Впуская, вернись

Он сразу понимает, что видит сон. Юношески-колкие стебли сочной весенней травы, красный спелый закат томатным соком — по листьям. Ничего общего с сизо-лиловыми тонами Бездны. Я так хочу на солнце, отчаянно думает Дилюк. Еще хотя бы разочек. Просто ощутить лучи на щеке, то, как нагрелась под ними макушка, увидеть рисунок алых сосудов, смежив веки. А Бездна — это как подняться так высоко, что становится нечем дышать. Выше каменного леса Хуагуан, выше мерзлых разломов Снежной. Может, это как забраться на самую маковку Драконьего хребта. Старики говорили, что когда заходишь выше хоженых троп, мозг буквально начинает медленно умирать от недостатка кислорода. Не спустишься ниже — твоя жизнь оборвется через несколько часов. И неважно, есть ли с тобой источник тепла, еды, даже лечебная магия. Восстановиться можно только в безопасных зонах. Но где взять безопасность посреди ничего? На стеблях и болотно-темном мхе — алые капли. Дилюк идёт по ним. На фоне тонущего в прибое заката Кэйа стоит вполоборота к нему, тонкий как спичка, схематичный, как набросок огрызком карандаша. — Подожди,  — он отнимает одну руку от лица, стоит лишь совершить первый шаг на песок, поднимает в протестующем жесте. — Не смотри. Сейчас, Люк, сейчас. Второй он раз за разом агрессивно проводит сверху вниз, от лба до самого подбородка, и Дилюк никак не может понять, что он делает. Пытается обойти Кэйю, чтобы лучи не слепили глаза. — Постой, не смотри, — неловко смеется Кэйа, с силой отдирая что-то пальцами от лица, вздрагивая от боли. — Тебе не понравится. Еще чуть-чуть… У него под ногами валяются какие-то красные лоскуты. Дилюк склоняется, пригоршней зачерпывает их вместе с песком и набежавшей тонкой волной. Ладони заливает соленой водой и кровью. Лоскуты пахнут кровью и кожей. Они и есть кожа. Снизу наконец становится видно, как Кэйа судорожно сдирает ногтями полосы, целые шматы кожи с лица, жадно, бешено отрывает в панике. Он ловит его взгляд и виновато улыбается: — Прости. Прости, ты не должен был это увидеть. Это лицо — оно не для тебя, я сниму, я его сниму, ничего страшного. Кровь льется, капает с обнаженных локтей, пачкая закатанные рукава рубашки. Дилюк кричит. Кричит и просыпается, резко садясь. Прохладный воздух пещеры сразу врывается в легкие. Мелкие камушки впиваются в ладонь, и Дилюк, скривившись, вылезает из спальника. Лед еще не до конца сошел с графитовых стен и камней, слепя искрами изломов. Ноги то и дело скользят, пока Дилюк выходит наружу, тут же жмурясь от света. Почему так ярко… Он протирает глаза рукавом, моргает и замирает, ошеломленный. Травянистые холмы? Низкие плодовые деревья с кудрявой листвой? А это, что… Лозы? Ничего из этого не было накануне, и главное… Первая мысль — а точно ли я проснулся. Вторая — надо срочно забрать вещи из пещеры, вдруг и она пропадет. Третья — почему я один? — Ты не можешь показывать мне якобы Мондштадт, проклятье! — грозится Дилюк вслух миражу, спешно отступая назад и накидывая на себя сумки. И всё же это так. Извилистая тропа кажется знакомой, на отдаленных деревьях висит что-то, напоминающее закатники, и виноград, разве он смог бы спутать этот терпкий сладкий запах… Этот хрустальный перезвон кристальных бабочек… Звук есть, а бабочек нет, мрачно думает Дилюк, ступая на пыльную стежку. Ему хочется обмануться, его сердце пульсирует остро и лихорадочно в безжалостной тоске, заставляя озираться, но всё… Всё не такое. Трава на холмах сизая, слишком темная, ты наступаешь на неё — и она сминается как бумага. Деревья — как акварельный рисунок, декорация, недоступная для прикосновения. Солнца нет, источник света невозможно распознать. Дилюк сворачивает с тропы резко, будто предметы сего пейзажа могут убежать от него, и порывисто обрывает ближайшую лозу. Темно-лиловый виноград не лопается в пальцах, а шелестит, как подгнившая мокрая вата, распадаясь. Дилюка передергивает, он судорожно очищает ладонь платком и возвращается на тропку. Впереди вырастает сломанное молнией дерево. Точней, его реплика — черты те же, но ничего общего с настоящим не обнаруживается. Ни шелеста листьев, ни жучков, ни муравьиного гнезда внизу. Только Кэйа сидит под ним, прислонившись спиной и закрыв глаз, часто-часто дыша и обхватив себя руками. В ответ на первое же прикосновение голубой глаз распахивается, покрасневший и мутный. — Она издевается, — качает головой Альберих, обводя рукой пейзаж. — Я даже не знал, что она так умеет. — Как ты? — О чём это ты говоришь, — голос пропитывается льдом и сталью, а зрачком-звездочкой можно резать. — Разве что-то не так? Чувство, будто резанули по живому. Резанули и еще и плюнули ядом. — Нам надо идти, — не сразу обретает дар речи вновь Дилюк. — Дашь посмотреть направление? Кэйа еле заметно кивает и сдвигает с лица упавшие волосы. Дилюку до сих пор не верится. Когда он это увидел впервые, он… Будто дыхание вышибло. Золотистый свет рун пляшет около пальцев, заметно вытягиваясь влево, в сторону стройных рядов лоз. Дилюк позволяет себе одну секунду полюбоваться сиянием. Маленькое солнце, единственное возможное для Бездны. От него на сердце немного теплеет. Даже если это солнце сейчас радиоактивно. Он помогает Кэйе подняться, нехотя, но всё же отдает его часть облегчавших сумок, и они стремительно, не сговариваясь, припускают в нужном направлении. Неплохо бы позавтракать… но сначала надо покинуть этот мираж. *** Иллюзия родных мест тянется к ним ядовитым туманом долго, цепляясь за ноги. Запах фальшивого винограда становится таким навязчивым, что Дилюка начинает тошнить до дурноты и до гнущихся коленей. А может, дело не в запахе. Он никогда не думал, что от пребывания в каком-то месте может быть настолько плохо. Но Бездна посмеивалась над ним за его спиной всю дорогу, пуская крупные ртутные мурашки. Кэйа просил делиться мыслями. Но слов, чтобы сказать ему, что навязчиво слышит шепот почти круглые сутки, не нашлось. Отрывки, в которых не разобрать слов, будто скребущие изнутри черепа. Ощущение, что его то и дело будто трогают за плечо — поначалу он озирался как бешеный. Мысли будто проваливаются в топь, теряя всякую ясность. Наверняка это было нормально. Нормально, ахаха. Дилюк закрывает рот ладонью, подавляя рвотный позыв, прикусывает ладонь с усилием. Дорога, будто почуяв их слабину, порастает камнями и корнями. По плечам раз за разом чиркают ветки виноградных кустов, иллюзия деревьев окончательно сошла с ума, превращаясь в какой-то живой пульсирующий рисунок из стволов. Привычные объекты сжали в плотный стеклянный шар вокруг них. Протискиваться приходится будто через родовой канал. Перерождение. Перерождение через место, где нельзя быть, для двух людей. Двух людей, потерявших того, кто дал им жизнь — мать. Мать Кэйи… Кэйин рассказ… Кошмарный рассказ… Дилюк даже не может вспомнить, как он вчера дождался пробуждения Кэйи после его порции сна и дождался ли. — Они нас задушат, — не своими губами выдыхает он, замирая. Тропа тонет меж двумя вьющимися аспидами стволами, дрожащими, как отражение на ветру, но не теряющими материальность. — Мы не выйдем. Воздух густой, как деревенская сметана, и давит на горло. — Сосредоточься, — голос Кэйи — усталый и холодный. — Повернись. Что показывают руны? Дилюк с трудом вспоминает, что такое «поворачиваться». Размеренный шелест ветвей окутывает голову ватой, призывает уснуть прямо здесь. — Дилюк. Холодные руки встряхивают, и он нехотя поднимает голову. Золотистое мерцание будто течёт по Кэйиному лицу куда-то вниз. Будто он плачет драгоценными слезами. Кэйа так давно не плакал при нем… Может, все слезы внутри Кэйи вымерзли в ту ночь? В глаза будто песка насыпали. — Дилюк, — голос звучит жёстче. — Говори со мной. Куда светит? — Вниз, — говорить сложно, будто в горло напихали золы. — Блять. Так, сейчас будет сложно. Нужно расслабиться, расслабиться и представить, что падаешь. Просачиваясь сквозь землю. Держись за меня, по идее, нас не должно разделить. Дилюк? Слышишь меня? Кивок головой дается тяжело, ему нечем дышать. Голос еле-еле пробивается сквозь тоненький нарастающий звон. Хватка Кэйи вокруг его запястий кажется пленом, ему хочется стряхнуть её. Упасть в ветви и уснуть там. Но он обещал бороться. Идти до конца. Он закусывает губу, встряхивая головой. Зрение немного проясняется, Кэйа беззвучно шевелит губами, хмурясь, замирает, стискивая пальцы еще жестче. Они проваливаются. Дилюк беззвучно кричит, потому что это больно — за желудок будто дернули раскаленным крюком. Всплеск, тело обдает влажным холодом, он вдыхает воду и давится, тут же приходя в себя. Ватную пелену смывает начисто, легкие обжигает, а пожитки тянут вниз, и он резко толкается вверх, тут же вырываясь на воздух. — Пха… пха… Кэ… Кэйа?! Поверхность пуста, только взбитые им пузыри и пена. Дилюк ныряет. Кэйа будто парит в толще воды, приоткрыв губы и прикрыв глаз. Руки безвольно раскинуты в стороны, а течение пытается снести его вбок и не может — соскочившая сумка плотно держит его, зажатая между двух камней. Самое жуткое, что воистину заманчивым кажется проблеск мысли — останься здесь же. Рядом с ним. Зато вы найдёте покой вместе… Прямо сейчас… Вдохни воды, жадно, до боли, обними его, приюти в тишине… Очнись! Дилюк, не помня себя, рывком оказывается рядом, дергает раз, два. Вырывает из крепления нож, ударом рассекает ремешок. Тело Кэйи будто с неохотой соскальзывает ему в руки. Перед глазами плавают красные круги — от паники и удушья. Мышцы жжет огнем. Он выгребает вверх, выпуская пузыри, поверхность всё никак, никак… никак не приблизится… ну… Когда холодный воздух обжигает глотку, он снова кричит. Изнеможденно гребет, хотя не может разобрать направления из-за слипшихся ресниц и упавших на лицо волос. Врезается коленом в дно и вытягивает Кэйю за собой на берег, тут же падает, потому что тело отказывает. Пока он пытается приподняться, синий глаз вдруг трепещет и открывается сам. Кэйа, слабо кашляя, переворачивается на живот и осатанело выплевывает воду. — Что за?.. Блять… Ненавижу… — он со стоном роняет голову. — А мог бы исполнить мечту прошлого тебя и подохнуть наконец. Дилюк наконец находит в себе силы и садится спиной к чему-то каменному, поросшему ракушками. Внутри остается только пустота. Воздух — сладкий эликсир, он вдыхает его жадно, восторженно.  — И это твоя благодарность за твою шкуру? Тебя еще не поздно сдать в детдом? — безэмоционально интересуется он. Кэйа с округлившимся глазом приподнимается на локте, смотрит так, будто у него отросли паучьи глаза или что-то в этом духе. Округляет рот с совершенно дурацким лицом. И начинает смеяться так, что его аж трясет. — Смешно тебе, поросёнок? — Дилюк пытается выговорить это серьезно, но на самом деле его накрывает такой же ублюдочный истерический смех. — Оборжаться… до колик, — стонет Кэйа, потирая ребра и перекатившись на бок. — Ну ты и мудак, Дилюк! Распоследний, блять! — Сам мудак! Когда смех затихает, Кэйа тут же оказывается рядом, пахнущий холодом и влагой. — Слушай, — он усаживается рядом, бок о бок, роняя мокрую голову Дилюку на плечо, — я… — Прости меня. Я знаю, что сделал тебе очень больно, — Дилюк обнимает его за плечи, выделяя тепло и пряча синюю макушку у себя на груди, ероша пальцами в волосах. — Прости. Я очень виноват перед тобой. Во многих вещах. Чувство вины обжигает губы терпким соком. Хуже всего, что Бездна — последнее место, где стоит расшатывать психику своего партнера дрянными откровениями. Пусть это и вышло случайно, без его выбора. — Дилюк, — Кэйа притирается к плечу щекой, — я не буду делать вид, что мне не было больно, но… Ты же понимаешь, что я понимаю. Кроме того, я же вижу, какой ты сейчас. И сколько раз ты уже вытаскивал меня из невозможного. Спасая даже от меня самого. От тебя самого тебя спасать как раз сложней всего, качает головой Дилюк. И тем не менее тугой узел под ребрами сразу начинает слабеть. — Знаю. Но… — Давай без но. Оставим это. Прошлого не изменить, а я тоже тот еще гаденыш и натворил вещей. Но ты меня простил. Так что всё. Не нужно. Давай сушиться, перекусывать и двигаться дальше. Вроде здесь, — Кэйа поднимает голову и оглядывается, — безопасно. Дилюк тоже озирается. Выглядит так, будто они сидят на дне каньона — с двух сторон высятся каменные столбы. Река, чуть не утопившая их, мирно стелется рядом, облизывая ноги. Журчит сытой кошкой, забравшейся в укромное теплое место. — Надо выловить твою сумку, — вспоминает он, в очередной раз обводя пальцами подсыхающие синие пряди. — Я потерял одну? — Кэйа корчит недовольную рожицу, ощупывая свою уцелевшую. — Зацепился. Я решил, что тебе кислород нужней, чем ей. Сейчас вернусь. Тебе не очень холодно? Самому Дилюку уже комфортно от своего пиро, но Кэйа до сих пор подрагивает, хотя его одежда едва влажная. — Сойдет, — отмахивается Альберих, тревожно оглядываясь и потирая лоб. — Ну я и ловкач, конечно. Напомни мне вычеркнуть карьеру прыгуна в воду, когда снова будем в Монде и когда я буду выбирать себе новую профессию. Дилюка передергивает. На секунду кажется, что вокруг снова вьется запах фальшивого винограда. — Жутко было, да? — согласно кивает Кэйа, потирая себе плечи. — Эта иллюзия вокруг нас. — Кошмарно. *** — Как такое может быть? — Кэйа, мастеря им нехитрый завтрак из остатков мяса и лепешки, обреченно выдыхает. — Я не знаю, — Дилюк зло шлепает по воде рукой, плюнув в воду. — Её нет. Я нырнул к тем же двум камням. Я уверен. Да здесь ширина всего-ничего! Проклятье! — Как в воду канула, — скривившись, каламбурит Кэйа. — Выходи. Хватит мерзнуть. — Я не мерзну, — мрачно констатирует Дилюк, пытаясь через полупрозрачный поток высмотреть потерю. — Этого не может быть. — Это Бездна. Здесь — может, — невесело хмыкает Альберих. — Ты нырнул уже с десяток раз. Раз не нашёл — уже не найдешь. Вылезай. Не замерзнешь, так устанешь. Здесь это опасней, чем обычно. Сам знаешь. Выходи. С трудом давя клокочущую в груди ярость, Дилюк всё же следует совету и медленно выходит на берег. Эмоции так сильны, что пар от него начинает идти еще до того, как он думает о собственной просушке. Небольшой камень рядом с ним шипит от жара и трескается пополам, как яйцо. — Там была часть еды. — Малая, — утешает его Кэйа, хотя по его лицу видно, что он тоже не в восторге. — А так вроде нич… — он прерывает себя и приоткрывает рот. — Дилюк. Мазь. — Мазь? — дурное предчувствие начинает биться внутри. — Та, которая волшебная от Альбедо? — Да… — Там? Не говори, что?.. — Блять. — Блять. Обескураженные и злые, они медленно жуют перекус молча. Дилюк ерзает у стены, пытаясь прислониться поудобней. Спина после холодной воды сильно ноет. Похоже, он вылезет отсюда с новой хронической болью. Отвратительно. Лишь бы они вообще… Так, нет. Они выйдут. И точка. — Ты помнишь, что ты мне рассказывал вчера? — он дожевывает последний кусок и тянет руку к фляге. Кэйа тут же хохлится, как птица на ветру. Отдает Дилюку питье и устремляет свой взгляд куда-то на воду. Золотистый огонек на веке светится слабо, еле пляшет. — Частично. Не бери в голову, я не был в адеквате. Наверняка нёс всё подряд. — То есть ты хочешь сказать, что в твоем рассказе не было правды про твою семью? Молчание Кэйи становится красноречивей любого ответа. Он так и не возвращает взгляд, а только берет в руку камешек и безотчетно начинает его подкидывать раз за разом. — Ты думал, как мы отсюда выйдем после Лаборатории? Есл… когда её найдем? — меняет тему Дилюк, понимая, что он ничего не добьется. — Вот это как раз будет легко, — мрачно сообщает Альберих. — Рядом с ней есть выход. — И куда он нас вытащит? Известно? — Я не могу вспомнить, — Кэйа устало роняет голову. — Раньше знал, но почему-то… В общем, без понятия. Он с усилием трет виски. — Болит? — Дилюк подвигается поближе. — Голова? Я могу попробовать помассировать. И шею тоже. Может помочь. — Где ты вообще научился этим штучкам? — Кэйа не дает ответа на вопрос, но подставляется под руки, и Дилюк воспринимает это за согласие, запуская снова пальцы в волосы, принимаясь за дело. Забавно, что это вбилось ему в мышечную память так сильно, что и не выдернешь теперь. — Снежная, — коротко сообщает он, медленно двигаясь к вискам. Делать что-то простое и механическое оказывается очень приятным. — Знаешь, как проще всего подслушивать разговоры местных шишек? — Как? — тихо переспрашивает Кэйа. Он замер и прикрыл веко, и кажется, немного расслабился. — Баня. Там и отдыхают, и отмечают праздники, и болтают о делах. Я работал банщиком. — Лупасил Фатуи веником по мягким местам? — слабый смешок. — Потрясающе. — Зато тебя воспринимают как живую мебель, — хмыкает Дилюк, вырисовывая круги на смуглых висках. — Заодно и массажу научился. Тоже часто был спрос. — Не могу представить, как ты добровольно мнешь плечики застрельщикам. Тебе же было противно, — Кэйа склоняет голову чуть вперед, подставляя шею. — Меня прямо тошнило, — соглашается Дилюк. — Но цель была важней. — У тебя прекрасно получается, — невпопад шепчет Кэйа. Пока Дилюк доминает позвонки и плечи, Альберих то и дело роняет голову и вздрагивает, вновь выпрямляясь. — Засыпаешь? — Нельзя, — шипит Кэйа, с усилием выпрямившись и ущипнув себя за щеки. — У нас нет столько времени. Спасибо, так намного лучше. — Точно не хочешь подремать немного? — Дилюк и сам бы не отказался задремать, усталость из тела вообще не исчезает, только копится свинцовыми грузилами, но почему-то смотреть на сонного, угловатого и помятого Кэйю ему гораздо тяжелей. Сам он привык, как-никак. — Не принимай меня за слабака, — скалит зубы Кэйа, пытаясь имитировать энергию. — Давай, говори, куда. А я и не принимал. Никогда. — Туда. Вверх по течению. *** «Вверх по течению» приводит их в очередные каменистые коридоры с высокими сводами и тихим жалобным перезвоном сминаемых их сапогами стеблей лиловых цветов. Как именно вода превратилась в твердь, Дилюк упустил. Всё время ловил под ногами и в трещинах тени чьих-то рук и всё время одергивал себя. Желание спать только росло, недосушенная до конца сумка неприятно поскрипывала с каждым новым шагом. Время — бесконечная нить гигантского веретена. А Кэйа держался. Шагал, почти не спрашивая пути, будто чувствовал импульс своих огней. Знаки на веке сияли всё ярче и ярче. Дилюк то и дело ловил себя на желании поймать, прижать к себе, потушить — вдруг этот огонь сожжет его. Но он никогда не был тем, кто тушил — всегда тем, кто жёг. За ним — безжизненный хруст головёшек и привкус золы на губах. За ним — зарево. Сухой куст вспыхивает за их спинами. Дилюк даже не пугается — просто механически оборачивается и смотрит. Группа хиличурлов, зрелище обыденное до необычности. Странно, что они встретились им только теперь. Один из них снова вздымает лук с подрагивающей стрелой. Дилюку кажется, что он ничего не делает, но почему-то от него расходятся тени и огонь, топя весь коридор и заставляя вспыхнуть всё, что вообще может гореть. Крики. Запах и звук лопающейся от жара кожи. Как в горниле. Переплавить себя… создать новое… Он делает к огню один шаг, второй. Вот же они, руки. Протянуты. В мольбе… — Стой! Его сбивают с ног, и Дилюк падает практически с наслаждением, с усилием вдыхает сырой воздух с каменных плит, в которые утыкается носом. Тук-тук, бьется в висках. Тук-тук. Зрение медленно проясняется. Дилюк бездумно разглядывает обугленные ветви перед собой, покрытые тонкой коркой льда, почерневшие тела. Затем закрывает глаза, трёт лицо с усилием, разгоняя морок. — Иногда мне хочется умереть прямо здесь, — слова вылетают без его контроля. — Чтобы больше ничего не решать. Я устал. Кэйин тяжелый вздох. Открыть глаза. Нащупать руку. — Мне тоже, — безэмоционально отзывается Альберих, горько усмехаясь. — Но мы не сдадимся, правда? В его голосе не слышится ни грамма уверенности. Он рядом, сидит у колонны, сильно согнувшись, и бездумно раз за разом щелкает пряжкой ремешка. — Я хоть немного отличаюсь от них? — От кого? — От Фатуи. От Тура. От всех них. Когда мы идем здесь, когда раз за разом оставляем позади себя кладбище. — Это просто хиличурлы, Дилюк. У него едва хватает сил усмехнуться. — Просто? — Ладно, не просто, — голос Кэйи срывается в хрипотцу. — Думаешь, меня радует это делать? С моей стороны, наверное, особо цинично. Я мог бы быть, ну не знаю, одним из них? Кто-то из моих… мог бы быть ими? Выходит, я чудовище? — Нет, — Дилюк с трудом заставляет онемевшее тело медленно сесть, подняться с колен. — Тебе не нужны разрушения. Мне — да. Ты сам чувствуешь. Кэйа молча глядит на него из-под челки. Его целый глаз снова красный и воспаленный, и вообще лицо выглядит припухшим. Дилюк протягивает руку. Кожа… горячей на ощупь, чем он ожидал. — Кэйа, ты болен? Если тот и успевает произнести хоть что-то, то этот звук мгновенно тонет в душераздирающем треске и гуле. Пол чуть не уходит из-под ног от вибраций, одна из стен наполовину осыпается, заставляя отскочить назад. Когда из оседающей пыли в обломках показывается голова, тошнота подкатывает к горлу. — Бежим! Они бросаются вперед, и в ушах отбивает дробь стук десятков лапок. Спину обдает жаром, рывок за руку, затащить Кэйю вбок — позади их спин мерцает волна зарева, плавя стены. — Эта мокрицеконда как-то подросла! — Альберих выворачивается из рук, запечатывая проход толстой коркой льда. — Что она тут жрёт, скажите на милость?! — Что-то калорийное! Глубже! Они мчат как бешеные, до железистого привкуса во рту, до острой боли в боку. Звуки сзади затихают лишь на короткий миг. Звон расколотого льда, удар пара в спину. Вибрации по стенам и оглушительный перестук. Слепая кишка коридора вьется, петляет, но не становится шире, никуда их не выводит, не даёт скрыться. Дилюк через спину бросает комок теней — и тут же жалеет об этом. Звуки всасывания ни с чем не перепутать. — Ты сейчас её еще больше откормишь! Быстрей! Внезапный свет по глазам, треск. — Твою…Ааа! В последний момент падения Дилюк успевает выкинуть куда-то вверх теневые цепи, и обоих незадачливых беглецов резко дергает, закручивает и инерцией очень чувствительно прикладывает к стене. Спина взрывается болью, перед глазами расцветают круги. — Твою… мать… Кэйа очень выразительно выдает что-то на, видимо, каэнрийском, перекосившись от боли и едва держась за руку Дилюку на весу. Сверху начинают сыпаться камни. Плохой знак. — Спусти нас! Эта тварь на голову вот-вот грохнется! Цепь со свистом уходит вниз. Жесткое приземление на колени снова вышибает весь дух. Хрясь — в плечо ощутимо врезается булыжник. — Кэйа, щит! Альберих успевает очень вовремя — ледяной панцирь прикрывает их сначала от пары огромных кусков породы, а затем… БАХ! На миг становится темно и тихо, только гул в голове. Дилюк, упрямо сжав зубы, перекатывается сквозь боль набок, пытается что-то разглядеть в пыли. То, что он сначала принимает за сталагмит — или сталактит? все слова повылетали из головы — оказывается лапкой. Одной лапкой с него ростом. Твою. Гребаную. Мать. Омерзительный душераздирающий хруст и скрежет массивного поблескивающего тела. — Дилюк! Примани тварь ко мне! Дилюк! Кэйа обнаруживается чуть в стороне, у него разорвана щека и бешено полыхают руны на веке, плюясь золотом во все стороны. Он почти приплясывает на выступе, еле видимом в дыму и копоти. — Дилюк! Быстрей! УРОНИМ ЕЁ! Думать некогда — тело слушается чужой подсказки и несёт себя на голос, хотя бежать очень больно. Затылок и лопатки начинает ощутимо печь, а перестук лапок снова оживает. Прыжок. Прыжок. Прыжок. Увернуться от сотрясающего всё вокруг удара. Закрыться порчей. Еще раз. Прыжок. Кувырок. Прыжок. — Сюда, панцирь безмозглый! Дилюк, вбок! Он подныривает под бок ближайшего валуна, оборачивается и застает будто замедленное — огромная туша собирается пружиной, сжав сегменты, выстреливает в воздух, зависая над Кэйей. Росчерк льда, хруст — Альберих прыгает вбок, по нарощенной им дорожке льда. Мокрицеконда — всем весом рушится на выступ. Крррэээнк — тот будто нехотя осаживается вниз. И рассыпается. Грохот, несколько громких ударов, словно что-то массивное бьется о стены — и глухой, далекий всплеск. Этот звук краше любой великолепной мелодии, любых слов и нот. Вечность бы слушать. Вместо этого он выкидывает еще одну цепь — помочь Кэйей выбраться с гряды обломков. Сердце унимается только тогда, когда тот падает рядом на колени, дыша как спринтер. — Цел? Столько крови, — Дилюк морщится, пытаясь сфокусировать зрение и вытереть алое со смуглой щеки. — Заживёт, — Кэйа тут же намораживает льда и прижимает к лицу. — Остальное цело. А ты? Дилюк обессиленно откидывает назад гудящую голову. Нога… очень странно пульсирует. — Пирожочек? Зеркальце моё? Убери руки с колена. Убери, я… Архонты, — голос Кэйи резко садится на несколько тонов. — Ты можешь пошевелить стопой? — Я шевелю… — к горлу подкатывает тошнота. — Ебаная Бездна! Я сейчас нажму. Больно? — Не…. Аааааргх, — правую голень простреливает стальными шипами, и Дилюк в отчаянии глотает воздух ртом. — Сло… мал? — Да, — в голосе Кэйи звенит отчаяние. — Селестия, ну почему я такой тупой?! Ну как я мог потерять единственную банку, блять, единственную вещь, которую надо было беречь пуще себя! Хиличурлова матерь! Блять! Как ты вообще добежал… — он роняет голову Дилюку в плечо, содрогаясь. — Кто меня просил тобой рисковать… — Кэйа… если продолжишь истерику… Врежу по роже… учти… — грозит ему Дилюк, стараясь игнорировать, как тело, отпускаемое адреналином, начинает гореть болью. — Врежь и снеси мне голову! Заслужил! — Кэйа резко вздергивает голову, сплевывает в сторону, его губы изломаны в болезненной гримасе. — Сейчас подморожу. Терпи. Холод плотной коркой укутывает ногу, и это почти не больно, только заставляет очень сильно дрожать. Дилюк временно теряет себя, механически моргая, механически делая вдохи, пока его латают. — Жуй и потом глотай. Тебе нужен обезбол. Архонты, ну как… Конец фразы тонет в звоне в ушах, но Дилюк послушно жует горькие обломки и сглатывает их из прислоненной к губам фляжки. Послушно ложится головой к Кэйе на плечо, пока тот то тихо его баюкает, то ругает, то шепчет что-то совсем невразумительное. Наверное, проходит какое-то время — когда Дилюк снова открывает глаза, вся пыль уже улеглась. Грот вокруг них широк — с хорошую рыночную площадь размером. Верхний лаз, откуда они в него вылетели, едва темнеет под сводом. Над местом их лежанки бородой вьются корни. — Немного отпустило? — Кэйа приходит в движение, откашливаясь и поглаживая нежно по затылку. — Удивишься, но у меня есть хорошие новости. — Порази меня, — предлагает Дилюк, тоже еле давя першение в горле — Кэйа, заметив это, тут же сует ему фляжку вновь. Тело всё ещё подло дрожит, но боль в ноге стала тупой, ноющей, перестала заливать мозг. — Мы прямо над королевским дворцом. Нарочно не придумаешь. — Шутишь, — слова оказываются настолько неожиданными, что Дилюк ищет на смуглом лице признаки подвоха, будто бы Альберих стал в такой ситуации прикалываться. — Шутит тут только судьба, — Кэйа разводит руками. — Я заглянул в провал, куда усвистело наше членистоногое. Оно нашло свой последний приют в фонтане внутреннего дворика. — Теперь это кровавый фонтан. — Смешно. Нашему монарху понравилось бы, — без тени улыбки чеканит Кэйа. — Может, мне спуститься одному? — Исключено, — Дилюк так резко выпрямляется, что чуть не валится вбок. Мда, ему даже сидеть тяжело. Весело будет. — Дашь свой этот булыжник, и я его в тряпочке донесу. — Ни в коем случае. Что угодно может пойти не так. С ним, с тобой. Нам нельзя разделяться. Кэйа замирает, мучительно покусывая губу. — И со мной может что-то случиться, если оставишь меня одного-беспомощного. — Шантажист. — Не отрицаю. — Где ты так научился? — У тебя. — Провались ты пропадом. — Уже. Мы оба. Сюда. — Гнусный пирожочек с гнусными приемами. — Кэйа, не вини себя. Ногу мог сломать и ты. Тот весь никнет, зло сжимая кулаки. — Молчи, Дилюк. Я мог не терять лекарство. — Не мог. Ты отключился от удара о воду. В этом никто не виноват. И твоя вина делу не поможет. — Не поможет, — с горящим от ярости взглядом соглашается Кэйа, зло улыбаясь. — И как нам быть? Спустить тебя на носилках? — Вполне вариант, — всерьез прикидывает Дилюк. — Я создаю теневую цепь. Ты — что-то, на чем я могу лежать или сидеть. Соединяем. Спускаем. Мы высоко? — Метров пятьдесят навскидку. — Высоко. Придется постараться. Но ничего нереального. — А потом? — Я хромаю в гипсе, — напоровшись на полный гнева взгляд, Дилюк тут же исправляет себя: — Ладно, ты волочешь меня на чем-то. — Я так уже делал, — вдруг успокаивается Кэйа, устало проведя рукой по волосам. — После автоматона. Наверное, ты прав. Сможем. — У нас и выбора нет — не смочь, — напоминает Дилюк и тут же получает легкий щелбан. — Эй! — За вредность, — Кэйа принимается ходить туда-сюда рядом, зрачок лихорадочно бегает. В свете рун на его веке это выглядит почти зловеще. — Поешь и немного отдохни, пока можно. Я пока сделаю… люльку. Ты точно сможешь протянуть свою цепь так далеко? — Думаю, справлюсь. Кэйа неопределенно хмыкает, сует Дилюку в руки шмат хлеба с расплющенным по нему всеми силами жалким остатком мяса, посыпкой из орехов и одним толстым ломтем сыра — архонты знают, откуда он вообще взялся — и отходит в сторону, творить. Аппетита внутри нет, но приходится уговаривать себя, что им нужны силы. Есть нужно. Справиться — нужно. Победить всё это — нужно. Дилюк ест медленно, будто впитывая в себя вкус. Как назло, голод к концу трапезы только просыпается, прорезая желудок. Проклятье. Придется потерпеть. Он подгребает к себе их сумки, принимается рыскать, решив сделать перекус для Кэйи, пока тот одну за другой создает ледяные дуги. Шарит в одном отделении, в другом. Так же резко, как его только что бросало в голод, его бросает в злость. Острую, до дрожи в пальцах. — Кэйа Альберих. Ты поел, прежде чем отдать мне последние запасы? Давай, подними голову и посмотри мне в глаза. И скажи, что съел хоть что-то. Тот выпрямляется и криво улыбается: — Я обещал тебе не врать… Дилюк борется с желанием притянуть Кэйю к себе цепью, переложить через колено и отходить по заднице так, чтобы синяки цвели месяц. Или два. — Какого дьявола, Кэйа? — Пусть хоть кто-то из нас получит нормальную порцию. — Кэйа, мы не знаем, что будет дальше! — Дилюка изнутри рвет крик. — Как быстро обыщем дворец, найдем лабораторию! Даже если выход наружу рядом, куда мы попадем?! Будет ли возможность найти хоть что-то! — До голодной смерти нам еще далековато, — холодно обрывает его Альберих, обхватив себя руками. — Продержимся. — Я знаю, что продержимся, я не хочу, чтобы ты подтачивал себя ради меня! — Раз продержимся — какая разница? — Я тебя придушу, — шипит Дилюк, яростно сминая лист вощеной бумаги, в котором когда-то лежал их хлеб и швыряя его в гаденыша. Кэйа как-то особенно тяжело вздыхает, приближается, присев на колени… Его поцелуй острый, колкий, в нём нежности — ни грамма, в нём вызов, точеные клыки и неизменный запах мяты. Дилюк с силой втягивает в себя чужой язык, мстительно прикусывая, вызывая легкий стон. Притягивает Кэйю ближе, подныривая пальцами под рубашку, втираясь в родное тело. Кэйа обмякает, как кисель, безвольно откидывает голову, позволяя пройтись по шее губами, ощутить бьющиеся жилки, притирается своим пахом к здоровому бедру Дилюка. Заманчивая твердость сносит крышу. — Придушу и отсосу тебе, — в голове всё плывет от странной похоти, от дымки лекарств, от боли. — И ты оттрахаешь меня. Во все дыры. Понял? — Предельно, — Кэйа нежно вылизывает, посасывает мочку, тут и мертвый бы завелся, не то что человек с переломом. — Но сейчас мы занимаемся спуском. Ладно? Он тяжело дышит, а зрачок расширен так сильно, что глаз кажется черным. Дилюк нежно обводит пальцами острые скулы, тянет к себе и целует светящееся веко со стекающим вниз золотым светом. — Свет мой. Радость ты моя безмозглая. У Кэйи на секунду губы изламываются в тонкую, уязвимую линию. — Mo mheòrachadh. Всё будет хорошо. Осталось немного. — Знаю, — соглашается Дилюк, плывущим взглядом следя за тем, как тот снова принимается за магию. На самом деле он этого не чувствует. Близости конца. Уже не способен. Может, и к лучшему. Нетерпение не жжет кости. Сознание, дрейфующее на волнах, зовет отвлечься, и он задирает голову, начинает перебирать пальцами корни. Те влажные, скользкие. Совсем как… Он успевает испугаться, но не успевает остановить движение. В этот раз видение, захватившее его, кажется далекой картинкой в калейдоскопе. Он узнает пейзаж Снежной — он был там, был на этом поле коротким прохладным летом. Обходил его по пыльной просеке, добираясь до опорного пункта Организации. Нефер нужна была информация… Сейчас поле — черно-лилового цвета. Мерцает, как ядовитая медуза отростками. Бывшие когда-то стройными и золотистыми колосья безжизненными комками выстилают полуголую землю. Дилюк не видит — чувствует голодный плач из окрестных деревень, то, как младенцы посасывают пустые соски матерей, а дети постарше жуют вновь и вновь кору и желуди. Он выныривает наружу, задохнувшись. — Что такое? — Кэйа распрямляется в ответ на звук встревоженной коброй. — Я знаю, почему они это делают, — выпаливает Дилюк, не успев перевести дыхание. — Кто, во имя луны? — Черная гвардия, Фатуи, Тур. У них бедствие. Они скрывают его. Растения гибнут, жизнь исчезает. Голод, им грозит голод. Поэтому им срочно нужно отвоевать себе территории. Возможно, еще и дать отпор этому… явлению. Поэтому — контроль над Бездной и захват регионов. Кэйа ошарашенно округляет глаз: — Как ты вообще… Ты это увидел через?.. — кивок головой в сторону корней. Дилюк утвердительно хмыкает. — Дилюк, это вообще ненормально — видеть такое здесь, — Кэйа старается звучать спокойно, но не может скрыть дрожь в голосе. — Ты меня с ума сведешь. Так, сиди паинькой и ничего не трогай. Я сейчас закончу, и мы летим вниз очень, очень быстро. Вжух. Как две кометы. Понял?