Впуская, вернись

*** То, как прошел спуск, Дилюк решает не вспоминать. Никогда. Прямо вот с сейчас и до конца времен. Прошел — и хорошо. Потому что они сползали как черепахи, обливаясь потом: один от усилий по поддержанию ледяной формы, второй — контролируя цепь, своё пиро и пытаясь не потерять сознание, когда «люлька» покачивалась, резко застревала и претерпевала прочие неурядицы. В момент, когда ледяной короб наконец со стуком встал на землю, Дилюк был готов целовать землю. Залита жидкостями из расплющенной ударом мокрицеконды? Пфф, досадные мелочи, ничего не значащие. Кэйа, сам бледный как смерть, тут же прислоняется к тому, что когда-то было мраморным бортиком, закрывая лицо дрожащими руками. — Как ты? — голос даже для самого Дилюка звучит скрипучим и будто треснутым. — Кэй? — Жив, — замогильным голосом сообщает Альберих. — Надо попить воды. Не хочу даже знать, сколько мы спускались. Как твоя нога? — На месте, — не очень-то уверенно сообщает Дилюк, щупая свой ледяной лубок. — Сильно болит? — Хм, ноет. — Значит, болит как падла, — Кэйа жадно добирается до фляжки, аж подавившись водой и отфыркиваясь, оказывается рядом с таблетками на ладони. — Новая порция. — Мы не изведем их все? — Их еще… штук десять, — мрачно прикидывает Альберих. — Не давай мне две, дай одну. — Жри две. Нам сейчас по лаборатории ползать. — Кэ… мх! Блять, ты что творишь?! — Впихиваю в тебя лекарства. И водичку давай. Вот и умничка. Сейчас, дай минутку отдохнуть, — Кэйа, к неудовольствию Дилюка, чуть пошатывается, пока садится. Невероятно хочется, чтобы этот загадочный выход открылся прямо в Монд. А лучше — прямо в их дом. Интересно, получилось ли у Аделинды обставить его… А доехала ли та красивая тарелочка… Мысли кажутся колкими на вкус и давят на язык. То, насколько хочется домой, невозможно описать. Дилюк бездумно разглядывает полуразрушенные высокие арки напротив них. Это тоже дом. Дом Кэйи. В каком-то смысле. Та скульптура, что они видели раньше… Царственной особы… Что будет страшней — что дворец не пустит их в себя… или что не захочет выпускать Кэйю? Пронизывающий холод от ледяной колыбели, пробравшийся инеем до костей, добирается до мозга. Так много ошибок позади, и раз за разом Дилюку указывают его место — думал, достоин звания? Думал, достоин отца? Думал, достоин любви? Достоин ли он будущего? Темнота топит голову. — Давай не пойдем туда, — срывается губ лихорадочно. — Давай не пойдем. Пожалуйста. — Что такое? — сумрачный Кэйа оказывается рядом, заглядывая в глаза. — О чём думаешь? — О твоей смерти. Я её не хочу. Они заберут тебя у меня, и я опять буду один, — дыхание срывается, вцепиться в плечи, держать-держать-держать. — Я не могу больше терять. Я не могу. Я не могу. Повиснуть на нём, не пустить, ну как ему вообще в голову пришло соваться сюда с ним. — Там некому меня забирать, — решительно и громко возражает Кэйа, не пытаясь вырваться из рук и поглаживая сомкнутые на себе намертво пальцы. — Это просто голос Бездны. Не обращай внимания. Через несколько часов мы будем наверху. Слышишь? — мокрый, глупый поцелуй куда-то в ухо. — Может, я всё-таки оставлю тебя и быстренько… Внутри всё обжигает паникой, и кажется, не очень фигурально — Кэйа кряхтит, и вокруг вздымаются облачка пара. — Понял. Только не пытайся меня поджигать. Немного подышим и двигаемся, да? Вместо ответа Дилюк, неловко изгибаясь во имя покоя покалеченной ноги, утыкается носом ему в шею, жадно вдыхая аромат солоноватой кожи. Непривычные слабость и страх сосут под ложечкой, выпивая силы. Ну же, соберись. Темный шепот мурашками по позвоночнику — поздно. Слишком поздно. Для всего. Вернись в забвение. Больно не будет. — Поговори со мной? Дилюк, как ощущения в твоей голове? Всё нормально или не очень? Вдох. Вдох. Вдох. Зло и отчаяние кипят в горле. А ведь они так близко. — Они зовут. Обещают покой. Зовут не прекращая, — зажмуриться до боли. — Они говорят и говорят. Шелестом цветов. Тенями. Шорохом гравия и волн. Они заперты под водой, в стенах замурованы, в мертвых окнах отпечатаны дланями просящими, их есмь… Губы немеют и горят, будто он больше ими не владеет. — Ай! — руки вдруг обжигает холодом, колет так сильно, что это выдергивает из марева. Холод растет, множится, заставляя с шумным выдохом содрогнуться. — Прости, я… Прости… Я испугался, что ты сильно погрузился, — из марева выплывает тревожный синий глаз, обрамленный с одной стороны золотыми искрами. — Растопи лёд. Растопи. Давай. Я с тобой. Все эти голоса уже мертвы. Я тебя им не отдам. Дилюк кивает, медленно, преодолевая звон в ушах. Сосредоточенно зовёт огонь, встряхивая плечами, чтобы сбросить тьму. Пальцы, намертво прикованные к плечам Кэйи льдом, теплеют, оставляют потеки на ткани. Глянцевые наросты трещат, крошатся, мелкими камушками осыпаются на них обоих. — Вот, — предъявляет Дилюк свои руки, бледные до синевы. — Отлично, — Кэйа улыбается, да так безмятежно, с искоркой в светлом глазу, будто всё уже позади. — Ты молодец. Я не поранил тебя? Он ловит кисти по очереди, осматривает и бережно целует костяшки. От его нежности призраки за плечами тают, как тонкие свечи. — Нет. И… спасибо тебе. — А теперь пойдем, — улыбка вновь меркнет, хоть Кэйа и пытается её удержать. — Не хочу рисковать нашим с тобой разумом. Поспешим. И никаких волокуш. Я тебя понесу. *** Довольно глупо, если так подумать. Глупо, непрактично, травмоопасно. Приятно. Кэйа несет его на руках перед собой, как нес бы невесту к алтарю. Его дыхание, которое Дилюк в таком положении слышит до последней нотки, учащенное, тяжелое, но по движениям и не скажешь — шагает он уверенно. — Какой позор, — сердито выдыхает ему в плечо Дилюк. — Мы могли бы сделать мне костыль. Как-нибудь доковылял бы. — Ага, по лестницам, — Кэйа минует очередной пролёт, на секунду оглядываясь в стрельчатый свод окна, покрытый выпуклым орнаментом. — Конечно. Представь, что я несу тебя под венец! — Мы грязные, как два дворовых кота при шахте, израненные и больше похожи на хиличурлов, чем на людей. — Так романтично, правда? Вот тебе мой грязный поцелуй, принцесса… — Тьфу, Кэйа! — Грязный буквально, ага. Ну уж извини, — Кэйа пытается за шутками и язвительностью скрыть усталость и уязвимость. Но Дилюк видит, каким взглядом он осматривается, как загнанно шарахается от некоторых коридоров, точно видит призраков. — Ты был здесь раньше, выходит? — Дилюк мягко касается плеча в попытке успокоения. — Был, — кривая улыбка. — Иначе как бы я искал лабораторию. — Твоя семья, — Дилюк заходит издалека, — была как-то связана с правителями Каэнри’ах? Кэйа спотыкается, чертыхаясь, Дилюк всем телом вздрагивает от вспыхнувшей факелом боли в ноге, стараясь не подавать виду. — В каком-то роде, — слабый голос. — О, подожди. Это… оно? — он звучит ломко, будто сам себе боится дать надежду. Дилюк смотрит туда, куда повернут острый подбородок, и сразу понимает, о чём речь. В очередном коридоре виднеется несколько порванных флагштоков по стенам. Уцелели до какого-то узнаваемого вида дай архонты пара из них — но те будто светятся в полумраке ярким золотым шитьем. А в конце коридора, на стене, вьется нечто. Дилюк бы подумал, что оно живое, но металлический перезвон заставляет ставить на механизм. — Её страж, — коротко роняет Кэйа, решительно устремляясь к цели. — Но тут-то мы поладим. Аккуратно. Он покрепче перехватывает тело Дилюка, перенося вес больше на одну из рук, а второй бесстрашно подставляется под изгибы острой чешуи. Дилюк так ясно видит перемолотую в кашу кисть, что не удерживается от вскрика. Но беды не случается. Металлические пластины и впрямь ранят беззащитные кончики пальцев до крови, но тут же, получив жертву, разбегаются в странной пляске по стене. Проход открывается разом вверх и вниз, скалясь как пасть, и изнутри в нос бьет горьким запахом, таким болезненным, что Дилюк зажимает рот рукой. Перед глазами почему-то вновь мелькает женщина в скорлупе без руки, а тени едва успевают разлететься по углам, пока Кэйа бесстрашно шагает вперед. — Это и есть лаборатория? Это? — неверяще переспрашивает Дилюк, нерешительно оглядываясь. — Да, — коротко подтверждает Кэйа. Его голос отдается эхом, ломаясь. — Даже не верится. Безумие. Дилюк медленно обводит взглядом помещение. Это место похоже на старинную купальню, а не на лабораторию. Все выглядит так, будто хозяйка выскочила буквально на минутку: на ширме висит атласный халат цвета топленого масла, слабый сквозняк треплет страницы раскрытой тетради на маленьком столике с флаконами. Тут и там — кадки и горшки с живыми цветами. Где слой пыли, отпечаток времени, как осталась сочной вся эта зелень, почему... Дилюк понимает, что судорожно сжал глаз тьмы в нагрудном кармане до боли, что по его вискам — струйки холодного пота. Ему здесь... Страшно. Но почему? Золото будто вот-вот войдёт в свою опочивальню и испепелит их щелчком пальцев. Но он не боится смерти, так по какой причине сейчас сердце так стиснуто когтями ужаса? Он слышит где-то за стеной шум, нарастающий и гулкий. Как Кэйа этого не замечает? Нужно идти туда, нужно уходить отсюда. Рука горит от камня, зажатого в ней, пылает. — Тшшш. Дыши, — Кэйа, сам бледный и серьезный, ласково дует на лицо, делая шаг за шагом. — Меньше думай. Нам только бросить и уйти. — Бросить куда? — В колодец. — Колодец? Кэйа подносит его к нелепо выглядящей посреди жилой комнаты каменной кладке. Кольцо высотой им по пояс не шире бочки, и заглянув в него, Дилюк вздрагивает, прикусывая губу. — Она сбрасывала туда свои неудачные творения, — тихо поясняет Кэйа. — Откуда ты знаешь? — От Альбедо. — Причем тут Альбедо? — Дилюк, давай. Просто брось. Эта штука сможет расщепить что угодно, превратит вещь в... Энергетическую пыль. Я не знаю. Бросай. — Я не могу, я… Я НЕ МОГУ! — его вдруг срывает на крик, он хочет сорваться с рук, уползти. Пульс энергии под пальцами — стук, стук, стук. — Дилюк, эта штука диктует тебе свою волю? — совершенно спокойным голосом вопрошает Кэйа, неспешно приближая лицо. — Вот еще! Я просто… Не хочу! Я… Он осекается, медленно отводя руку от груди и вытягивая перед собой. С пальцев капает кровь. — У тебя черная радужка, — размеренно продолжает говорить Кэйа, щурясь. — И белок будто затянуло. Ты же помнишь, зачем мы сюда пришли? Я помню. Мы пришли всё закончить. А эта вещь… Она так хорошо понимает меня, как никто. Но никто, никто и ничто не имеет права управлять мной. Дилюк яростно выбрасывает руку вперед. Пальцы так дрожат, что сначала артефакт чуть не выскальзывает на пол. Соберись! Вы у цели! Стараясь не слишком присматриваться к тому, что находится внутри колодца, он заносит руку над отверстием. И резко разжимает. Глаз тьмы летит вниз. Через секунду виски Дилюка обжигает такая лютая боль, что он выкручивается из Кэйиных рук, не в силах даже вздохнуть или закричать. Удар, эхо агонии. Он судорожно цепляется за каменную кладку, в голове взрываются заряды и вращаются огненные белые шары. И тут же все кончается. Остается бешено колотящееся сердце и странная пустота, будто ему отрубили часть тела и сразу же стерли память о том, какую. Шума за стеной нет. Тишина. Никакого шепота. Ничего постороннего. — Дилюк?! — Кэйа обхватывает ледяными ладонями лицо, стоя на коленях напротив. — Архонты, ты в порядке? — Эта штука действительно уничтожила его. Уничтожила полностью, — медленно и с трудом выговаривает Дилюк вместо ответа. — Я больше его не чувствую. Глаза тьмы нет. Мы это сделали. — Сделали, — на лице Кэйи медленно проступает облегчение, он немного оседает, будто из его позвоночника вытащили стальной стержень, державший его все это время. — Мы смогли. — Пусть подавятся, — пустота внутри делает его легким, как воздушный шарик, и Дилюку вдруг хочется расхохотаться. — Пусть подавятся, мрази! Изобретите снова, если сможете! — Слышал, Тур, ублюдок?! — Кэйа первым срывается в нервный больной смех, грозя кулаком куда-то вверх. — Пизда твоим планам, тварь ебучая! Шум, который они поднимают, кажется, мог бы поднять мертвых — для подобного места так себе метафора — но замок лишь послушно впитывает в себя звуки, отвечая молчанием. Дилюк не может вспомнить, почему этот кабинет казался ему зловещим или страшным буквально минуту назад. Он только счастливо обнимает Кэйю, стискивая плотно, до боли, пока тот с притворным возмущением шипит и ругается веселым голосом. — Ну, раз мы сегодня такие везучие, я должен еще кое-что проверить, — он котом выкручивается из рук — верткий, гад — и идёт к тому, что выглядит как чаша купальни. — Здесь должно быть кое-что очень полезное. Пожалуйста, — он на секунду на редкость серьезно вздымает голову вверх. — Пожалуйста. Дилюк молча наблюдает, как Кэйа обводит рукой вырезанные руны около кранов, что-то бормоча под нос, как он нерешительно тянется к одному из них и откручивает. Хлынувший оттуда поток чуть зеленоватой воды мгновенно разносит по комнате запах левкоя и ромашки. Кэйа выдыхает очень шумно, опустив голову и руки. — Ты от меня обычно такого не услышишь, но — хвала Селестии, — еле слышно бормочет он. — Эта штука лечит, — тут же поясняет свое облегчение Кэйа, бесстыдно и яростно сдергивая с себя один предмет одежды за другим. — Снимет часть усталости и истощения, сильно ускорит эту ... Ре.. Ре-что? — Процессы регенерации? — Да, — уже полностью обнаженный, Альберих решительно подруливает к Дилюку, безжалостно стягивая одежду и с него. Брючину он решительно режет вытянутым архонты знает откуда кинжалом. — С одной сломанной ногой должна справиться. Кран захрипел страдальчески, и ровный поток воды начал иссякать. — Быстро-быстро, — кажется, сам себе командует Кэйа, подхватывая его так бережно, что что-то внутри Дилюка умирает. Честно говоря, опускаться в какой-то странный алхимический состав тревожно, но первые же ласковые прикосновения к телу мигом будто вытягивают из него всю пудовую тяжесть усталости. Мышцы начинают гудет, как от хорошего массажа, и ломота пропадает. Боль в сломанной ноге на секунду становится сильней, а потом превращается в зуд — зуд заживающего тела. — Никогда бы не подумал, что мы, блять, будем купаться голыми в лаборатории Рейндоттир в Бездне, — ворчит Дилюк, с наслаждением промывая лицо и волосы. Помимо прочего, грязь будто стирается ластиком от этой ванны. Давно Дилюк не ощущал себя таким чистым. Облегчение топит изнутри сливочным пломбиром, тающим на солнце. — Развлекаемся на всю катушку, — утомленно скалит зубы Альберих, сам аккуратно обтираясь с головы до ног и брызгаясь водичкой, но не влезая внутрь. — Почему не залезешь ко мне? — встревоженно спрашивает Дилюк. Кэйа только рожицу корчит: — У меня нет сильных повреждений. Видишь, эта штука на исходе, — он выразительно стучит пальцами по крану, откуда теперь лишь легкая капель. — Концентрация влияет на результат, так что, — он жмет плечами. — Хорошо, что ногу можешь полностью погрузить. Как ощущения? — Сейчас попробую подвигать. Это оказывается неприятно, тянущее ощущение под коленом и сзади щиколотки, но острой боли нет, и да, победа, теперь стопа слушается движений, как полагается. Новая волна облегчения, тихой, неуверенной радости. — Архонты, Кэйа. Какой же ты умница. Тот только измученно улыбается, усаживаясь на бортик бассейна и обхватывая руками прижатые к груди влажные острые коленки. Его ощутимо потряхивает, будто он всё еще не отошел от стресса. Вода, еще недавно почти горячая, стремительно остывает и теряет цвет. Изнутри ноги почти перестают шуршать саламандры и лопаться пузырьки фонты. Дилюк медленно, не доверяя себе, пробует согнуть колено, подвигаться, поднять ногу. — Положи на место. И жди, пока вода станет прозрачной, — бурчит Кэйа, не поднимая головы. — Ишь какой нетерпеливый. Дилюку даже не хочется язвить в ответ. Даже в шутку. Он послушно погружает конечность обратно, дожидается, пока волшебная жидкость теряет запах и цвет окончательно. Пытается встать сам, но разумеется, рядом тут же вырастает надежное плечо, помогая. — Порядок? — Да, — Дилюк медленно переносит вес на больную ногу, чуть покачивается на мыске. — Немного неприятно, будто давит, но не более. — На всякий случай не будем грузить, — кивает Кэйа. — Держи одежду. Эх, её бы постирать еще… ладно, потом. У меня всё внутри зудит от мысли о том, что мы можем отправляться наверх. — У меня тоже, — признается Дилюк, аж зажмурившись. Он бросает взгляд на безмолвный колодец. Сбросить бы туда Тура да еще одного ублюдка. Хотя такая смерть была бы слишком легка. *** Нужный коридор пахнет закатниками. Кэйа облизывает пересохшие губы. Фруктов тоже хочется, хотя он предпочел бы мясо. Сочное, шкворчащее, прямо с огня. Во рту тут же скопилась густая слюна, желудок страдаючи заурчал. Соберись, командует себе Кэйа, устремляясь в темный пролет. Дилюк медленно, но уверенно делает шаг за шагом рядом с ним, держась за плечо. Это сам Кэйа настоял, разумеется. Они переложили жалкие остатки их пожиток в одну сумку, которую Альберих бросил себе за спину. Хотелось всё бросить прямо в лаборатории, но слишком малопонятно было, куда они вылезут. Так вот выйдешь посреди барханов. Брр. Всё внутри свело от неприятия такого финала. Коридор медленно расширяется и выводит их к… бассейну. Кэйа тормозит, хлопая ресницами. Ну что за Бездна в этот раз. Везде вода, и ведь вроде это хороший знак, но не тогда, когда поток с шумом льется из бассейна в то, что в данный момент является потолком, разбиваясь в пену. Здесь неожиданно холодно, будто они вошли в ледник, и Кэйа страдальчески бесшумно шмыгает носом. — Опять аномалии? — Дилюк отчетливо вздрагивает всем телом, и вряд ли только из-за озноба. Изнеможденный и бледный, он выглядит после ванны Рейн чуть живей, но лишь чуть. Кэйа может пересчитать красные нити капилляров на его белках, может пить синеву из теней под глазами. Совсем измучилась моя пташка. — Последняя, — не очень уверенно обещает ему Кэйа, крепко сжимая его руку в своей. — Мои огни — вверх? Он уже знает ответ. — К сожалению, — Дилюк упрямо стискивает зубы, собираясь. — У меня поджилки уже сейчас дрожат. — Нечего переживать. Раз-два, и мы на месте. В этот раз необходим не прыжок — надо идти вперед, пока это «вперед» изгибается плавной дугой вверх. Кэйа упрямо делает шаг за шагом, крепко держа горячую руку. — Голова… кружится… — Дилюк вжимается в него плечом, пошатываясь. — Какое… поганое ощущение… — Не смотри в стороны. Только на ступни. Психика не так будет сходить с ума, — тихо советует Кэйа, перебирая ногами. Шум бегущей воды зомбирует, пытается сбить с толку. Легко представить, как срываешься вниз с влажного голубого кафеля и летишь со свистом, врезаясь головой, лишь слыша хруст позвонков и черепа перед агонией боли. Внутри всё перекручено канатом от тревоги, но нет, они не упадут, и да, им надо дойти. Черный бездонный проем медленно растет, приближаясь, и аромат закатников усиливается, щекочет ноздри. На последних шагах Кэйа не удерживается и переходит почти на бег, Дилюк судорожно хромает за ним, тоже явно спеша покинуть аномалию. За спиной что-то рушится, гул воды, но уже неважно — их поглощает темнота. Ни звука, ни проблеска света, на ощупь вперед — и они на вершине. Каменные блоки под их ногами лежат друг на друге хаотично, как детские кубики, и Кэйю до самого позвоночника обжигает паникой. Игра архонтов над этим местом… Спокойно. Опасности нет. Вот и воронка вверх, висит, как бурый смерч, стоящий на месте. Небо отливает агрессивным пурпурным, будто вот-вот разразится кровавым дождем. Идти минут десять. Не больше. Наверное. Минуты… Тут же передергивает снова — ему кажется, что они застыли, как мухи в смоле, что уже вечность смотрят на пейзаж. В глазу на секунду темнеет, всё плывет куда-то вбок, как во сне. Никуда не годится. Возвращать себе чувство реальности всё сложней, и Кэйа безжалостно создает острый кристалл льда в кулаке и сжимает с силой, до крови, трезвея, но мучительно сжимая губы от боли. — Нам к тому вихрю. Дилюк? В порядке? — он дергает за рукав и только потом догадывается заглянуть в лицо. Похолодевшее сердце падает в желудок. Дилюк улыбается. Но улыбается как-то совершенно не так. И глаза… — Эй, пирожок… Посмотри на меня! Вместо какой-либо реакции Дилюк вдруг смеется — совсем не зловеще, задорно, как мальчишка, Кэйа мечтал о таком смехе очень долго — легко вырывается и вприпрыжку, забыв про больную ногу, припускает по кубам вниз, лихо прыгая по граням. Где-то внизу под ними густая клубящаяся потрескивающая тьма, и Кэйа ненавидит то, сколько ему приходится прикладывать сил, несмотря на панику, чтобы броситься следом. — Дилюк, нет! Вернись! Тот оборачивается с каким-то живым, искрящимся интересом на лице, такой юный сейчас. Глубокие ямочки от улыбки, задорная кудряшка на лбу и блестящие глаза. Блестящие антрацитово-черным, залившим их начисто. — Не бойся, это дом для меня, — он даже жмурится от удовольствия. — Такое облегчение наконец оказаться здесь. Пойдем со мной?.. Он тянет руку вперед, будто даже в темнейшее из загробных царств хочет идти именно с ним, с Кэйей. Кэйе хочется от этого плакать и кричать. — Дилюк, ты принимал свои таблетки? От Альбедо? Которые от зова скверны? Когда? — озаряет его сознание догадка, пока он медленно идет навстречу, тоже протянув руку. По бледному лбу скользит тонкая морщинка и тут же тает. — Таблетки? А, таблетки. Я забыл про них, — Дилюк выглядит искренне смущенным, виноватые глаза, чуть округленные губы. Он безумно красивый сейчас, и такой счастливый, и застенчивым жестом поправляет вьющиеся на ветру волосы, это всё это выдирает Кэйе последние нервы. — Принимал еще в пустыне. Ты помнишь пустыню? Внизу тоже есть, — лицо снова загорается улыбкой, очаровательной до боли. — Я покажу тебе. Всё покажу… Кэйа наконец касается пальцами пальцев, плотно смыкает руки на чужом запястье. — Прости меня. — Что? — Дилюк успевает распахнуть глаза. Рывком перебросить его тело себе на плечи оказывается не так и сложно, во всяком случае, Кэйа не встречает сопротивления. Одно плохо — внутри нарастает дурнота, ломающая кости. Клятая порча, почему ты так близко. — Спорим, что донесу тебя до вихря быстрей, чем досчитаешь до ста! Бежать, и бежать быстро. Прыгать на подламывающихся коленях на всё новые и новые уступы вверх и вбок. Жадно впитывать воздух горящими от нагрузки легкими. — Кэй, ты такой ребенок, — Дилюк бархатно смеется ему в ухо. — Один, два, три… На двадцати у Кэйи проскальзывает нога, и он чуть не падает, вскрикнув от боли и испуга. Его трясет от ужаса внутри. Если он отключится… Он уже не очнется. Не здесь. — Кэй, тебе страшно, — Дилюк прерывает счет, бережно трогая его щеку. — Что происходит? Сил отвечать не хватает, только ободряюще стиснуть пальцы. — Кэйа? Я не помню, что происходит, — теперь и в голосе Дилюка слышен испуг. — Я не могу двигаться. Оно так кричит. Внизу… Оно ревёт. Уведи меня… Не отпускай меня… — Никогда не отпущу, — выдыхает Кэйа на новом прыжке. Только через мой труп. Мешанина из кубов становится более гладкой, а вихрь близко — подать рукой. Но и сил нет. Спину обливает холодным потом, а по краю зрения пляшут мушки. Он уже и не бежит. Идет, и причем сильно шатаясь. Свист вихря всё сильней, волосы бьют по щекам. Архонты, ну пожалуйста. Он падает набок, отчаянно вскрикнув. Мрак, мрак, головокружение. Тело набито осколками камней, неподъемно. Дилюк лежит рядом, тихий, бледный, чернота кольцами дыма — вокруг его головы, рук, она заберет его. Рассыпавшиеся пряди волос и подрагивающие пальцы. Темные глаза распахиваются. Кэйа тонущим во мраке взором будто со стороны наблюдает, как Дилюк, мучительно застонав, приподнимается на локте, оглядывается. Хватает Кэйю за шиворот, крепко, со всей своей немереной силой и пихается ногами раз, второй. Чувство падения — и свист, завихрение, чувство подхватившего ветра. Семеро и грешники, их выносит наверх. Бездна остается позади. *** Их вышвыривает, как пробку из бутылки, на что-то жесткое — из Кэйи выбивает весь воздух, пока он катится по ровной гладкой поверхности. Дурнота потихоньку отпускает, и голова уже не вертится как на карусели, но поджилки еще трясутся от пережитого, и он не сразу решается открыть глаз. Он чуть не плачет, потому что первое, что он видит — это луч настоящего, горяченного солнца, бьющий через треугольное окошко. Он не в состоянии издать ни звука из своего стиснутого горла, поднимается на дрожащих руках, благоговейно глядя вверх и впитывая каждую кроху света. — Архонты, — Дилюк где-то рядом шепчет хрипло и потрясенно. — Архонты, мы выбрались. Достаточно бросить один взгляд, чтобы увидеть, что его глаза больше не залиты темнотой. Кэйа бессильно роняет голову себе на руки, хрипло дыша. Вокруг так тихо. Так тепло. Так… спокойно. Хочется впитывать это в себя, насыщая каждый нерв и каждую клетку тела. Адреналин еще пульсирует в крови, заставляя сердце колотиться в неистовстве. — Рад, что ты больше не зовёшь прыгнуть в скверну, — Кэйа нехотя перекатывается на спину и показывает Дилюку язык. Тот глядит непроницаемо, будто его ничем не уесть даже после такого. — Рад, что ты больше не пытаешь от скверны сдохнуть. Кэйа давит дурацкую счастливую улыбку. Дилюк улыбается, не скрываясь. Тот факт, что ему не нужно для этого быть около порчи, окрыляет. — Я сожгу всю эту чертову одежду, — выдыхает Рагнвиндр с внезапной горячностью, стаскивая с себя подранные в сопли грязные остатки рубашки. Кэйа смотрит на ослепительно белую кожу, на тонкий кадык, на изящный разлет мраморных выпуклых ключиц, на чуть выпуклый от мышц живот и рыжую дорожку волос, кокетливо выглядывающую из-под пояса штанов. Адреналин еще стучит в крови, и только им Кэйа может объяснить, что он кошкой перекатывается по полу храма — кажется, это храм? — и налетает на Рагнвиндра хищным вихрем. Дилюк заходится хриплым стоном, сминая его губы и обхватив бедрами, будто этого и ждал. Они перекатываются по полу раз, другой, под спиной гнутся металлические раскаленные створки — где-то под ними и прячется принесший их сюда вихрь, Кэйе даже руны на железе читать не надо. Он слишком занят, он искусывает до синяков заманчиво нежную шею, метит ногтями жесткие от мышц бока, сладостно очерчивая каждый изгиб. Похоть сносит голову, вообще не давая мыслить. Только жажда, жажда и пульсация сокращаются в животе. Дилюк чуть задирает край Кэйиной рубашки, горячей рукой придавливая поясницу, и ему хочется скулить от восторга, он сбрасывает с себя этот ненужный барьер. Руки, именно эти руки, как он их обожает, как он их боготворит, нежные, теплые, те, которые всегда дарят ему только сладость и покой, заботу и любовь. Кэйа осыпает запястья Дилюка лихорадочными поцелуями, пытаясь выразить, выплеснуть вихрь внутри себя, ерзает, сидя на чужом паху и злостно наслаждаясь сдавленными стонами. Приникает губами к животу, горячо, заполошно вылизывает бугорки мышц, выступающие венки, кусаясь, как проклятый. — Ах… архонты… Кэйа, ты… Сдвинуть никому не нужную ткань, лихорадочно сдернуть пониже, потереться щекой о теплый, пульсирующий полувставший ствол. Резко взять в рот, не давая продыху, насадиться по горло, подождать, поигрывая пальцами по внутренней стороне бедра, выпивая чужие вздохи удовольствия. Мой. Мой. Мой. Рядом со мной. Мы оба. Здесь. Живы. Выцарапали! Нехотя оттянуться, вдыхая воздух и поигрывая языком по головке, очерчивая впадинки, растереть на языке горьковатый предэякулят. — Ты весь сочишься, — шепот получается очень одурманенным, еле слышным, но Дилюк слышит, нежно оглаживая щеку костяшками. — Ты слишком… Ох… — к счастью, Рагнвиндр не заканчивает — Кэйа снова резко опускается горлом, еще раз, и еще, и еще, мерно, методично. Его завораживает, как подрагивает бледный, будто выточенный из мрамора живот, как Дилюк нетерпеливо елозит под ним бедрами. — Кэйа… Трахни меня, — властные пальцы вдруг поддевают за подбородок, заставляя остановиться. — Трахни. — Сейчас?.. — Кэйа плохо слышит сам себя сквозь шум бурлящей крови и думает так же плохо. — Сейчас. А почему бы и нет, удивительно спокойно звучит в голове. Он, видимо, окончательно сошел с ума, но он не видит причин не выполнить эту просьбу. Кэйа, сглотнув слюну, кивает. Пошатываясь, встает, стягивает штаны и белье с Дилюка до конца, и с себя тоже. Смешная мысль искрит в сознании, он шагает к комом лежащей рядом полупустой сумке и нащупывает то, что ищет. — Я же говорил, нам пригодится в путешествии вазелин! — он победно оборачивается с тюбиком в руке. — Архонты, — Дилюк закатывается таким хохотом, что его налитый кровью член ходит ходуном, как башня при землетрясении. Очень соблазнительно. — Ненавижу тебя. — Так я и поверил. Кэйа не удерживается, накрывает Дилюка собой, притираясь до искр в глазах от удовольствия, до мурашек. Как хорошо. Он почему-то не может вспомнить, почему боялся прикосновений. Как можно бояться этого нежного, горячего тела, податливого, влажного от пота, такого красивого. — Ты сейчас меня съешь, — Дилюк тянет хриплым шепотом в ответ на новый град поцелуев и ласк языком. — Я тебе что, десерт? — Да… — Кэйа решительно закидывает крепкие бледные бедра себе на плечи, нежно потираясь губами где-то под коленом и ласково смыкая зубы на секунду. — Ты же как сахарная фигурка на торте. Ты такой красивый, Селестия. Невероятно манящий. Дилюк фыркает, но Кэйа видит, лукаво подглядывая, что он раскраснелся. Припухшие алые губы, искусанная кожа в отметинах. Кэйа — самый богатый человек в Тейвате. — Мы не будем спешить, — тихо говорит Кэйа, не зная, кого успокаивает — Дилюка, доверчиво раскрывшегося ему навстречу, или слегка паникующего себя. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо… Хочу утопить тебя в ласке... Дилюк, с потемневшими от желания глазами, растрепанными волосами, пошло покачивает бедрами. Ах, сладкий ублюдок. — С тобой точно будет хорошо. Я очень хочу тебя. Кэй, возьми. Давай. Кэйа снова склоняется, обхватывая губами дрожащую плоть, нежно посасывая. Смазанными пальцами он кружит по кольцу мышц, надавливая мягко, трепетно. Страх снова отступает, адреналин снова горит жарким костром, качает на волнах желания плоти. Это начинает напоминать медитацию, только гораздо лучше всех, что когда-то для Кэйи пытался устраивать Альбедо. Мерно поводить головой вверх-вниз, чуть втягивая и давя, ловить нарастающие стоны, медленно кружным движением пальцев проваливаться вглубь, в этот жаркий вулкан, который может согреть Кэйю даже в сердце айсберга. То, какое у Дилюка отзывчивое, полыхающее тело, как он подается навстречу, уносит хлеще любых вин. Они делают это медленно и долго, Кэйа осознает это, хотя время и бежит искаженно. Иногда он выпускает член изо рта, коварно дуя холодком, заставляя Дилюка измученно шипеть, но пальцы уже не вытаскивает — только добавляет сначала еще один, а потом и еще. Мышцы расслабляются под его движениями, и это заставляет его собственный член пульсировать так сильно, что Кэйа уже не боится, что Дилюк кончит еще до проникновения — он боится, что кончит сам. Наверное, так и должно быть первый раз — недолго, чтобы они оба уже были на грани. Дилюк пригребает к себе обрывки рубашки, заталкивает себе под поясницу, приподнимая бедра выше. — Слышал… — сдавленный, чарующий голос, вибрирующий от напряжения, — что так обоим лучше. — Кэй… не мучай меня… Войди… Так хочу тебя. — И я тебя, — внутри поднимается волна холодного страха, но Кэйа просто не дает ей разрастись. — Чуть-чуть потерпи, мой огонек. Я… Он не договаривает. Он вытаскивает пальцы, прижимается пахом к сочной упругой заднице и толкается внутрь, не давая себе подумать. — Ааа-ах! — из горла вырывается неконтролируемый вскрик. — А…арр… Дилюк… Это чувство, когда твою плоть со всех сторон стискивают плотные горячие мышцы… По телу проходит крупная дрожь, и Кэйа облизывает соленые губы — когда он успел так взмокнуть? Ему жадно, до боли в челюстях хочется тут же толкнуться еще глубже, и тут же сделать еще резкий толчок, но он замирает, очень плавно давая своему члену продвигаться. Тревожный взгляд на Дилюка дарит чудесное — тот лежит, глубоко и часто дыша, приоткрыв рот и откинув голову. — Еще… — его слова еле можно разобрать. — Подожди, — Кэйа нежно сжимает его ствол рукой, пару раз передергивает. — Не больно разве? Внутри все распирает от неги, от тепла. — Чуть… чуть… Толкнись… Ах… еще несколько раз… и пройдет… Давай, — на последнем слове голос Дилюка перерождается в свист металла, и он сам яростно подается навстречу, охнув. — Твою… блять… я… Речь покидает его. Кэйа послушно следует темпу, который задает Дилюк, и осторожность растворяется, уступая место крутому кипятку жажды. Толчок, еще толчок, щелчки взрывов по нервам — вспышка, вспышка, вспышка. Тело будто наливается пьянящим соком, заполняя и мозг, и низ живота, и каждую мышцу. Дилюк перестает поддавать, расслабляясь и почти растекаясь под руками, и Кэйа нежно целует его колено, не забывает то и дело несколько раз пройтись по напряженному члену. — Не… ах… больно? — безотчетно спрашивает он еще несколько раз, задыхаясь, и каждый раз Дилюк глухо смеется, доводя Кэйю до безумия этим содроганием на его члене: — Нет… Глупый… Так хорошо… Еще… Давай… Пожалуйста… Кэй… Кэйаааа… Дилюк в какой-то момент вдруг перестает стонать, только напрягает все мышцы в теле, выгибаясь в пояснице. Его проход от этого сжимается еще сильней, и Кэйа понимает — всё. Он не может больше удерживаться на этой грани. Он отстраненно думает, что надо предупредить Дилюка, надо выскользнуть, но лишь плотно сжимает зубы, ловя темную волну. Два лихорадочных толчка, и Кэйю сотрясает оргазм. Это… так отличается… от дрочки… так… Его изгибает назад, и полыхающая пульсация охватывает тело. Ох. Ох… Дилюк громко стонет, вновь подаваясь бедрами, Кэйа на каких-то инстинктах сжимает вокруг его члена кулак, быстро двигая, и пальцы обжигает горячими каплями. На секунду Кэйе кажется, что он сейчас разрыдается, не зная, как пережить яркий ураган внутри. Эмоции просто сминают его в ком, воздуха не хватает. — Ах… Ах… Ах… — Кэйа… Селестия, Кэйа. Иди ко мне. Иди сюда. Как ты? — ласковый, бережный голос, теплые руки. Кэйа ложится рядом, утыкается носом в теплое плечо: — Ах… Ах… В голове пульсирует пустота. Это всё ещё приятно, но уже немного тяжело. — Кэйа, тише, тише… Всё хорошо… Ты потрясающий, ты такой потрясающий… Ты победил, ты видишь? Ты победил… — Дилюк оплетает его нежным кольцом рук, покачивает на себе. — Сейчас ты придешь в себя. Всё хорошо, правда. Слушай мой голос. Ладно? — Ты…? — Кэйа не может сформулировать, ему хочется кричать и рвать что-то зубами, так его распирает. Он выбирает что-то полегче и раз за разом резко выталкивает воздух изо рта. Хорошо? Правда хорошо? Они…? Они ведь только что?.. — Я в полном порядке. Даже не представляешь, в каком, — Дилюк разгадывает невнятную речь, сдавленно смеется и трется ему о затылок. — Просто… Будто пил одно гадкое вино месяц, а сейчас вдоволь напился. — Виноградного сока? — наконец умудряется породить шутку Кэйа, вызывая тихий смешок. — Горной холодной воды. Ключевой, свежей… как ты… — нежный поцелуй в раковину уха. — Я люблю тебя. Я горжусь тобой. Слышишь? Кэйа не представляет, что испытывает, но его грудную клетку будто режут изнутри. — Я не могу… Не могу… — Всё хорошо, Кэйа. Отдыхай. Тебе нужно прийти в себя. Расслабься. Хватит с нас пока преодолений. Дилюк, проклятый заботливый Дилюк баюкает его. Медленно целует раз за разом — лоб, веко, висок, затылок. Вытравливает по кусочку перегрев. Инъекции любви. Как он, Кэйа, вообще может… Сил на окончание мысли не находится, Кэйа в полумраке ерзает, внутри всё затихает медленно, но верно. Дилюк двигается, Кэйа чувствует прохладные касания по лицу. Приятно. Нега. Он в безопасности. Он позволяет себе уснуть.