться к своему. Рагнвиндр выглядит целым, по крайней мере, снаружи. Свою целостность Кэйа оценивает как не очень удовлетворительную — при попытках двигать плечами обнаруживается, что одна лопатка сильно ноет и отдает в ребра, ну, а левое бедро при нажатии пульсирует от боли. И самое потрясающее, что всё это воистину мелочи по сравнению с тем, как его раскатал бы проклятый Тур, не закрывай его Дилюк изо всех сил. Да от меня бы только лепешка и осталась, шипит сам на себя Кэйа сквозь зубы, потирая голову. Та тоже ноет, но вот уж тут причин могло быть так много, что Альберих выбирает себе безобидную — усталость. Усталость глубиной в Разлом. — Кэйа? — Дилюк наконец приходит в движение и с трудом выпрямляется. Больно смотреть на то, какой он бледный и как мутны его обычно полные неукротимого огня глаза. — Сколько я проспал? — он лезет в карман за часами, открывает крышку и тихо вздыхает: — Встали… — Встали, — соглашается Кэйа. — И больше здесь не пойдут. Здесь не узнать, сколько времени тут пройдет и когда. Не на этом уровне. Как ты? — он не удерживается от еще одного ласкового поглаживания по волосам, вытаскивает несколько крошек камня, будто это поможет избавиться прядям от всего прочего: пыли, песка и архонты знает чего еще. Дилюк чуть отсаживается и медленно, досконально себя ощупывает, тихо бормоча под нос. Поднимает голову, пытаясь слюной стереть остатки спекшейся крови из-под носа и с подбородка: — Вроде бы сносно. Слабость и тошнота. И спина ноет после встречи со ступенями. Кэйа, не удержав тяжелого вздоха, подползает ближе, создавая в руке кубик льда, и с его помощью принимается очищать алебастровую кожу. — Ты видел что-то похожее? Что-то, что объясняло бы… Тура и то, что он может? — тихо интересуется он, методично освобождая каждую веснушечку. — Нет, — так же тихо отзывается Рагнвиндр, терпеливо подставляя лицо. — И я нет. Даже идей нет. Даже архонты такое не устраивают. А он уж, полагаю, не архонт. Они оба молчат, потому что понимают — едва ли они найдут способ узнать. А если узнают, что именно делать с этим? — Ты думаешь, он правда может вернуться в Монд? И… — Кэйа болезненно жмурится, роняя руки на колени. Теплое воспоминание о веселом голоске рыцаря Искорки обрастает шипами. — Не дури, — отрезает Дилюк. — Он просто хотел проехаться тебе по больному. Он не полезет. Особенно если знает, кто родители Кли, а он должен знать. — А если…? — боль и тревога внутри растут, как терновый куст. — Не если. Даже думать забудь, — Кэйю старательно встряхивают, как дерево с перезревшими закатниками. — Соберись. Мы почти добрались. Мы должны дойти… куда ты там, хиличурлова матерь, скажешь, и уничтожить этот чертов артефакт. И вернуться. Пойдем. Кэйа разглядывает упрямое и решительное лицо напротив, ощущает теплые руки на плечах — и паника потихоньку схлынывает. Надо и впрямь собраться. *** — И как ты понял, что нам сюда? — Дилюк явно настроен скептично. Кэйа безмолвно озирает его, стоящего в изломанной позе человека, которого совсем недавно обтесали о все сумерские ступени. Его собственная поза едва ли лучше, и он понимает, что хромает, сделав пару пробных шагов. Ничего, надо просто немного размяться. — Вправо и влево мы пройти не можем, — он любезно ведет рукой в сторону окружающих их острых зубьев насыщенно-пурпурных скал. — А туда, — большой палец зависает над плечом, указывая назад, — идти нет смысла, так как оттуда мы пришли. — Допустим, но как ты это определил? — на мраморно-бледном до сих пор лице Дилюка — сомнение, явно не связанное с недоверием к проводнику. Просто он тоже хочет понимать и разбираться. — Примет вокруг, — он медленно обводит взглядом мерцающую дымку сиреневой мглы, — никаких. Это будет непросто. — Я чувствую, что сзади выход. Оттуда тянет… — Альберих задумывается, прикладывая пальцы к носу зачем-то, — запахом прогретого песка, и сухостью, и пылью, — он облизывает губы, — и немного соком кактуса. Дилюк глядит на него так, будто он обратился в хиличурла. — Серьезно? — Да, — Кэйа рассеянно щелкает пальцами несколько раз, ощущая, что слишком окунулся в восприятие. Неприятно тянет под ложечкой, приходится несколько раз взглянуть на руки и покрутить кожу на запястье, чтобы вернуться в себя. — Ты готов идти? Точно не нужно еще отдохнуть? Приходится сосредоточиться, чтобы поймать выражение лица напротив. Рагнвиндр собран, сжат, как пружина, губы — тонкая полоса обескровленной кожи. Он поправляет на себе сумки, чудом уцелевшие во время сражения снаружи, скупо кивает. И Кэйа делает шаг, второй, третий, и их путь начинается. Каменистые гряды равнодушным частоколом змеятся по бокам, то возвышаясь, то опадая. Под ногами хрустит крошка и сминаются стебли лиловых трав. Запах серы и железа становится гуще на языке, а барабанные перепонки тревожит тихий звук, типичный для таких мест — то ли гудение, то ли шелест, то ли тихие вздохи душ. Душ здесь упокоено немало, и не все из них хотят выстилать им путь до цели. Могут ли они что-то хотеть сейчас, здесь, во мраке погребенные и расколотые не на части даже — на крупицы? Помнят ли они, что такое свет? Кэйа раздраженно щиплет себя за запястье, хмурится. Подобная заумь приходила в голову в Бездне часто. И не была безопасной, как бы невинна не казалась на фоне монстров, порталов, зловещих орденов и прочих материальных бед. В память намертво врезалось, как остался навечно среди фиолетовой мглы человек, решивший пересчитать свои предметы. Звучит безобидно? Возможно, пока не берёшься сосчитать количество волос на голове. И не перестаешь реагировать ни на что другое вокруг. Он сглатывает ставшую вязкой слюну, чуть наращивая темп. — Итак, небольшой инструктаж, — заговаривает он, найдя взглядом Дилюка, шагающего рядом, чтобы избавить себя от мерзкого ощущения, будто он болтает сам с собой — и что он здесь один. — С радостью дал бы его до входа, но мы немного торопились. — Я не в претензии, поверь, — бурчит Дилюк. Его колкий взгляд каждую секунду рыщет по сизым камням, ища опасность, поступь — мягкая и пружинистая, как у снежного барса Драконьего хребта. Ладонь не сходит с рукояти клинка. — Во-первых, здесь странно. Не то чтобы ты не заметил… Просто смирись с тем, что психика человека на этих уровнях как бы… даёт сбой. Ты более тревожный, тебя одолевают странные мысли. Тебя тянет разговаривать о каких-то вещах, о которых ты обычно не говоришь, тебя окунает в воспоминания, в общем, может быть всё что угодно. Не пугайся. Можешь… обсуждать это, так обычно легче, — вздыхает Кэйа, всматриваясь вперед. Пейзаж настолько однообразен, что глаз заедает — кажется, будто они вовсе не сдвинулись вперед. Лишь редкие развалины чего-то, что когда-то было строениями и делами рук человеческих, изредка преграждают им путь грудой блоков или поваленной колонной. — Дилюк? — Я постараюсь, — напряженно отзывается Рагнвиндр, сжимая челюсти так, что на щеках проступают тени. — Что за уровни? — Чем глубже, тем хуже, — безнадежно жмет плечами проводник, не желающий быть таковым. — Глубже не в прямом смысле. Просто… есть то, что ближе к обычному миру остального Тейвата по внутренним законам… и что дальше. Мы глубже обычных храмов и руин. Именно в этом смысле. Ты бывал в таких местах? Дилюк отрицательно мотает головой, обхватив себя руками. Ему дискомфортно, это видно невооруженным глазом, и увы, так будет и дальше. Привыкнуть к ощущениям здесь практически невозможно, отстраниться — тяжело. Поэтому Кэйа и маялся, и боялся своих же решений, и до последнего хотел избежать похода в проклятую Бездну. Он тянет пальцы к пальцам, берет в свои руки жар и нежно сжимает. — Ничего, мы справимся, — он улыбается, но чувствует, как тонка и ломка эта улыбка, хуже тонких концов сахарного леденца. Но пламенные глаза глядят в ответ с благодарностью, а горячая подушечка пальца трогательно вжимается в ямочку на ладони: — Знаю. Спасибо за то, что ты делаешь. Это ведь непросто и для тебя. На миг тепло достигает холодного сердца Кэйи, и он замирает в благоговении. Но глянец тут же нарастает вновь, упрямый панцирь ледяной тишины. Сначала доведи, Альберих, а вот там… Остается только шагать дальше. Идти и идти, пока мир вокруг не поменяется снова. И мир меняется. Земля под ногами явственно приобретает уклон вверх, хотя глазами заметить подъем невозможно, и оранжевым маревом проступает что-то, что легко можно спутать с рассветом. Но это, конечно, не он. Несколько шагов, вскарабкаться по развалинам, поросшим густо-фиолетовым скользким, влажным мхом, и впереди расстилается поле огней. Они хаотично танцуют, будто под порывами ветра, как тысячи крошечных костерков фей. Неправильность лишь в том, что ветра нет, ни единого дуновения воздуха, а тишина становится звенящей, давящей на перепонки, и переход этот такой резкий, что Дилюк тормозит, крепко вцепляясь в плечо почти до боли. — Что это? Куда нам? — в его зрачках отражаются переливы, и это невероятно красиво, но им, пожалуй, не до красоты. Запах серы сгущается, а еще Кэйа будто на контуре губ ощущает маслянистость и тягучесть воздуха. И сиреневые тени над огнями почему-то плотней, чем сзади, хотя казалось бы, должно быть наоборот. Здесь опасно. Им надо обойти это. Что ж, он знал, что это произойдет. — Дилюк, — Кэйа разворачивает его к себе за плечи, дыхание тревожно сбивается, а по спине проходит холодок. — Помнишь, ты хотел узнать, что у меня под повязкой? Зачем я носил её до ночи нашего прекрасного спарринга на твое восемнадцатилетие и до моей крайне неудачной ночевки в Полнолунии? Он нарочно говорит с издевкой, иронией, нарочно перебирает пальцами по самым ломким внутренним струнам. Только это даёт ему перебороть воистину первородное неприятие самого себя. Он ловит медленный, осторожный кивок от Дилюка. Тот весь подается вперед, точно опасный, но одомашненный зверь, привязавшийся, готовый закрыть его от всего мира, отбить любой ценой. Это дробит Кэйе душу. Он сглатывает осколки и медленно подныривает двумя пальцами под повязку, стягивая её. Это так похоже на то, как он снимал её в кромешной тьме после бегства с винокурни, обнажая сердце. Это снова ломает ему всё ощущение реальности мира вокруг, он судорожно дышит с усилием, будто легкие наполнены молоком и искрами. На секунду мелькает шальная мысль: вдруг этот след исчез, оставил его в покое? Но лицо Дилюка говорит об ином: глаза чуть расширяются, и он бережно подносит руку к Кэйиному лицу со слепой стороны. — Знаки на веке? Они… светятся, — пальцы нежно оглаживают висок, бровь, и холодная тошнота немного отступает от горла. — Что это? — Думаю, это можно назвать, — Кэйа запинается, пытаясь перевести с каэнрийского, — ритуальными рунами. Их свет создает что-то вроде язычка пламени, только без тепла — и тот должен указывать на безопасный путь. Путь к тому, о чём я думаю. Видишь направление? Вместо ответа Дилюк вдруг склоняется ближе, затмевает мир солнечным затмением. Его горячее дыхание опаляет, омут потемневших глаз кажется потерявшим дно, а голос — позванивает от нежности. — Так ты буквально путеводный свет. Маяк для заблудших. К горлу подкатывает какое-то странное чувство, оно сладкое и самое горькое на свете разом. — Я… — его голос сбивается в слабый кашель, и Кэйа медленно качает головой, не в силах оторваться от чужого огня, — нам надо уходить отсюда. Смотри по мне, куда, и веди. Он жмурится, пытаясь избавиться от росчерка пламени на своей сетчатке, а открыв зрячий глаз снова, обнаруживает, что Дилюк уже решительно тянет его за руку. Они смело входят едва ли не по центру в это странное поле, Рагнвиндр идет первым, то и дело бросая внимательный взгляд через плечо, чтобы свериться. Почти сразу среди казавшегося сплошным поля огней под их ногами начинают прощупываться каменные плиты, и чем дальше они идут, тем реже и жиже свет по бокам. Их умирающее шипение напоминает шёпот. — Так ты прятал не глаз, а рисунки на веке, — заговаривает тихо Дилюк будто сам с собой, не разжимая крепких пальцев. — И само свечение, — Кэйа издает слабый смешок. — Иногда эта штука реагирует на существ из бездны и остаточные энергии. Не хотелось… светить таким, ха? — Это свечение не реагирует на меня? — Рагнвиндр замирает, всматриваясь. — Видимо, нет, иначе как бы ты нашел тропу? Придется тебе еще поработать над своей опасностью и смертоносностью, господин порождение Бездны. Дилюк шутку не поддерживает, но и сердитым не выглядит. Только качает головой и возобновляет движение. Огни пропадают вовсе вместе с серным запахом, и теперь их путь легко перепутать с обходом крепостной стены очень темной ночью. Есть только они и каменная нить пути. Воздух недвижим, невесом, сух. Кэйа глотает его жадно, потому что его поджилки всё ещё немного трясутся от этого нового уровня откровенности. — Ты родился с этими знаками? — Дилюк чуть сбавляет темп, и Кэйа почти уверен, что он стал хромать сильней. — Нет. Их… начертывают. Мои — начертал отец. — Это больно? — Что? — Когда их начертывают, — он послушно повторяет слово, вновь обернувшись, — это больно? Тебе было? Кэйа снова жмурится, мозг топит прибоем смутных воспоминаний. Крики и хаос вокруг, оранжево-красный выжигающий свет, потерявшее все живые эмоции лицо отца. Кэйа, говорил он, присев на одно колено и стиснув его плечи, твою мать не вернуть, но мы еще можем спастись. И ты в этом поможешь, настойчиво добавил он, потерпи, будет неприятно. — Неприятно, — эхом отзывается Кэйа сейчас, пока они обходят гигантский валун, преградивший им путь. Он и сам не уверен, что это подходящее слово, и выражение лица Дилюка говорит о том же, но они молча начинают спускаться по выросшим перед ними ступеням. Кэйа вздыхает, комкает пальцами повязку и запихивает глубоко в карман сумки. Нескоро она ему теперь понадобится. *** Лестница тут и там разбита камнями, причем некоторые размером точно не меньше некоторых зданий в Монде, и они петляют, оскальзываясь на ступенях, какое-то время. Левая половина тела болит все сильней, отшибленная проклятым Туром, да и Дилюк то и дело устало опирается о любые доступные поверхности на пару секунд. Внизу — непроглядная мгла, путь не заканчивается, а легкое жжение в веке почти утихло. Значит, здесь мало угроз. Где-то совсем рядом слышится шум воды, чувствуется влажность воздуха — для Бездны это тоже хороший знак. — Пора делать привал, — решительно хватает Рагнвиндра за плечо Кэйа. — Переведем дух, проверим припасы. Ты голодный? Дилюк кивает, усаживаясь на ступени и роняя лицо в ладони. Плечи тяжело ходят под хриплым измотанным дыханием. — Голова кружится? — Будто на карусели праздника ветряных цветов. — Кровопотеря, — безрадостно резюмирует Кэйа, с наслаждением освобождаясь от ремней сумок и плюхаясь на гранит, вытянув ноги. — Нужно что-то мясное. Они сноровисто перебирают свою поклажу. У Дилюка нет привычной сумки на бедре, видимо, ремешок просто сорвало во время боя. Минус сухофрукты, орехи, их немногочисленная посуда в виде пары деревянных мисок и двух железных ложек. И минус запасное белье, между прочим. В своих пожитках Кэйа тоже обнаруживает неприятное. Мешок, бывший за его спиной, оказывается наполовину сгоревшим (как он не заметил это, надевая его уже в Бездне после сна?). Одежда и спальник оказываются безнадежно испорченными. А здесь прохладней, чем в пустыне, между прочим, зло пинает Кэйа бесполезную перевязь ремней. Дилюк молча протягивает ему свою рубашку, утепляясь и сам, и Кэйа нехотя продевает в ту руки. Так немного лучше. — Части припасов хана, — Дилюк открывает свою заплечную сумку, демонстрируя масштаб проблемы. Мешок с рисом порвался, но это бедой не было бы, выгребли бы: но в крупе тут и там блестят осколки и тянутся золотистые нити чего-то липкого. — Разбил тобой банку с мёдом, — быстро догадывается Кэйа, выдав в воздух очередной нелитературный пассаж. — Сука драная этот Тур, не мог швырять тебя поаккуратней? Каленое стекло, между прочим. Попробуем перебрать? — без особой надежды предлагает он. — Ты и так после отравления, — сердито цыкает Дилюк, спешно вытряхивая рис наружу, будто Кэйа вот-вот помешает ему. — Только стекла в желудке тебе и не хватало, ага. Альберих кривится, но кивает. — А вот один спальник — это не особенно страшно. Вряд ли нам грозит спать в Бездне одновременно. — Как мы вообще поймем, когда пора спать? Когда делать привал? Нет ни солнца, ни часов, — Дилюк тревожно ёжится, попутно принимаясь за резку вяленого мяса. Куски выходят такими кривыми, а его руки так дрожат, что Кэйа тут же отбирает у него и нож, и драгоценные продукты. Он не планирует открывать в себе навык каннибализма, так что пальцы Дилюка крошить в салат — плохая идея. — Обычно двигаются до ближайшего безопасного места, — жмет плечом Кэйа, недоверчиво удерживая мясо обожженной рукой. Кажется, та действительно практически зажила. Чудеса. Эх, Альбедо, вот бы ты был с нами тоже. Как он вообще, интересно… — Если голода и желания спать нет, идут дальше, если есть — привал. — И непонятно, сколько часов или дней мы будем идти… — Дилюк пытается сделать еще хоть что-то полезное, пытается порвать угольную лепешку на удобные кусочки, но снова устало склоняется вместо этого. Кэйа мысленно обещает утыкать Тура ледяными лезвиями по самое горло при следующей же встрече. Вслух же он выражает полное согласие: — Непонятно. Непонятно, и количество их припасов не радует. Конечно, потеря риса и сухофруктов не оставила их на голодную смерть… Но они уже не так свободны в ресурсе времени, как ему хотелось бы. Обещая себе подумать об этом после, Кэйа начинает собирать им что-то вроде сэндвичей. — Время в Бездне идёт медленней? — Дилюк с усилием запрокидывает голову вверх. Рука с ножом замирает, а Кэйа удивленно хлопает ресницами и даже не скрывает этого. Откуда он вообще это знает? Всё-таки умудрился встретить Тарталью в путешествии и любезно обменялся с ним пунктами биографии в перерыве между попытками загнать ему клинок в горло? — Не везде, — аккуратно отзывается он. — Есть… некоторые погрешности. Местами. На этом уровне так не должно быть… наверное. Он и сам понимает, что это звучит не больно ободряюще, и спешно добавляет: — Я не думаю, что мы столкнемся с большими растяжениями времени. Кроме того, есть всякие не очень приятные, но рабочие способы добыть нам ещё еды. — Монстров будем жрать? — без энтузиазма отзывается Дилюк, сменивший позу и теперь практически обнимающий валун. Он такой бледный, что Кэйа тут же подкладывает ему в хлеб еще два ломтика мяса и сует в руки. — В целом некоторых можно. И есть немного съедобных трав. Я… я знаю, что мне стоило рассказывать всё это ДО того, как притащить тебя сюда, — пальцы сами собой нервно стискиваются в замок. Дилюк немного выпрямляется и начинает жевать, разглядывая Кэйю довольно сердито. — Ты же не думаешь, что я настолько тупой, чтобы без дополнительных предупреждений считать проход через клятую Бездну легкой прогулкой? — ворчит он, прожевав кусок. — Альберих, ты то слишком умный, то у тебя мозгов кофейной ложечкой не наскрести, — он молчит и медленно добавляет: — И ради меня ты лезешь сюда. Зная, сколько здесь опасностей, и зная получше многих… — Ради нас. Ну, а знания… Знания нам пригодятся. Говоря о знаниях, в памяти Кэйи его подчиненные, например, в основном делились на два типа касательно того, что было связано с Бездной. Часть была безмозгло-отважной, очевидно, плохо понимая, что руины Монда, узлы артерий земли и даже порталы Ордена Бездны — лишь верхушка снежнийского айсберга. Или не желая понимать. Вторая часть из-за той же нехватки знаний… боялась. Иногда даже неглубоких во всех смыслах доменов буквально около города. Как ни странно, Кэйа понимал их куда лучше. И никогда не осуждал за повышенную осторожность. Он любил рисковать, но хорошо знал, когда риск стоил свеч или когда можно было поиграться — а когда он разворачивался своей ядовитой пастью, плавя поверхность под собой шипящими каплями, разъедая… Образ такой яркий, что заливает мозг, а в ушах слышится шипение, и Кэйа быстро-быстро моргает, трогая повязку. И спешно вцепляется своими вполне человеческими зубами в свой вполне человеческий ужин. Во всяком случае, он хочет считать это именно ужином, потому что после него планирует поспать. *** Они снова спят по очереди. Дилюка он практически насильно укладывает первым, и тот засыпает мгновенно, хмурясь во сне и сжимая край спальника в пальцах до скрипа ткани. Кэйа медленно осматривает его, стараясь не разбудить, решает при пробуждении сделать тому ледяной компресс на ушибы и ссадины. Еле слышимое журчание фантомно звенит где-то внизу, и чуть-чуть тянет запахом тины. Зябко и неуютно. Никогда он не дежурил в Бездне в одиночестве. Всегда рядом бодрствовал кто-то еще. Опасно, потому что мысли могут затянуть в водоворот. Опасно, потому что он не доверяет себе. Опасно, потому что риски слишком высоки. Риски, вымотанные, спят рядом в их единственном спальнике. Кэйа со вздохом накрывает его получше. Ловит странное мерцание около его груди, вздрагивает, но присматривается. Глаз тьмы, та самая вещь, затащившая их сюда и заставившая проделать весь этот путь с кровью и болью, пульсирует в кармане так ярко, что приходится зажмуриться и снова запахнуть спальник. Бьется в такт его сердца. Мерзость. Жаль, что сам Кэйа не артефакт и не может биться в такт. Не может даже нормально касаться… и давать касаться себя… Воспоминания топят мгновенно, зубы стискиваются до скрежета от разъедающего чувства неполноценности. Палатка, ебаная архонтами палатка, и ебаный плед, и ебаный Кэйа Альберих, проклятье. Вся эта ситуация… Будто он выпил залпом разъедающий до костей коктейль стыда, вины, ощущения своей слабости, своей непригодности. Ощущение провала оказалось слишком горьким, и Кэйа не знает, сможет ли попробовать снова. Ладно, всё по порядку, сначала просто выведи Дилюка к лаборатории…

…и исчезни…

…вы уничтожите артефакт и сможете вернуться домой, разобраться во всём…

…исчезни…

…разве Дилюк не говорил, что понимает его, что готов ждать и помогать, он ведь искренен с ним, во всех смыслах…

…пользуешься этим, исчезни, исчезни, исчезни, ты — лишнее…

— А ну хватит, — беззвучно командует он себе, зажимая уши, будто это поможет от голоса в голове. — Отставить разговорчики. Сначала дело, а потом вся эта муть, ясно тебе? А пока надо найти себе дело, чтобы с ума не сойти. В детстве… в детстве Кэйа во время переходов через опасные места ведь как-то справлялся, верно? Точно, он мастерил фигурки из всего подряд. Ткань, солома, бумага. Вот и сейчас уже взрослый Альберих через боль в бедре поднимается, находит в сумке клок бумаги, хмурится, пытаясь вспомнить, как сложить птичку. Делает одну, кривую совсем, вторую, уже получше, третью… Целая ватага вскоре образуется на камнях около Дилюка, а мозг постепенно выпутывается из петли ядовитых мыслей. И кстати, говоря о полезном, лучше подумай, Кэйа, как остановить Альвина Тура. Нужен хоть какой-то план. И он принимается за размышления, пока пальцы складывают и складывают бумагу. *** — Что тебе снилось? Они сидят на той же лестнице, завтракая, если можно так выразиться. Энергии в теле — ноль; голова даже после сна скована туманом. Формально говоря, они теперь могут спать сколько угодно, большого влияния на их путь это не окажет. На практике выспаться в Бездне сложновато, так что перехвативший немного сна Кэйа печально констатирует, что сейчас даже два двузначных числа не сложил бы. Какие тут коварные планы по Туру. Так что вместо этого он задает глупенькие вопросы и даже почти себя не винит за это. — Я открыл глаза и понял, что мы с тобой лежим в высокой траве на утесе ночью, — коротко отвечает Дилюк, хмурясь. На его пояснице — ледяной компресс, около его сумки — самая красивая из получившихся птичек, и он ответственно обгладывает куриные косточки так тщательно, будто их спасут лишние десять грамм белка, если что-то пойдет не так. — И поэтому ты проснулся с криком? — недоверчиво поднимает бровь Кэйа. — Ты повернулся ко мне и спросил, всё ли закончилось, — тот прикусывает губу. — Я ответил, что да, и ты с облегченным вздохом лег мне на плечо, такой… умиротворенный... И я… не знаю, в чем дело, но я почему-то сразу понял, что мы уже… умерли и находимся в посмертии. Взглянул на небо, не увидел облаков — но и звезд там не было… И проснулся, — он кривится, так укоризненно глядя на вяленую ножку в своих руках, будто лично та была виновата в кошмаре. Альберих рассеянно кивает. Надо поесть, но его порция убывает очень медленно. Горло неприятно пульсирует, а голову тянет глухой болью. Аппетита, как итог — по нулям. — Бездна, — коротко отвечает он, пожав плечом. — Не обращай внимания. Вещие сны тут не случаются, переживать не о чём. Судя по тяжелому выражению лица Дилюка, он не убедил его ни на монетку моры. Но к чести Рагнвиндра, того никогда нельзя было напугать злым роком или судьбой (в отличие от Кэйи), и он невозмутимо продолжает приканчивать свою порцию, несмотря на очевидно дурной настрой. Собравшись, они снова идут по ступеням вниз, потому что глаз Кэйи всё еще ведет их именно так. Альберих придумывает несколько анекдотов, пару пошлых способов использования бесконечных лестниц, и всю эту клоунаду Дилюк выслушивает со снисходительным лицом, ни разу не улыбнувшись. Приходится примолкнуть, а с тишиной возвращается тревога. Например, в обычном мире бесконечных лестниц не бывает, но могут ли быть здесь? Кэйа утешает себя тем, что знаки на его веке врать не могут… Наверное? И в тот самый момент, когда он всерьез начинает сомневаться, вид вокруг наконец меняется. Ступени становятся всё более редкими и пологими, а из темноты вокруг наконец проступают очертания коридоров и факелов, закрепленных на стенах. Узкая каменная кишка кончается так же внезапно — несколько шагов, и перед ними расстилается огромный зал с гладкой, как речная галька, плиткой. Откуда-то незримо пахнет свежей травой и росой. Кэйа застывает на секунду: на его памяти такие вещи никогда не были просто комнатами. Дилюк кладет руку ему на плечо. — Свет твоих знаков… колышется, не могу понять направление, — предупреждает он, придирчиво изучая пространство. — Сейчас разберемся, — мягко отвечает на прикосновение Кэйа, оглядываясь. Предполагаемый ответ кроется вверху. Когда он задирает голову, его глазу предстают утопленные в темноте постройки на потолке. Он может разглядеть башенку с острой крышей, похожую на сталактит, несколько дорожек, похожих на птичьи следы на песке, колышущиеся за их пределами лиловые стебли, звенящие на ветру. Дилюк, следивший за его взглядом, поднимает вверх лицо и сдавленно ругается себе под нос. — Указывает наверх, да? — Кэйа вопросительно тычет пальцем себе под веко. — Да, — хрипло соглашается Дилюк, указывая направление. — И как мы туда залезем? — Лезть не придется. Возьми меня за руку. Горячие пальцы надежным хватом сжимают ладонь, Кэйа делает несколько коротких вдохов и шагает, внимательно глядя наверх и следуя рисунку пешеходных дорожек. Поворот направо. Сделать дугу. Поворот налево. — Нам… нужно следовать тропам на потолке? — быстро смекает Рагнвиндр, настороженно прижимаясь ближе плечом. — Что будет, если просто пойти? Кэйа морщится: — Лучше не проверять. Скорее всего, мы упадем… туда, куда не надо. Они оказываются под башенкой. Кэйа делает глубокий вдох, крепко-накрепко сжимая чужое запястье: — Сейчас тебе не понравится. — Что — не понравится? — Это. Кэйа подпрыгивает, ощущая рывок под ложечкой, Дилюк вскрикивает, утянутый его весом — и они падают вверх, на крышу, будто гравитация изменила свои законы. Хотя почему «будто». — Блять! — они скатываются по черепице на верхнюю площадку башни, Дилюк, выругавшись, приземляется прямиком на Кэйю и его больную спину. Сам же Кэйа старательно жмурит глаз, и когда открывает, уже ничто не напоминает о том, что они только что резко потеряли ориентацию в пространстве. Плиты, еще недавно бывшие их полом — наверху и рассеиваются в темную пыль прямо на глазах, а они стоят и могут видеть внизу те самые дорожки и зелень (пурпурень?) внизу. — Твою мать, Кэйа, что это за нахрен, было?! — Дилюк вскакивает на ноги и яростно отряхивается, как собака после воды, поворачиваясь то вправо, то влево, то задирая голову. — Гравитационная аномалия. Поверь, первый раз лучше прыгать, не зная, что будет, — он примирительно поднимает руки, ойкнув и принявшись растирать ушибленное плечо. Он превращается в человека-отбивную. Так себе кулинарные вкусы у Бездны, надо сказать. Мятый каэнриец под соусом из тлена. — Еще хоть раз бросишь меня в любую… аномалию, ничего не сказав, и у тебя произойдет аномальное сотрясение затылочной части головы путем моей тяжелой руки, — тихо рычит Дилюк, отряхиваясь и приглаживая волосы. — Всё в порядке? Можешь встать? Нежность поднявшей Кэйю руки ярко противоречит грозному тону. — Да-да. Вряд ли одна аномалия может повредить другой вроде меня? — Альберих кокетливо подмигивает, и Рагнвиндр с выражением страдания на лице потирает переносицу: — Вот уж точно, — он вглядывается в правую половину лица Кэйи. — Кажется, нам вниз. — Веди. Новая лестница, винтовая и не в пример короче, приводит их к подножию башни. Запах травы бьет в ноздри, а еще нос Кэйи улавливает слабый цветочный аромат, который ни с чем не спутать. — Смотри, это интейват. Сердце почему-то сладко щемит в груди, и он опускается на колени перед маленьким бело-голубым цветком о пяти лепестках с непривычным чувством благоговения. Он не видел их так давно. Пальцы нежно бегут по стеблю, чуть касаются чашечки цветка. Мягкий. Живой. Не такой, какими лежат его собратья в музеях там, снаружи. Кэйа борется с желанием сорвать его, унести с собой. И со странным комом в груди, тяжелеющим каждую секунду, подступающим к горлу и глазам. — Их нет в остальном Тейвате… понимаешь? — бормочет он, не понимая, почему его так раздирает. На плечо ложится тяжелая горячая рука, аккуратно поглаживает. Затем Дилюк и вовсе обнимает его со спины, тоже опустившись на колени. — Я знаю, что тебе тяжело, Кэй. Сталкиваться с прошлым, — шепот бархатной лентой обвивается вокруг сердца. — Пустое, — сдавленно бормочет Кэйа. — Думаешь, меня подкосит какой-то сраный цветок? Уже подкосил. Подле них — небольшая лужица, как после дождя, и в ней Кэйа видит своё лицо, сухое и жесткое от подавляемых эмоций, и родные бледные руки вокруг своих плеч. На губах — горечь несбывшегося, сухость потерянного и вязкая патока мечты, слишком далекой, чтобы иметь хоть какую-то форму. Dépaysement, примерно так можно было бы передать звучание слова из каэнрийского языка. Ощущение, что то, что можно назвать домом… недосягаемо для него теперь. — Пожалуйста, давай пойдем дальше, — тихо просит он, и Дилюк поднимается, протянув ему ладонь. Дорога по тому, что иначе как садом и не назвать, почти приятна, почти напоминает прогулку. Воздух кажется свежим и полным жизни, перезвон трав и корней деревьев погружает Кэйю в полутрансовое состояние. Это напоминает разом и детство, и Монд, и всё это так далеко и так манит. Чтобы как-то держать себя в тонусе и не быть расхлябанным, приходится болтать. — Знаешь, как звучала в Каэнри’ах пословица про одиночество? Дилюк, чьи шаги мерно шуршат по гравию, не замедляется, но кивает. — Продавшему всех своих hyggelig придется покупать зеркало. — Хюггелиг? — переспрашивает Дилюк, и Кэйа осознает, что одно из слов так и не перевёл. — Зеркало? Расскажи подробней. В его голосе — мирный огонёк теплого камина, будто он правда рад будет послушать эту историю, и это чем-то нежным обволакивает душу. — Hyggelig — это что-то вроде… «родной», «близкий», «тёплый», наверно? — он задумчиво подыскивает синонимы, пока они идут мимо новых и новых полян с травами, крошечных прудов, садов камней. — А что касается зеркала, это как раз про традицию наносить такие знаки, — Кэйа постукивает себе пальцем по брови. — Раньше в родовых общинах кто-то из семьи обязательно носил подобные руны, чтобы в случае чего быть в состоянии провести остальных через Бездну. Потом так стали делать реже и реже — технологии позволяли не обращаться к чему-то вне в меру безопасных земель Каэнри’ах. Но пословица осталась, конечно. Понимаешь, как это связано с зеркалом? — Если бы ты был один, для поиска пути тебе пришлось бы смотреть на себя в отражении, — торопливо выпаливает Дилюк, будто он снова мальчик, вынужденный доказывать всем направо и налево, что он самый достойный — Крепусу, обществу… себе. — Бинго, — усмехается Кэйа. Развилки троп становятся всё более частыми, хаотичным лабиринтом растекаясь под ногами, но Рагнвиндр надежно ведет его, то и дело заглядывая в лицо. — Так что в прямом переложении в пословице говорится, что ненадежный человек обязательно окажется одиноким. Символично, не так ли? В голос явно крадется больше горечи, чем он хотел пускать, потому что Дилюк вдруг тормозит и дает ему лёгкого щелбана. — …и ты точно не такой человек, ведь у тебя вместо зеркала — я, верно? — он смотрит лукавым и теплым взором через плечо, и Кэйа прикусывает губы изнутри, пытаясь удержать ласковую улыбку сам. — От этой же пословицы пошло обращение к возлюбленным, — он дразняще заглядывает в алые глаза. — Sgàthan, «зеркальце», или mo mheòrachadh, «моё отражение». Дилюк честно пытается под тихие смешки Кэйи произнести хоть одно из этих выражений ближайшие минут десять, пока не сдается: — Геовишап повесится в этом вашем каэнрийском. Могу я просто называть тебя моим отражением на общетейватском? — Отдаешь дань моей родине, как приятно, — смеется Кэйа в кулак. А отсмеявшись, становится серьезным. — Есть и менее приятное выражение, которое говорят возлюбленным. — Какое? Кэйа невесело улыбается, глядя куда-то вверх. — Tha thu gam thiodhlacadh. — Что это значит? — пытливо выспрашивает Дилюк. — Мне будет трудно жить без тебя. Если точней, в прямом переводе это, — Кэйа запинается, — «надеюсь, ты похоронишь меня». Ну знаешь, надежда на то, что тебе не придется жить без своего sgàthan. Дилюк молча глядит на него несколько секунд и только потом говорит: — Ужасное выражение. Его учить не буду, обойдешься.