Впуская, вернись

Сад приводит их к заводи. Не сговариваясь, они опускаются на каменный выступ подле воды, молча изучая серебристую гладь. Это место уже перестает походить на уютные закоулки, созданные человеческой рукой ради собственного эстетического удовольствия. Скорее кажется, что они сидят перед затонувшим городом. Местами над водой возвышаются полуразрушенные стены, сизые от густых мхов. А прямо перед ними из воды выступает каменная рука какой-то скульптуры. Кто знает, как она выглядит целиком, но сейчас вытянутые будто в судороге утопающего пальцы, поднятые в небе, создают довольно гнетущее ощущение. Будь это место наверху, здесь были бы крики чаек, шелест крабов по песку, может быть, звон стрекоз. А тут только вой ветра, сиплый, будто простывший. От одного этого звука у Кэйи в горле свербит. Пахнет, правда, по-морскому — солью, йодом и ржавчиной. — Судя по твоим знакам, нам пора научиться плавать, — вздыхает Дилюк, механически подбрасывая в руке раз за разом плоский камушек. Замахивается и пускает его блинчиком по воде, тот прыгает раз, другой, третий, даже четвертый и только потом тонет. Знатный бросок, десять из десяти, юный Кэйа обзавидовался бы (взрослый тоже слегка негодует). — Думаю, мы воспользуемся моей магией, — задумчиво хмыкает Кэйа. — Можно, но… мне беспокойно, аж зубы сводит, — наконец откровенничает его спутник. Как хорошо, что хоть в таких местах кто-то умеет слушать инструкции. — Почему мы до сих пор никого не встретили? Хиличурлы, Орден бездны, хоть кто-то? Не очень-то похоже на подземелья, что я видел. — Думаю, еще встретим. Просто этот уровень менее обитаем. — Дурацкие уровни. Дурацкая Бездна. Как же я хочу, чтобы это закончилось, — вдруг яростно бросает Дилюк, обхватив себя руками. Кэйе не нужно приглядываться, чтобы снова увидеть тревожное мерцание глаза тьмы в чужом кармане. — Правильно, лучше злись, — одобряет он. — Это конструктивней тревоги и явно лучше подходит под нашу великолепную ситуацию. Дилюк воспринимает всё очень буквально — вскакивает и запускает с руки своего феникса прямо по поверхности воды. Пар и шипение на секунду занимают всё пространство, но так же быстро отступают. Дилюк провожает свою элементальную птицу взглядом и весь меркнет, никнет головой. В его ладонях всё ещё горят огни, но он даже этого не замечает. — Я просто… я так устал ждать конца, хоть какого-то. Сколько это может длиться? Кэйа медленно поднимается, аккуратно обнимает со спины, жмется щекой: — Точно не бесконечность. Держись, огонечек. Мы ведь на финишной прямой. Она отстойная и ужасная, но тем не менее финишная, верно? — Да, — хрипло соглашается Дилюк, разворачиваясь, и налетевший ветер практически толкает их в объятия друг к другу. Пиро гаснет, стоит Кэйе бережно провести пальцами по запястьям, уложить их себе на талию. Пиро вспыхивает в нем самом, бежит по нервам, когда Дилюк порывисто прижимает его к себе и целует, голодно и жадно. Что-то есть в том, чтобы целоваться до боли в челюстях посреди ничего, метить друг другу кожу и стискивать до нытья в костях. Напитавшись этим, Кэйа берется за дело. Немного крио, и на иссиня-черном песке берега начинает появляться заготовка плота — несколько морозных кубов, сращиваемых вместе. Сверху Альберих щепетильно добавляет несколько нарощенных полос высотой по щиколотку, чтобы снизить риск полета в воду в случае чего. Под конец трудов от запястий и ниже руки начинает покалывать, будто от обморожения. Дурацкая Бездна, как и сказал Дилюк. — Он небольшой, прости, — Кэйа, устало потерев лоб, взмахивает рукой над своим творением. — Здесь мало энергии для меня. Придется стоять. А еще придется придерживать твоё пиро. — Я постараюсь. Дилюк помогает Кэйе вытолкать это сооружение на воду. Тонкий ледяной мосток, чтобы оба забежали на борт, рушится сразу после этого. Кэйа сосредотачивается еще раз, удобно встав в центре плота, в его руках нарастает длинная ледяная жердь. — Будешь править веслом? — Дилюк встает напротив, чтобы хорошо видеть свет от рун. Эти блики ложатся ему на лицо, вычерчивая то в причудливую мозаику. — Шестом. Здесь неглубоко, — в подтверждение своих слов Кэйа опускает один конец в воду и действительно толкается от чего-то внизу. — Но в воду лучше не падать. — И без тебя догадался. Наступает тишина, прерываемая только свистом ветра да тихим плеском воды под их самодельным крио-плотом. Они скользят, как во сне, мимо разрушенных дамб, проплывают сквозь ветхие арки. Вода блестит искрами, как рыбья спинка, густой воздух будто залит чернилами, и сквозь него плохо видны детали. Пока руки автоматически раз за разом толкаются шестом о дно, Кэйа снова размышляет. Точней, пытается представить конец их пути. Какова она будет, лаборатория? Точно ли она сохранилась? Раз руны на веке ведут их, наверное, да? Или это обман, ловушка для двух глупых человеческих сошек? Сверху, над их головами плавает отражение того, что внизу, и там плот выглядит еще более крошечным, тщетным, жалким. А их с Дилюком фигуры не разглядеть и вовсе. Ithidh mi thu. …ох, вот и голоса в голове. Какое же огромное поле валерьянки им придется посеять, вернувшись. — Знаешь, о чём я думаю? — подает голос притихший Дилюк, подняв голову. Кэйа, выныривая из дум, с тревогой разглядывает выступившую на его лице испарину. Возможно, до пересечения водных преград стоило устроить привал или ночевку. Он даже не спросил про степень его усталости, боги. А ведь обещал себе быть внимательным. Как целоваться, так первый! — О чём? — он решает оставить свои мысли при себе — всё равно эту ошибку уже не исправить. — Лёд ведь созидательней огня, — интонации Дилюка не очень похожи на него самого. Кэйа хорошо ощущает, когда им самим говорит Бездна — теперь он видит это и в Рагнвиндре. Ложная важность философских рассуждений на грани душевного расстройства. И Альбедо еще удивлялся тому, что Кэйа такой дурачок. Каким он еще должен быть, с таким наследием? — Глупости, — мотает он головой. — Огонь греет, с его помощью готовят еду, изготавливают орудия. Двигатель человечества. — Ты не понимаешь, — в темных глазах напротив пляшут блики от воды, от рун, от зеркал. — С помощью огня нельзя создать ничего материального. Он изменяет другое, но не меняется сам. — Допустим, — Кэйа тяжело вздыхает, пытаясь принять их странный разговор как норму. — И к чему ты это? — Твой лёд… — голос звучит замедленно. — Ты можешь создать что угодно. Сохранить и заморозить что угодно. Сохраняешь жизнь, пока мое пламя уничтожает. Нет, это невозможно слушать. Кэйа с силой щиплет Дилюка за щеку. — Назови мне пять предметов вокруг себя. Живо. — Что? — Дилюк промаргивается. — Зачем? — Предметы, пирожок ты мой с начинкой из порчи. Называй. — Шест, плот, вон та башенка. Один несносный крио-носитель. Его сережка. — Отлично. Ты что-то глубоковато провалился. — Я не помню, что я говорил, — признается Дилюк, и его голос подрагивает. — Нёс всякую самообвинительную чушь. Отдохни-ка немного, —Кэйа нетерпеливым жестом заставляет его уронить голову себе на плечо. — Вроде нас ведет в одном и том же направлении. Так что возьми паузу. Вместо ответа Кэйа чувствует, как к его шее примыкают горячие губы. Это так неожиданно и так… сладко, что он вздрагивает всем телом, едва удерживая шумный выдох. — Бездна меня дери, mo mheòrachadh, секс на плоту я еще не пробовал. — Глупый, — голос Дилюка звучит нежно. — Хлебом не корми, дай спустить всё в пошлые шутки. Он крепко сплетает руки у Кэйи за затылком, поудобней устраивается лбом в плече и замирает. Его дыхание быстро становится ровным и поверхностным. Уснул, с удивлением понимает Кэйа. Прямо стоя. Он старается двигать рукой с шестом так, чтобы не тревожить чужой хрупкий сон. Что-то есть очень фантасмагорическое в том, как они плывут где-то посреди Бездны в мертвых водах в обнимку, на проклятом ледяном плоту. Тем более что пейзаж вокруг теперь — два зеркала, одно под ними, а другое — над головами. Ни построек, ни чего-то похожего на стены, лишь мягкая тьма черной плесенью где-то по краям зрения. Воздух свеж, полон горьковатой соли и привкуса пепла на кончике языка. И он всё свежей, потому что ветер нарастает… Нет, не так. Ветер начинает реветь. Не сразу, сначала это несколько отдельных порывов, заставляющих лишь сдуть непослушные волосы с носа. Но потом вода покрывается рябью, в ушах нарастает свист, а плот начинает ощутимо покачивать под ногами. — Хей, что-то не так, — Кэйа коротко встряхивает Дилюка, и тот мигом открывает глаза, замерев. — Твои руны всё ещё указывают в прежнем направлении, — быстро сообщает он, понадежней упираясь ногами — порывы норовят подбить под колени, как злые горные козлы. Вода же пузырится пенными барашками. Ну и как им с этим стадом, блин, совладать? — Проклятье, я вам что, пастух, — злобно шипит Кэйа под нос, в отместку шлепнув воду ледяным шестом. Та, ожидаемо, не отвечает, пеной исходя под «кормой». Желание шутить пропадает окончательно, когда звук становится настолько пронзительным, что Дилюк невольно закрывает уши руками, а Кэйа вжимает голову в плечи. Вой уходит на низкую частоту, удивительно близкий к инфразвуку, он вызывает ощущение, будто у тебя сотрясаются внутренности. Волосы встают дыбом. Кэйа бросает попытки править — вместе с шестом, и они с Дилюком просто застывают, пригнувшись и впившись друг другу в предплечья. Если умрем, то хотя бы вместе, безысходно мелькает в голове. Попытка наморозить им какой-то щит, треск лопнувшего льда, острые осколки тут же впиваются глубоко в кожу, заставляя жмуриться и ниже опускать голову. Ноги по самые колени окутывает набегающей беснующейся пеной, холод липко вязнет к обуви и штанинам, и… И всё заканчивается. Ветер стихает буквально вмиг, и плот с мягким шварканьем садится на мель. Ноги невольно подламываются от пережитого напряжения, и Кэйа обнаруживает себя на коленях, тяжело дышащим и мокрым от пота. Дилюк, хоть и удерживается на своих двоих, выглядит не сильно лучше: бисеринки влаги на шее, ошалело-пьяный взгляд, будто его укачало, и хриплые вздохи вместо нормального процесса потребления кислорода. — Ебал я такие путешествия, — на едином выдохе выдает Кэйа, в сердцах врезав кулаком по невинному плоту. Дилюк устало кивает, хоть и с легким осуждением за лексикон во взгляде. Не удостаивает случившееся даже словом. Стоический пирожок. *** Короткий осмотр берега приводит Кэйю к решению устроить здесь привал. Странностей не видно, веко не горит и не ноет, обжигаемое рунами. Гладкая графитно-серая галька кажется теплой под босыми ногами (их обувь подвергается сушке с помощью пиро — очень удобно для путешествия), никаких признаков автоматонов, хиличурлов, ордена Бездны и любой непонятной хтони. Вода вновь мирно подрагивает под еле ощутимым бризом, пахнущим мятой и можжевельником. Приятно. — Я пока не хочу спать, но ты поспи, — настаивает Рагнвиндр, завершивший манипуляции с мокрыми ботинками и взявшийся что-то кашеварить. — Подойди, просушу тебе штанины. — Да высохли уже почти, — отмахивается Кэйа, недовольно морщась — и нарывается на острый взгляд и твердую руку на своей лодыжке. — Сюда, — железным тоном роняет Дилюк, подтаскивая его к себе, как лисица курицу. Ладонь начинает ходить вверх-вниз по ноге, до приятного горячая. — Тебе только заболеть не хватало. Ты и так пару раз кашлял во сне. — Пару раз кашлять — это не болезнь, мой дорогой Дилюк! — Когда ты заболеваешь, ты превращаешься в умертвие хиличурла, и ты это знаешь, дорогой Кэйа, — язвит тот в ответ. — Полагаю, нам это не надо. Как думаешь, сколько мы плыли? — он бросает взгляд на водную гладь, не прекращая свои манипуляции со стремительно теряющими влагу и исходящими паром штанами. Пригревшийся под ласковыми руками и окунувшийся в теплое чувство заботы Кэйа не сразу реагирует на вопрос, фыркает: — Я же говорил. Измерить не получится. — Даже примерно? — продолжает сомневаться Рагнвиндр. — Меньше суток ведь? Кэйа корчит язвительное лицо, обхватив себя руками: — Пространство здесь тоже может растягиваться, — ощутив на себе недоуменный взгляд, он пускается в объяснения: — Как сыр на пицце. Смотри, сейчас мы с тобой переплыли эту бодягу, скажем так, быстро. Но вот в чём соль: в какой-то момент человек может отправиться через это место, и он даже ни разу не захочет покушать, и простая человеческая биология подскажет нам, что, видимо, он провёл там немного времени. А в другой момент человек отправляется по тому же самому маршруту, и он, несмотря на то, что взял с собой припасы, все их съедает и приплывает истощенный, если вообще приплывает. Сыр-сыр-сырочек. — Как тогда вообще путешествовать? — хмурится Дилюк, последний раз проходясь по уже сухим штанам, коротко целуя чуть выше коленки и похлопывая по лодыжке, мол, свободен, готово. — По Бездне лучше вообще не путешествовать, не ходить, не летать и даже не ползать, пирожочек, — назидательно поднимает палец вверх Кэйа, садясь рядышком под теплый бок и тут же смачно зевнув. Голова устало гудит, может, держать лёд в виде плота было сложней, чем ему казалось. — Насколько я знаю, люди старались и не соваться по уровням. За необходимым могли отправить автоматонов. — Мне стало понятней, почему они вообще так развились в Каэнрии, — задумчиво бурчит Дилюк под нос, пихая в руки Кэйи лепешку с дымящимся мясом и луком на ней. — Ешь и ложись. Слабо кипящее внутри желание из принципа поспорить с любыми командами умирает в тот же миг, когда вкусная горячая еда касается языка. Кэйа молча пережевывает кусок за куском, пока мысли плавают неведомо где. Погруженный в знакомую, хоть и оставшуюся далеко в прошлом среду, мозг будто пытается вытащить под микроскоп обрывки воспоминаний. Обидно, что ничего конкретного. Ощущения, звуки, мысли — и всё. — Да ложись ты уже, — Кэйа понимает, что начал задремывать, только когда Дилюк слегка тормошит его за плечо. — Хочешь… — он вдруг заминается и чуть краснеет, — хочешь, ложись ко мне на колени. Будет теплее. Почему-то Альбериху кажется, что дело не только в том, что его драгоценный пирожок хочет подарить ему комфорт. Но в любом случае он отказываться от такого подарка не собирается. Если Дилюку так будет еще и спокойней, тем лучше. Он сворачивается клубком, набросив на себя спальник и уткнувшись носом Дилюку в колено. Бедро тёплое и просто роскошно мягкое, а на плечо сверху ложится еще и тяжелая ладонь, и он падает в темноту сна практически мгновенно. *** —...эйа! Кэй! Окриком и прикосновением его сдергивает с места. Тело на инстинктах перекатывается по камням, а глаз ищет угрозу… Которой нет? Кэйа замирает в нелепо настороженной позе, тяжело дыша, пока Дилюк медленно поднимает обе руки вверх: — Спокойней… — Спокойней? — зло шипит Кэйа, всё-таки еще разок оглядывающийся по сторонам. Всё тихо, вода все так же шелестит по камням, ни движений, ни звуков. — Ты меня так тряханул, будто нас уже начали заживо поджаривать! По бледному лицу напротив будто проходит рябь. — Ты кричал. — Что? — Кричал во сне, — Дилюк смотрит почти виновато и чуточку встревоженно. — Поэтому я и пытался разбудить тебя. Тебе приснился кошмар? — Мне не снятся сны, я тысячу раз говорил это, — внутри клокочет пузырящаяся, нездоровая злость, не стремящаяся утихать или хотя бы умолкать под усилием воли. — И во сне я не кричу. Ехидный голос Дилюка в голове уточняет, что только разговаривает, и Альберих велит ему заткнуться. Дилюк-настоящий молчит, опустив глаза. — Ты что-то говорил мне, пока я спал? — резко спрашивает Кэйа. — Нет. — Делал? — Нет. — Панталоны Селестии, а какого рожна тогда… — яростное раздражение внутри еще горит, но ощущение того, как это неправильно, тоже уже пробудилось. Кэйа выпрямляется, разминает виски, уговаривая себя остыть: — Я не хотел кричать. В плане, на тебя. Дилюк качает головой: — Ничего. Слушай… — он поднимает глаза, и вид у него до того горький, что Альбериха тут же припечатывает мощнейшим чувством вины. — Когда вернемся, давай проверим твой сон. Мне не нравится, какой он у тебя… странный. Отсутствие сновидений, разговоры во сне, отрубы после… — он не договаривает, но Кэйа мысленно безжалостно добавляет «интима разной степени удачности». — Я не хочу обнаружить, что что-то не так, слишком поздно, понимаешь? — Я думаю, всё нормально… Но конечно, давай, — тут же поправляет себя Кэйа, увидев излом чужих бровей. — Хотя бы ради твоего спокойствия. Он не до конца понимает, если честно, почему его отсутствие снов вообще может быть поводом для беспокойства, но… ладно? От сна Дилюк все еще отказывается, Кэйа отчаивается его уломать, и после скудного и довольно молчаливого завтрака они снова трогаются в путь. Сегодня он какой-то скучный — они идут по самой обычной тропе меж скал. Воды шелестят где-то ниже, и сейчас уже сложно поверить, что накануне их чуть не утопило. — Ты так и не рассказал мне, что было в бумагах того курьера, который напал на пацана в пустыне, — вспоминает вдруг Кэйа, хлопнув себя по лбу. — Я и забыл уже, — вяло отзывается Дилюк, вышагивая рядом. — Там был ответ для фатуйской делегации. Отказ поставлять зерно. — Зерно? Но с чего вдруг Снежной зерно, если у них есть свои поля? — тревожный мозг впивается в подкинутые факты. — Не помню, чтобы у них когда-то были проблемы с продовольствием. — И я, — признает Дилюк. — И особенно странно пытаться покупать его в песках Сумеру. Ответ был от какого-то объединения караванщиков, если у них и есть урожаи, то скудные, самим бы хватило. Он явно всерьез задумывается и добавляет, пока они начинают взбираться на каменистую гряду: — А ведь они и в Монде пытались договориться о поставках продуктов. До всего этого. — Точно, — Кэйа ощущает, что перед их носом выступает очертание чего-то важного. Тайного. — Мы и с Туром, чтоб его икота пополам разорвала, обсуждали вопросы зерна и овощей. Выходит, у Снежной какие-то очень серьезные проблемы с продовольствием? — Выходит. И это странно, — от Рагнвиндра тянет мрачной аурой. — Думаю, это одна из причин того, что они так резко решили перейти в агрессивные действия с Мондштадтом. Звучит невесело. Потому что если они правы, Снежная мало перед чем остановится в своих действиях, размышляет Кэйа, полубоком скатываясь с кручи. Впереди виднеется лабиринт каких-то строений, в здешней полутьме ярким отблеском золотится крупная черепица на крышах. Ее изгибы похожи на… …они блестят золотом… — Я придумал! — он тормозит так резко, что Дилюк врезается ему в спину. — Архонты, чем там тебя по голове осенило? — Идеей, что делать с Туром! — Говори, — тон Дилюка тут же меняется на цепкий и серьезный, он обходит Кэйю кругом и замирает напротив, сверля взглядом. — Я подумал про золото, вспомнил одну книгу Рейндоттир и вспомнил еще одну рунную цепочку из неё, — тараторит Кэйа, взмахнув руками, — и она позволяет запечатать пространство намертво! Мы сможем его запереть! — Постой, постой. Как Гео Архонт — Аждаху, что ли? — Вроде того! Мне придется немного поэкспериментировать, чтобы точно воссоздать последовательность знаков, но в целом я помню принцип, и должно получиться, и даже Тур не сможет ничего сделать, он же признавал, что через барьер просочиться у него не выйдет, значит, не сможет и тут! Он выпаливает это так быстро, что аж закашливается, и Дилюк стучит его по спине. — Стоит попробовать, — со слабо горящим огоньком надежды говорит он. Этот огонек бы и его самого нежно спрятать в ладонях, сберечь. Кэйа звонко чмокает его в нос. — Всё получится, — обещает он, весь снедаемый воодушевлением. — А сейчас давай поднажмем. *** Руины города встречают их тихим стрекотом, запахом краски и ощущением вибрации где-то под землей. Сначала Кэйе кажется, что ему кажется, но кажется еще и Дилюку, а значит, никому не кажется вовсе. Они минуют улицу за улицей, и по словам Дилюка, свет от рун Кэйи пляшет очень неровно и меняет направление то и дело. Привкус крови нарастает на языке, и Альберих мысленно готовится к драке, даже чуть вырывается вперед. Но драка не спешит к ним. После поворота по узким улицам они вдруг выходят под ноги скульптуры — объемной фигуры в три-четыре человеческих роста, вытесанной из камня. Кэйа, как ищейка, устремляется к ней, осматривает табличку в попытке прочесть. К сожалению, та осыпалась так сильно, что распознать надпись не удается. Тогда он по-детски ощупывает уходящий в землю каменный меч и складку роскошного плаща, который щедро обсыпан резными линиями. Крутит головой, осознав, что один: — Что такое? Дилюк? Тот, оказывается, обогнул статую по дуге, отойдя на некоторое расстояние. Он молча смотрит наверх со сложным лицом, и Кэйа идет к его точке обзора, задирает голову тоже. Суровое лицо загадочного памятника обладает крючковатым носом, длинными прямыми волосами и плотной повязкой на одном глазу. Власть, неподъемный вес ответственности и усталость отпечатаны во всей его позе. Король Ирмин. Кэйа медленно опускает голову, ловит взгляд Дилюка — тот переводит свой с Кэйи на скульптуру и обратно. Внутри что-то ломко обмирает, а потом Дилюк замирает, делает шаг и крепко стискивает Кэйю до хруста в ребрах. — Прости, захотелось тебя обнять, — тихий шепот без грамма требований объяснений делает Кэйе почти больно. — Мне… как раз захотелось быть обнятым. Дурное безумие момента разливается в крови. — Послушай, — резко выдыхает он, чуть отстраняется, заглядывая в алые глаза, — а ты можешь повторить мне в лицо, нос к носу? Знаешь, без чудовищ рядом, без риска сдохнуть и всего такого? Дилюк резко склоняет голову, кончик его носа и впрямь чуть не касается Кэйи. Дурачина. — Люблю тебя, — твердо произносит он, безошибочно поняв. Кэйе нечем дышать. Обычно на такие слова отвечают, но у него смыкает горло, у него кружится голова. Он приоткрывает губы, но лишь беззвучно выдыхает, жмурясь и теряя чувство реальности. — Всё хорошо, — века касаются горячие губы. — Я и без того знаю, что ты чувствуешь. Много ты знаешь, хочется огрызаться и кусаться Кэйе, но он только молча сгибается, тыкаясь своим затылком Дилюку под подбородок. Они стоят так долго, а когда наконец вновь трогаются, между лопатками селится скверное ощущение, что каменный глаз-звездочка смотрит им вслед. *** …впрочем, следить долго у того бы не вышло. Ведомые светом рун, они спускаются по лестницам, ныряют по каким-то переулкам. Под ногами опять сыро. Арки, колонны вьются странным узором, сверху нарастает сначала решетка навеса, затем — каменистый язык полуразрушенного свода и наконец сплошной потолок, высокий, стрельчатый и полный мерцающих звезд из золотистого минерала. Как именно они мерцали, Кэйа не знал раньше и вряд ли уже узнает теперь. Место темное и путаное как лабиринт. Воды под ногами всё больше, и пахнет всё это дело затхлостью, забвением и очередной необходимостью потом пользоваться пиро. Влажные островки мха и высокие усики плюща мешают идти, эхо, множащее их шаги, играет в птичку-пересмешника. Дилюк несколько раз отчетливо ежится. — Не могу отделаться от ощущения, будто тут что-то есть. Или кто-то, — разрушает он тишину. — Я рад бы утешить, но это вполне возможно, — мрачно отзывается Кэйа. Его настроение безнадежно испорчено встречей с монаршей особой. — С другой стороны, хоть пар выпустим, — в тон ему философски отзывается Рагнвиндр. — Пара тут будет завались, — соглашается Кэйа, с силой шваркнув по воде ногой. Они двигаются медленно: то и дело поскальзываются на замшелом дне, а с колонн сверху тут и там свисают то ли лианы, то ли воздушные корни, как у сумерских орхидей, затрудняя путь. Это нетипично для подобных мест, так что Кэйа занимается тем, что нервничает. — Да что ты будешь делать, — стонет он, когда Дилюк, взглянув в его лицо в очередной раз, ведет их куда-то правее. Перед ними вырастает завеса этих отростков, пропитанная темной жижей и дурно пахнущая. Они свисают почти до самого низа, и от одной мысли, что надо будет отодвигать их руками и идти, пригибаясь и чувствуя, как они влажно чавкают по твоим спине и затылку, Кэйе делается тошно. — Туда? Серьезно? — он сердито тыкает себя в правую бровь, будто это может как-то исправить показания его покалеченного века. — Похоже. Свет тянет в этом направлении, — подтверждает Дилюк. — Хочешь, я схожу первый, разведаю путь? — Ну нет уж, — фыркает Кэйа, корча гримасу и решительно занося руку над скользкими корнями-лианами. — Если мы разделимся, то… Его пальцы касаются влажного отростка, и мир исчезает, будто он ухнул с головой в темную воду.

Нечем дышать, Кэйа взбрыкивает, но каменная тяжесть давит меж лопаток.

Ткань под ним — отвратительно влажная, он пытается стиснуть бедра.

Его перетряхивает от отвращения, влажные пальцы — на его подбородке.

Они с силой тянут голову назад.

— Ну что, споешь мне, соловушка?

Последнее, что он видит двумя глазами — кончик обнаженной стали.

А потом мир схлопывается во взрыве агонии, разрывающей его голову на части.

…мир схлопывается и выплевывает его, как пережеванный изюм, Кэйа с криком отшатывается назад, падая на колени и зажимая правую глазницу. — Нет, нет, нет, блять, нет! — Кэйа! — вокруг сразу смыкается кольцо тревожных огненных рук. — Что такое, твою Селестию? Кэйа пока не может ответить; он тихо скулит раненым щенком, слабым и бесполезным, и всё ощупывает лицо, пытаясь убедиться, что крови нет, воткнутого острия — нет, мерзких рук — нет… — Не трогай меня. Не сейчас, — он резко выскальзывает из объятий, едва произнося слова скрипучим тоном, закашливается и замирает, тщетно пытается унять лихорадочную дрожь. — Мы, блять, туда не пойдем. Я лучше подерусь с десятком Вестников Бездны. Дилюк молчит, наверное, ждет объяснений, но Кэйа не видит его лица — он остекленевше пялится себе под ноги. — В чем дело? Эти отростки… обжигают? — о, всё-таки заговорил. — Делают больно иначе, — фыркает Кэйа с нервным смешком. Из оцепенения его так же резко бросает в другую крайность, он вскидывает голову и мечется туда-сюда, не в силах ни на чем сосредоточиться. — Идем любым другим путем. Пожалуйста. Так редко делают, но… Стой, нет! Дилюк, резко выпрямившись с мрачным лицом, решительно делает шаг и рывком отодвигает целый сноп мерзких отростков рукой. Кэйа не успевает даже подумать о том, что тот может увидеть, когда буквально через миг тот отшатывается с криком: — ОТЕЦ! *** Как в дурном сне, Кэйа шагает, не ощущая ног, и оказывается рядом. — Дилюк, всё хорошо, это не на самом деле, — он ловит лицо Дилюка в свои ладони, вынуждая посмотреть на себя. Тот поднимает пустые, остекленевшие глаза. — Нет-нет. Отец тяжело ранен, он где-то тут, ему надо помочь! — он с неожиданной прытью подныривает под локтем Кэйи и кидается куда-то во тьму справа от злополучных растений. — Да стой же ты! — Кэйа отчаянно бросается вдогонку. Два больших прыжка, и он хватается за напряженное плечо. Дилюк оборачивается, бледный, напуганный: — Кэйа, ты здесь? Отцу надо помочь, он ранен, он звал меня! Я не мог причинить ему зло, я не мог, — его голос срывается, наждачной пилой проходясь по сердцу Кэйи. Он бьется в руках, как птица в силках, и всё не успокаивается, так что приходится менять тактику. — Да, я тоже слышал, пойдем проверим, — с пьяными, безумными или ослепленными чем-то лучше соглашаться. — Огонек на моём глазу — он светит вправо или влево? — Влево, — озадаченно откликается Дилюк, беспокойно начиная тянуть за руку за собой. — Где отец? — Я слышал крик слева, — с убежденностью изрекает ложь Кэйа. Они быстро идут, почти бегут по затопленным сплетениям колонн, под пролеты хищных арок. Ни одной мысли в голове, кроме отравленного облегчения — дурацкие руны наконец указывают не на это скопище тошнотворных ростков. Шаг Дилюка постепенно замедляется, затем он и вовсе останавливается, опустошенно смотря себе под ноги. Кэйа бережно обнимает его сзади, понимая, что это значит. — Стой… Это неправда, да? — еле слышно шепчет Дилюк. — Я… я был уверен, что он жив и в опасности, что я подвел, подставил… Он звучит совершенно сокрушенным, о архонты. — Ты никогда бы его не подвел. — Я уже сделал это. Он умер, — шепот становится яростным, ядовитым. — Он умер, а я ничего не смог сделать. — Ты пытался. Делал, что мог, ты всегда делаешь все, что можешь, — Кэйа медленно круговыми движениями гладит согнутую в горе спину. — А он просто считал самым важным делом твою защиту. И тебе пора простить уже. И его, и себя. — Я не злюсь на него! — Злишься. За его выбор. И за то, что он оставил тебя, — Кэйе приходится плотней обхватить Дилюка — тот сильно пошатывается, цепляется рукой за плечо так, будто только Альберих и может его удержать. Я попытаюсь, Дилюк, я буду держать тебя сколько смогу. — Он не должен был так делать, не должен был… — он поворачивается и утыкается лицом Кэйе в ключицы. — Все уже в прошлом. Дыши, огонечек. Дыши… Где-то сзади и справа раздается тихий треск, а потом... Шлеп. Шлеп. Шлеп. Что-то не так, это… Движение на периферии зрения, и Кэйа едва успевает накрыть их щитом, когда что-то сокрушительное свистит в воздухе. — Bastard neònach… inntinneach! Едкая речь обжигает, полутораметровый тяжелый цвайхандер царапает лезвием щит, соскальзывая, пока Вестник Бездны перетекает в стойку, готовясь к новому удару. Фиолетовые искры электро потрескивают в воздухе. — Блять, — выдыхает Кэйа. Щит рассыпается на осколки. — Он мой, — рычит Дилюк. Вытащенный за секунду, обнажённый меч в его руках вспыхивает, раскаленный почти добела. Его гнев, только что направленный на себя, мгновенно меняет вектор. — Я прикрою. Кэйа послушно змеится назад, освобождая пространство. Всё, что ему остается пока, это цепко следить за вихрем впившейся в Вестника фигурой, тенью скользя за его спиной. Тот парирует удар, перегрузка искрами разрывает воздух, и обоих противников раскидывает друг от друга. Кэйа, разумно побаиваясь, что его вот-вот шарахнет током, выстилает по воде ледяную гладь. Дилюк одним длинным движением запрыгивает на нее и в скольжении с силой делает выпад, пробивая бедро Вестника. Его ответный удар; вольт Дилюка, тот меняет плоскость удара — рассечка, и Вестник вынужден перелить свое тело назад. Его тело начинает ходить, как тугой маятник, Дилюк с холодным, яростным лицом уходит от ударов раз за разом, следя за темпом. Подловив, он бросает меч в одну левую руку и скользит под рукой Вестника. Лезвие с глухим скрипом пропахивает тому бок. Кэйа сразу же повторяет удар — но из-под другой руки. Уворот, шаг назад, выпад льда, Дилюк еще одним ударом вышибает меч у противника. Клеймор с хрустом впивается в горло Вестника. Тот резко выбрасывает руку в предсмертной ярости, пальцы в кованном металле — на бледную шею. Кэйа отсекает кисть раньше, чем успевает подумать, и та со всплеском падает им под ноги. Всё останавливается. Дилюк сумрачно усмехается, выпрямляясь. По его коже бегут широкие багровые струи на ключицы. Кэйа охает: — Твою кавалерию! Аптечку, живо. Боль разрывает затылок. …его оглушает ударом сзади, спасает только то, что ледяной щит снова срабатывает, расколовшись, но загасив часть инерции. Мир вспыхивает белым, он хрипло втягивает воздух — но рот наполняется водой. Мерзкий, глухой смех еле слышится где-то рядом, Кэйа взбрыкивает ногами, морозя всё вокруг. В грудной клетке жжет, и звуки ускользают… Когда он приходит в себя, его с силой прикладывают животом к колену, и явно не первый раз. — Бле-хэ-хэ-кха! — он судорожно откашливается от воды. — Ребра сломаешь! — Заслужил, — холодно констатирует Дилюк, помогая встать. — Кто за тылом смотреть будет? — Ты. Отлично получается, — мир еще кружится, норовя уйти из-под ног, и Кэйа не спешит выпрямляться, жадно дыша. Пищевод жжет болью, в спине теперь болит еще сильнее. — Гидрогавнюк Бездны? — Гидрогавнюк Бездны, — соглашается Рагнвиндр. Подняв на него глаза наконец, Кэйа сдавленно матерится. — Ты хочешь кровью истечь? Аптечка где?! — Давай снаружи, — Дилюк нехотя зажимает рану от латных когтей. — Вон просвет, и вроде твой глаз с этим согласен. *** «Снаружи» оказывается мостом. По краям — пустота, только где-то далеко внизу что-то переливается по камням. Что-то, совсем не похожее на воду. Опасностей не видно. Дилюк, присевший около перил, покорно сносит перевязку, наотрез отказываясь от чудо-банки, и Кэйа мстительно обещает себе ее выкрасть и устроить ему Королевскую ночь, но с лекарствами. Рана оказалась неприятной, рубашка вся пропиталась кровью. Повезло, что артерию на палец не намотал, ублюдок. — Что ты видел? — еле слышно интересуется Дилюк, проводя пальцами по слою бинтов. — Ты знаешь, что я видел. А я знаю, что ты видел. Забудь. Тебе надо поспать, — грозно требует Альберих, заметив, как длинные ресницы то и дело устало смыкаются. — Не могу, — морщится Дилюк, вздрогнув и пряча лицо. — Что такое? — его интонации Кэйе не нравятся, и он переходит на мягкий, успокаивающий тон. — Что-то не так? Дилюк упрямо сжимает губы до белизны, но затем всё-таки выдавливает: — Всё не так. Не представляю, как ты вообще здесь, — широкий жест рукой, — спишь. Здесь невозможно расслабиться. А если что-то изменится? — он кивает, намекая на руны на веке. — Если тебя кто-то застанет врасплох снова? А если… Его голос сбивается, ключицы, только-только оттертые Кэйей от крови, подрагивают. — Ты справишься, — пытается ободрить его Кэйа, — ты ведь умеешь спать и недалеко от лагеря врага, и наверняка в Снежной был вынужден спать в лютых условиях… Дилюк вдруг поднимает голову и улыбается темной, недоброй улыбкой. — Умирающая корова. — Что? — Кэйа недоуменно хлопает ресницами, Дилюк издает нервный смешок: — Приходилось разок спать около умирающей коровы. Она была теплая, а вокруг был только лед на мили вокруг. Так вышло. — Вот видишь, что тебе какая-то Бездна, — выдыхает Кэйа, пытаясь быть спокойным и не представлять одинокую черную фигурку среди белого ада, замерзающую насмерть. — Без отдыха не сможем дойти, выбора нет. Он расстилает Дилюку спальник, потому что тот совсем ослаб, помогает залезть. — Смотри, что у меня тут, — подумав, Кэйа бросает в чужие руки сверток, и Дилюк непонимающе хмурится. — Это… — Припас тебе сладкого, стащил из лагеря Золотого колеса, — усмехается Кэйа. — Нельзя оставлять мою булочку без глюкозы, — он чмокает кончик бледного носа. Дилюк неловкими пальцами разворачивает нугу, поднимает глаза и так долго смотрит на Кэйю своими темными, как вишня, очами, что он тушуется. — Нет-нет, все тебе, — Альберих мягко отодвигает отломленную было половину. — Восполнять кровопотерю. А потом спать! Дилюк съедает все до крошки, кусая по крохотному кусочку, как осторожный зверек, ловит и целует Кэйино запястье. Подползает ближе и теплой спиной прижимается к бедру. Как-то так выходит, что Кэйа сразу начинает негромко напевать уже получившую новую жизнь колыбельную, и Дилюк наконец затихает. «Ночевка» проходит тихо. В этот раз Кэйе не так тревожно, он вычерчивает знаки, вспоминая запирающую цепочку, над мостом начинают плыть клубы дыма, а вокруг лениво плавает изменчивый туман. Ему бы нервничать из-за сокращенного обзора, но уши ласкает слабый звук течения внизу, воздух приятно влажный и будто обнимает за плечи, а Дилюк выглядит таким мирным и расслабленным во сне, что Кэйа несколько раз чуть слышно касается губами голубых прожилок вен на висках. Его тепло греет. Ноги безнадежно затекают от неподвижной позы, но Кэйа лишь медленно делает вдохи и выдохи, изучает рисунок тумана и представляет одну золотую черту за другой. Когда Дилюк наконец просыпается, веки тяжелы уже настолько, что Кэйи хватает лишь на краткое бурчание в духе «освободи место», короткую попытку поудобней устроить усталую ноющую спину — и темнота.

…под ногами корни, бесконечная сеть корней, они сияют белым. Кэйа пытается взглянуть выше, ослепляющий свет заливает сетчатку.

Он — крошечный росток перед Древом, корни, корни и ветви отпечатываются в нём.

Его тянет как магнитом, он летит вперед, не ощущая ног — и себя. Корни сходятся во всё более толстые нити, ветви — шатром над головой, гуще и гуще, паутиной ловят его. Вокруг стоит серебристый звон, он…

Он — крошечный росток, лишь повторение пройденного, таких было сотни и сотни, и…

И он просыпается со вскриком, резко переворачиваясь набок и дыша, как выброшенная взрывом Кли оризия из заводи. — Снова ничего не снилось? — Дилюк звучит саркастично, и подняв голову, Кэйа видит, что у того залегли темные круги под глазами. Но ведь он спал… Тем не менее весь вид его сидящей на парапете моста фигуры кричит о крайнем утомлении. Понурая спина, почти неподвижное лицо и тусклые глаза. Нужно выводить его побыстрей… — Снилось, — колко выдыхает Альберих, медленно поднимаясь на ноги. Спина у него не прошла полностью, но тело, ватное со сна, немного насытилось энергией. — Как раз тот редкий сон, помнишь, я говорил? Дилюк молча кивает, но больше ни о чем не спрашивает. Медленно спускает ноги, спрыгивает и выдает Кэйе его пайку сухого мяса с крошечным кусочком лепешки. Заканчивается, грустно понимает Кэйа, принимаясь жевать нехитрый завтрак, застревающий в горле. — Ты поел? Снова молчаливый кивок, Рагнвиндр заторможенно бродит, собирая их немногочисленные пожитки. Кэйа с тяжелым вздохом бросает попытки разговорить спутника и нехотя дожевывает вязкий ком во рту. Чем дальше они идут по мосту, тем сильней становится запах ржавчины и металла. Кэйа знаком — тоже потерял где-то желание лишний раз говорить — показывает готовиться к неприятностям, и те настигают их в виде четырех особей змеев руин. В этот раз Кэйа чувствует, насколько же механически он отбивается, выпад-отскок-обманный финт, холод послушно пляшет в пальцах, прикрыть Дилюка, пропустить вежливо огненную птицу — всё. Ни капли адреналина в крови. После сражения Дилюк просто молча убирает клеймор и продолжает шагать, как плохо заведенный автоматон, бросая такие же безразличные взгляды на лицо Кэйи, сверяясь с дорогой. Как назло, Альбериху не идет на ум решительно ничего, чтобы вытащить их из этого состояния. Его собственный мозг тоже будто порос морскими грибами, безразличный и вялый. Они делают перерыв по внутренним ощущениям скоро. Мост складывается в новую арку, зависает над тонкой речушкой со звенящей от холода водой, и оба, не сговариваясь, бросают вещи и принимаются наводить хоть легкое подобие гигиены, пить и отмывать вещи. Сразу после этого Дилюк ложится прямо на камни и замирает, как ящерица, вяло глядя на судорожные попытки Кэйи набрать им водорослей в качестве приправы. Если до этого весь их долгий путь он для внешнего наблюдателя вообще не выглядел усталым и, скорее всего, сам не понимал, что устал, только Кэйа видел всякие мелочи вроде подергивания век, дрожи рук и так далее, то сейчас…В Бездне всё ощущается иначе, и усталость проступила даже на нём. И ему явно тяжелее, чем Кэйе. А ведь Кэйа и сам в последнее время выглядел как побитая тряпка. Отражение в воде позволило это оценить совершенно безжалостно. Честно говоря, это было не очень справедливо. Дилюк может выглядеть стойко даже сейчас, а Кэйа — не очень. — Хочу домой, — еле слышно срывается с губ против воли. Чувство тоски вдруг начинает жечь пищевод так сильно, что приходится набирать в пригоршню новую порцию ледяной воды и пить, чтобы избавиться от фантомного огня. Самое горькое, что у него даже не встает перед глазами очертание чего-то конкретного. Винокурня? Уже успела стать другой. Город? Всё еще не рад его видеть. Где его дом? — Мне снился Мондштадт, — тоже наполовину в воздух тихо произносит Дилюк. Кэйа утрамбовывает собранный пучок им в сумку и садится рядом, опуская холодную руку ему на лоб. — Что будет, когда всё закончится? — немного невпопад откликается он, лаская кончиками пальцев светлую кожу и пытаясь разгладить морщинки. — Что ты имеешь в виду? — Дилюк напрягается, приподнявшись на локте. — Ничего. Забудь. Автоматические мысли. Идём? *** Мост выводит их… к мостам, как бы это странно ни звучало. Они оба замирают, разглядывая безумное переплетение десятков конструкций, не имеющее никакого смысла. Мост через две ступени, почти вертикальный мост, один край которого аномально висит в воздухе, три моста, сплетенных в клубок… Даже если бы кто-то затеял сделать самое безумное городское строение, ни один архитектор не натворил бы такого. Да и … зачем бы делать их столько и в стольких странных направлениях. Кэйе вспоминается, как Альбедо делился данными по своему опыту над пауками: алхимик давал им различные ядовитые жидкости, и паутина несчастных членистоногих из нормальной сетки приобретала совершенно невообразимый вид — хаотичные оборванные нити, недоплетенные куски, узлы. Показал, рассказал, объяснил смысл, чуть ли не лекцию прочитал. Как же он соскучился по Альбедо. И по Кли. И по Розарии. Если представить место ему тяжело, то вспомнить лица — ни малейшего усилия. Они так и всплывают перед внутренним взором, живые, полные энергии. Такие далекие. — Дилюк, — медленно окликает он. — По кому ты скучаешь больше всего? Вместо ответа тот сначала сверяется с огнем рун, медленно начинает преодолевать хитросплетение дороги, но всё же набирает воздуха в грудь: — Я не знаю… Мне иногда кажется, что я снова в Снежной, без глаза бога, без тебя, и возвращаться нет смысла. Даже Аделинда вспоминается как какой-то призрак без глаз, — он встряхивает головой. — Знаю, я что-то совсем расклеился. Не переживай, я не подведу. Не сдамся. — Я знаю, — Кэйа коротко касается чужой руки. — Давай побольше говорить? О чем угодно, лишь бы мысли не топили. Дилюк криво усмехается, забираясь на извернутый невероятной дугой мост: — Я так не умею, ты же знаешь. А вот ты… Давай, покажи класс, как прежде в Доле Ангелов. Снова острый укол тоски. — Нарываетесь, господин бармен, — слабо улыбается Кэйа. Мосты выводят их к ущелью, тропа в ущелье — тащит меж тонких, как карандаши, выступов твердой породы из-под земли. Она глянцево блестит, будто драгоценная руда, и когда касаешься ее пальцами, она издает странный скрипучий звук. Кэйа предлагает устроить концерт вместо разговора, и они пытаются по пути наигрывать ритмы знакомых песен и даже военного марша, едко комментируют отсутствие слуха друг у друга и даже как-то немного приободряются. Но в какой-то момент выступы редеют и становятся высотой по колено, исчезают вовсе, а они входят… в какое-то скопище пыли. Дует слабый, но пахнущий серой ветер, земля под ногами на землю вовсе не похожа — мягкая, шуршащая, но слишком легкая для песка. Будто ступаешь по золе. Или это зола и есть? Кэйе начинает мерещиться, что где-то под его ногами есть обугленные останки чего-то живого, он то и дело сбивается с шага, а к горлу подкатывает комок. — Отец хранил несколько рецептов от мамы, — голос Дилюка звучит иначе, чем еще недавно — он глухой и будто утопленный во мраке. — Смешно, но я вспомнил здесь, потому что подумал про рассыпчатое печенье… — Я не знал, — Кэйа неуютно ежится, не зная, что сказать. Страшно задеть что-то больное? Страшно, что он ее любит и хочет увидеть, странное подобие ревности, желание быть единственным близким — можно подумать, мертвец может оспорить его право? Может, страх того… что Дилюк вспомнит что-то плохое? Боится ли он сам так же сильно вспомнить что-то плохое о своей семье? — Расскажи мне про свою маму, — будто услышав его мысли, спрашивает Дилюк. Его профиль еле виден в этой пылище. Дышать тяжело, и Кэйа снова кашляет. Горло жалобно ноет уже несколько дней, надорвал, что ли, пока на Тура ругался. — Что? — почему-то вопрос доходит до сознания не сразу. — Про твою маму. Какой она была? Кэйа зябко ежится снова. Опускает голову, пытаясь вызвать в памяти потерявший почти все черты и краски образ. — Рядом с ней всегда было спокойно и тепло, — наконец выдавливает он. — Она была такая… приходила, и все конфликты снимала одной улыбкой и парой шуток. — Тут она похожа на тебя, — Кэйе кажется по голосу, что Дилюк улыбается, хоть он и не может разобрать из-за пыли. — Мне до нее далеко во всех аспектах. Знаешь, какая красивая она была? Волосы — будто темный металл на морозе, кожа нежная… — внутренняя боль становится сильней, растет вместе со старым чувством любви и тоски. — Она могла перефехтовать моего отца и пойти вышивать одежду кружевом тоньше паутины. Вот такая она была. Дилюк молча берет его за руку, крепко сжимает пальцы. — Как бы я хотел с ней познакомиться, — тихо говорит он, и Кэйа смеется — болезненно, отчаянно… тепло. — Ты так бы ей понравился, так сильно. Поверь мне. И мне кажется… — он пытается заткнуть себя, но не может, — что если бы твоя мама выжила… Она бы гордилась тобой, и что ты смог бы ее простить, и что стали бы семьей, настоящей… Не как я, не как я, не как я… — Ты слишком во мне уверен. Вдруг я бы опять кинулся на единственного родственника с мечом? — хмыкает Дилюк, к счастью, по его голосу слышно, что он шутит. — Ой, прекрати, тебе и меня-то добить кишка тонка оказалась, — всё еще нервно посмеиваясь, Кэйа показывает язык и тут же закашливается от пыли. — Кхе-гхе-глупости! — Ты слишком во мне уверен, — повторяет Дилюк, замедляя шаг, и почему-то в этот раз его голос теряет все нотки юмора. — Ой, ну брось. Ты и когда вернулся из Снежной, сначала ходил с таким лицом, будто вот-вот меня приговоришь… Серые клубы вьющейся пыли закрывают лицо Дилюка, но тот молчит. Молчит и разжимает руку — будто в страхе. Будто обжегся. В Кэйе внутри натягивается звенящая тетива. — Ну не убил же бы ты меня?.. — он резко разворачивает Дилюка за руку к себе лицом и делает шаг вперед, чтобы никакая пелена не могла его скрыть, хватает за плечи. Он произносит это и мгновенно ощущает призрачный толчок под ребра. Еще до того, как решается и бросает взгляд на лицо Дилюка. Еще до того, как видит его застывшее выражение и болезненно сощуренные глаза. Он молчит, думает Кэйа. Он молчит. Кисти сами собой неподъемным грузом соскальзывают вниз. Внутри разрастается лед. — О, — без всякого выражения одними губами произносит он. — Так ты действительно был готов меня убить. Уже после возвращения. Думал, что я на самом деле предатель или вроде того. Верно? Дилюк вздрагивает всем телом, потирает плечи, точно ему стало зябко. Лихорадочно делает несколько шагов в сторону, но тут же через силу заставляет себя повернуться обратно, оказывается вплотную. Ветер свистит между ними. — Да, — еле слышно роняет он. — Когда мы только начали разбираться с Туром. Я оценивал такой исход как… возможный, — он смотрит в лицо, но не в глаза — куда-то в район подбородка. Видимо, не может поднять голову выше. Правдивый до боли, как обычно. Он снова болезненно вздрагивает, челюсти смыкаются так сильно, что на щеках появляются ямочки. Эти очаровательные ямочки, которые Кэйа так любит целовать. Это оказывается хуже, чем он ожидал. Он застывает, не в состоянии сдвинуться или заговорить. Но ты догадывался. У него же были основания так думать. Он просто хотел защитить город, защитить близких, защитить… И вообще, разве не важней, что было после? Что он был готов сделать что угодно, чтобы… Разве это… В ушах нарастает звон, а тело начинает ощущаться чужим. — Кэйа, я… — Нет, постой. Не говори ничего, — он каким-то чудом собирает буквы в слова и выносит их на язык. — Я не хочу. Нам нужно идти. Ответа нет, да он его и не ждет. Срывается вперед на неверных, деревянных от напряжения ногах. В ушах стоит звон, а мир… Мир весь покрыт дымкой и похож на мираж сильней, чем когда-либо. — Мне нужно поспать, но немного, — сухо заговаривает он первым, когда они наконец выходят на новое место — лиловый от травы холм. — Буду… — он судорожно оглядывается, подыскивая хоть какое-то укрытие, — вот в том гроте. Зажги небольшой костер из тех веток, когда догорит — буди. Он едва слышит что-то утвердительное в ответ, сразу поворачиваясь спиной и чуть ли не бегом спускаясь в небольшое углубление. Они вышли из пылевой бури, но нормальная картинка перед Кэйей не встает. Вместо травы — размазанные штрихи, вместо каменных стен — призрачная темнота. Он карабкается, карабкается, оскальзываясь, раня ладонь, пытается забраться поглубже с какой-то лихорадочной горячностью. Чтобы его не было видно, чтобы он не мог видеть. Уткнувшись в тупик наконец, медленно сползает спиной по стене, закрыв голову руками. Пальцы впиваются в волосы так сильно, что кожа головы отзывается глухим нытьем. Тело дрожит. Он закрывает глаз — всё равно вокруг одни миражи — он пытается наладить дыхание. Ты знал. Ты знал. Успокойся. Он ведь уже поднимал на тебя… Да, но тогда-то это было в беспамятстве, на эмоциях! Тогда-то он не ходил, хладнокровно обдумывая вероятность того, чтобы забрать его жизнь! Из сдавленного горла вырывается хриплый звук. Дышать нечем. Он приоткрывает глаз, пытается нащупать в гроте что-то, за что может зацепиться. Вот, это камень. Сжать в руке. Надо отвлечься. Надо нащупать реальность заново. На что он похож, камень?.. Попробуй представить. Может, животное или… На ебаный камень он похож, почему мне так больно?! Он запускает находку куда-то в стену, задыхаясь, обхватывает себя руками, качаясь взад-вперед, как ребенок. Изнутри давит, давит, рвет его на части, и самое жуткое, что он не может это выпустить. Не представляет, как. Постепенно замирает. Голову обволакивает темнотой. Можно подумать, ты когда-то заслуживал чего-то еще. Можно подумать, в этом есть что-то странное. Можно подумать, рядом с ним даже люди вроде Дилюка не становятся чуть темней, чем есть. Тебе не должно быть больно. Но я-то не смог бы забрать твою жизнь. Никогда. Или это какой-то обман? Или их жизни никогда и не были равны, и он всегда знал об этом? Как горько. Он то закрывает глаз, погружаясь полностью в звуки собственного невыносимо тяжелого дыхания, то распахивает, пытаясь найти в мутном мареве очертания чего-то, за что можно ухватиться. Ничего не находит. Я так больше не могу, я так устал. Заберите меня отсюда. Он не сразу понимает, что картинка перед глазами меняется. В ней — новый элемент, стоящая рядом фигура. — Объясни, на кой хрен ты пришел, — сдавленно вырывается изо рта облачком пара. Вокруг холодно, а под ногами намерзла толстая корка льда. — Я же просил разбудить после прогорания костра. Тебе незачем проверять меня. Дилюк садится рядом, склоняется к нему. Распознать выражение лица не выходит, всё слишком размытое. — Ох, Кэйа, — произносит он тихо. — Я собрал ветви, сжег. Сходил на холм рядом, ободрал еще пару кустов, сжег снова… Ты ведь так и не спал…? Он против воли вздрагивает. Он не заметил. Кажется, если сейчас закрыть глаз — мир исчезнет. Было бы неплохо, если бы он исчез с ним. Почему-то вдруг вспоминаются рассказы Альбедо о бедных хиличурлах, зараженных порчей и ведомых странным зовом после столкновения с пеплом. Что они чувствовали, теряя контроль? Могли ли еще что-то чувствовать? Было ли им страшно и больно, когда их тело срывалось вниз, в пропасть? А столкновение с землей, роковое и неотвратимое — как это было? Вызывало это ужас — или облегчение, что всё закончится? — Кэйа. Теплая рука на плече. Он не хочет этого делать, но почти против воли смыкает на ней свои пальцы. Рассеянно ощупывает. Скорее из-за привычки выживать, вытягивать себя из любого дерьма, куда попадал. — Прости. Я не мог соврать тебе о таком. Прости, что всё время делаю больно. — Я и правда мог оказаться опасен, — на губах выступает кривая улыбка, привычный спутник. — К тому же, разве моя жизнь изначально не была разменной монетой? Может, я просто до сих пор ищу способ разменять ее повыгодней. Тишина устанавливается такая мертвая, что Кэйа невольно поднимает взгляд, с усилием собирает отдельные черточки во что-то цельное. Теперь он может разобрать чужое лицо — Дилюк полон боли до самых краев, хрупок, как стекло. Кэйа бездумно ведет рукой по его щеке, поправляет прядку. Улыбается, как в холодной клетке. — Ты правда так думаешь о себе? — тихо говорит Рагнвиндр, вглядываясь в Кэйю так, будто пытается что-то найти. — Весь мой опыт говорит, что это так, — он качает головой. Улыбка рвет его лицо, будто пытаясь привести в соответствие с кровящим сейчас сердцем. — А весь мой опыт бунтует против этого, — отрезает Дилюк, ловя его руку и поднося к губам, точно пытаясь согреть горячим дыханием. — Кэйа, я должен показать тебе кое-что. Он зачем-то придвигает к Альбериху свои ножны. Кладет его холодные пальцы на вместилище клеймора. — Я не буду оправдываться. Я не имею на это ни малейшего права. Я был так полон озлобленности и так слеп, что удивлен, что вообще смог вылезти. Но я хочу, чтобы ты знал, — Дилюк сдвигает его пальцы, и Кэйа нащупывает что-то тканевое. Пару раз моргает, пытаясь разглядеть. Это лестовка — несколько сплетенных вместе лент, завязанных специальными узлами и узорами. Ей столько лет, она такая потрепанная, что почти срослась с чехлом, потеряла весь изначальный цвет. Кажется, когда-то она была красная с синим. Десятилеткам такое кажется символичным, знаете ли. Хорошо видно, что с ножен ее ни разу не снимали. Кэйа признается себе, что он… не замечал её. — Я хочу, чтобы ты знал, — повторяет Дилюк, тихо и неукротимо. — Несмотря ни на что, о чем я думал, что я делал и в чем я ошибался. Все те случаи, когда я причинял тебе боль или думал о том, чтобы это сделать — это убивало и меня самого. И если бы я принял решение тебя убить, даже если бы это оказалось хоть чем-то оправдано — это было бы худшим решением в моей жизни. Самым тяжелым и, возможно, последним. Точней, видимо, предпоследним, — внутри всё снова смерзается, но уже по другой причине — лицо Дилюка кажется жутким в этой погибельной уверенности. Марево слетает совсем, и ледяное крошево внутри лопается, раня, но уже не сковывая. — Дилюк, не надо, — к горлу подкатывает ужасный ком, а горло начинает дрожать, делая голос ломким, как первый осенний ледок. — Не говори мне такого. Не надо. Не надо. Он закрывает глаз, дрожа, и к счастью, вокруг смыкаются теплые руки, крепко прижимают. На этот раз тоже всё вокруг исчезает — но исчезает всё лишнее, и разница огромная. Они сидят так молча долго, очень долго. Кэйа дрожит, цепляясь пальцами за чужой ворот, несколько раз зло тянет ткань, кусает за плечи, за шею, что-то сдавленно рычит, сам не понимая, что именно. Боль медленно, но верно выходит за это время из него, и остается пустота. Тянущая, как грубый струп после раны, но лишенная источника мучений. — Надеюсь, ты когда-нибудь простишь меня, — шепот Дилюка полон вины и боли. — Я… разорвал бы себя-прошлого, если бы мог. — И кто бы тогда исправлял всё им сотворенное? — Кэйа всё еще ощущает на языке яд, но снова нащупывает пальцами ножны и тонкую полосу ткани на них. Он не снял это в Снежной, он не снял это, пока мы ловили Тура, не снял после моего фальшивого предательства. Дилюк замечает движение и накрывает его руку своими. — Я не спросил тебя, когда ты сплел ее и подарил мне, не спросил после, но эта лента… Это оберег? Какой-то ваш оберег? — Да, — глухо подтверждает Кэйа. — Как ты понял? — Это несложно понять, но меня беспокоит другое. Почему ты сделал ее для меня? — Защитить хотел. Глупо, конечно. Понимаю. — Но почему? — Дилюк расспрашивает тихо, бережно, будто латая рану. — Чего ты боялся? — Что с тобой что-то случится, — Кэйа сглатывает горькую слюну. — Ты ведь… быстро стал мне близким. — И почему ты думал, что что-то может случиться? Почему, будучи десяти лет от роду, ты первым делом подумал, что надо меня защищать? Кэйа молчит, теребя концы ленточек. Теперь, когда его отпустило, спать хочется невыносимо. Нервная система так и мечтает выключиться ненадолго и хоть чуть-чуть восстановиться. — Дилюк, я выглядел благополучным счастливым ребенком, оказавшись на винокурне? — …ни капельки. — И тайна проста: я им не был. Моя мать умерла, мои друзья умерли, мои родные умерли или остались где-то далеко. Я, — комок в горле не получается проглотить, — так хотел, чтобы хоть кто-то остался подле меня. Так хотел отдать что-то… Не потому что я такой благодарный, это не так. Это было… магическим действием, жертвой вашим глупым богам, чтобы они не отбирали у меня тебя. Дилюк заходится вдруг болезненным смехом: — Ну, получается, удалось. — Мы сидим в гроте в трижды ебаной Бездне, загнанные как крысы, я бы этим богам знаешь бы что сказал при встрече?! — Кэйа срывается на возмущенный крик, тут же начинает смеяться и тут же срывает все это кашлем. — Но ведь вместе. Кэйа в ответ снова кусает его за плечо. Но уже как-то с нежностью, не до крови. — Принеси мне мою сумку, — он испытывает темное желание покомандовать, манипулируя чувством вины. Заставить хоть чем-то отплатить. Дилюк действительно без малейших пререканий отлучается и возвращается с искомым, и Кэйа выуживает пузырек темно-зеленого стекла, матерясь, с трудом выкручивает пробку, делает несколько жадных глотков. — Будешь? — он расплывается в озорной улыбке, ощущая, как горло обжигает острый настой на спирту. — Это мое снотворное от Альбедо. Снотворное-успокоительное. Тебе тоже не повредит, ну же! Дилюк морщит нос, но вина снова берет верх над ним, мрачно радуется Кэйа. Он действительно аккуратно делает глоток и весь кривится: — Ну и дрянь. — Шутишь? Самое вкусное, что я пил за последнюю неделю, — изнутри растет неестественный смех, но Кэйе уже всё равно — голову заливает приятным туманом, мысли развозит, как грязную дорогу под колесами в лютый дождь. Немного побыть на свободе, без оков… Без мыслей… — Хочешь, я расскажу тебе одну легенду? — его несет, но останавливаться он не собирается. Напротив, разваливается звездочкой и подкладывает под голову сумку. Дилюк неопределенно хмыкает, но Кэйа выбирает счесть это за согласие. — Однажды даааавным-давно в королевстве жил маг со своей красавицей-женой. Она родила ему первенца, говорят, мальчуган был красивый, как звездное небо, хоть и странно было бы сравнивать, мда… Но всё не бывает так просто, обязательно что-то да испортит идиллию… Кстати, как думаешь, можно ли испортить глаз порчи? — Кэйа срывается в глупый смех, а Дилюк сердито цокает: — Не мути воду, а рассказывай свою эту… легенду. Кэйа лениво показывает ему язык, покачиваемый на волнах головокружения. Наверное, не стоит говорить Дилюку, что это лекарство пьется не глотками, да? — Ну так вот, маг этот… пошел против своего Короля, понимаешь? Он хотел взять под контроль судьбу, вот он глупец, этот маг? — веселится Кэйа, закинув ногу на ногу и болтая носком в воздухе. — Это было не просто отчаянно… Это нарушало все порядки… И знаешь, ночью, когда он уставший вышел из своей башни — ну, колдуны же в сказках обычно колдуют в башнях, да? — небо стало алым… Сами небеса обрушились на них… Дилюк почему-то притих, будто история правда стала ему интересна. Или для него глотка успокоительного было многовато? Кто его разберет, трезвенника этого. — Он бежал как проклятый... хихи, как проклятый… — он на всякий случай начинает рассказывать громче, стараясь быть выразительным. — Мчал со всех ног и уже видел, как его жена бежит навстречу с младенцем на руках. Рядом с ним всё было бы нипочем, но знаешь… — он давится смешком, — ей в плечо прилетел здоровенный такой кусок камня от рушащегося здания. Она пыталась… ползла, окровавленная, к своему ребенку, — улыбка ядовитым плющом раздирает уголки рта, — но не успела. Везде трещины, разломы... Он еле смог её увести. Они бежали, бежали, их было много, беглецов, а когда они остановились, маг впервые ударил свою милую жену, а после знаешь… взял силой, сам не понимая, что творит. И потом у них родился ребенок. Снова мальчик. Не такой удачный, конечно, но ему дали имя… как в издевку, почти такое же, как у первенца… Замена, замена, замена, всегда замена. Шум в голове начинает заволакивать приятной пеленой. Наконец он спокойно поспит… И никаких ветвей, никаких корней… Tha craobh an t-saoghail na cadal… Он сворачивается уютным клубочком. — Она… простила мага? — сквозь туман в мозгах Кэйа с трудом слышит голос Дилюка, почему-то звенящий от тревоги. — Смогла полюбить ребенка? — Смогла, — сонно кивает головой Кэйа, — а простила ли мама отца, не знаю… она никогда не говорила, — уголок губы снова почему-то ползет вверх. Он на секундочку приоткрывает глаз, смутно видит побледневшее лицо Дилюка — тот будто призрака увидел — а затем волна сна всё-таки смывает его окончательно.