Впуская, вернись

Как же болит спина. Дилюк вертится, все еще окутанный нитями сна, сознание мутное и давит на веки кошачьими лапами. Холодно и жестко, никак не устроиться. Где же спальник? Где… Он с тихим стоном перекатывается на живот, пытаясь протереть глаза рукой. Темно, в ладони послушно загорается огонек. Осознание происходит медленно. Он вспоминает, что они наверху. Наверху, и глаз тьмы уничтожен, и они с Кэйей... они с Кэйей... Это настолько непохоже на правду, всё это разом, что он судорожно вертит головой, боясь обнаружить себя в очередной бездновой червоточине, в разрывающей сердце иллюзии. Нет: Кэйа спит рядом уютным клубком, накрытый остатками рубашки Дилюка. Теплый, трогательный, мерно дышащий. С припухшими губами. Имя закипает на языке, так и зовет произносить раз за разом: Кэйа, Кэйа, Кэйа. Будто весь солнечный свет мира — в тонкий луч, в одну точку. Кэйа. Нежность распирает изнутри плотным комом сахарной ваты. Мой драгоценный. Свет мой. Надо укрыть его получше, дурачка. Оглядевшись, Дилюк вспоминает: их выбросило в какой-то храм. За небольшим прорубным окном — синий колодец ночной тьмы. Тихо. Если рядом и были какие-то угрозы, то они вели себя мирно. Повезло. Вставать оказывается тяжело и больно. Наступать на травмированную ногу неприятно, спину ломит после нескольких часов на прохладном жестком полу. Дилюка шатает, как пьяного, трижды клятая порча. Резь в желудке возвещает о срочной потребности найти что-то съестное. Покачиваясь и двигаясь неловко, теряя равновесие на каждом шагу, Дилюк доводит себя до их сумок, ворошит, сонно моргая и не находя ничего. Точно, еда же закончилась. О, а вот и спальник. Стыдно признаться, сил на убаюкать Кэйю хватило, на нормально укрыть — уже нет. Альберих чуть ворочается, ощутив на себе вес плотной ткани, но тут же вцепляется в краешек, укутываясь по нос, и снова шумно сопит. Мой хороший. Поспи еще. Ты так измотан. Знаки на его веке больше не светятся. Их вообще не разглядеть в тусклом чаде огонька. Дилюк еле ощутимо приглаживает сбитые в ком волосы на смуглом лбу. Хмурится. Кэйа горячий. Да он и дышит тяжело, с присвистом, приоткрыв рот. «Кэйа, ты болен?» Они даже не успели тогда договорить. Но теперь Дилюк уверен в своей догадке. Внутри скребется тревога: Альберих болеет редко, но если делает это, уж на все деньги. С лихорадкой, опухшим горлом, с тяжелым болезненным кашлем и судорогами. Они уже не в бездне, но и до безопасности им далеко. Изучение аптечки заставляет немного выдохнуть: у них есть жаропонижающее. Себе Дилюк, немного поторговавшись, скармливает одну таблетку обезболивающего. Насухую, давя тошноту: их фляга пуста, а будить Кэйю он все еще не намерен, особенно ради такой чепухи. Выход на воздух найти оказывается легко: достаточно вынырнуть в темный проход, подняться по шершавым ступеням босыми ногами и оказаться на чем-то вроде балкона. Внизу лежат пески, бескрайние, спящие, холодные под бледным полумесяцем луны. Все еще Сумеру. Или Натлан, но вряд ли. Обхватив себя руками от озноба, Дилюк напрасно высматривает хоть какие-то опознавательные знаки, намекающие на цивилизацию. Ни зданий, ни палаток, ни дыма костров, ни видимых глазу троп. — Придется проявить смекалку, — бормочет он сам себе, отчаянно зевая. Недолго побыв под небом — ах, небо! краски! живой воздух! как же приятно впитывать это после Бездны! — Дилюк медленно возвращается обратно к Кэйе, устраивается к нему под бок. Сонливость снова туманит разум. Тревога немного отступает, и перед чернотой мозг подкидывает сладкое. Нежные руки Кэйи внутри него, подкатывающее к горлу удовольствие. Мерность обжигающих толчков, прикушенные губы, горящий, потемневший глаз. Непередаваемо. В этот раз сон приятен, но неглубок: стоит Кэйе заворочаться сильней, как Дилюк распахивает глаза. Тяжелый надрывный кашель вытряхивает остатки сна. — Дилюк? Ты цел? — Кэйа резко перекручивается к нему лицом, даже не успев нормально продышаться. — Да? — ошалело моргает Дилюк, кладя ладонь на испуганное лицо напротив. — Тише, все хорошо. Мы выбрались. Правда выбрались. Кэйа протяжно выдыхает, и можно видеть, как его лицо медленно расслабляется: — Блядство. Проснулся с четкой мыслью, что потерял тебя в той скверне. Брр. Ты так напугал меня. Как же я боялся, что тебя потерял. Непривычная прямота Кэйи режет хуже ножа, Дилюк растерянно гладит темные пряди, пытаясь передать успокоение. Альберих делает еще несколько глубоких вдохов, замирает и все же заходится новым приступом кашля. — В горле… кха… пересохло… Сейчас сделаю льда, ты, наверное, тоже… — Ты заболел, — хмурится Дилюк. — Не верти хвостом, будь добр. Сильно знобит? Он снова трогает лоб, теперь как следует, затем еще и касается губами. Горячий, все еще горячий. Кэйа пристыженно хлопает ресницами: — Не очень. Ты просто был очень горячим, знаешь ли, — его улыбка расползается до ушей. — Когда я тебя оттрахал. В его голосе переливаются и победные нотки, и нежные, и немного сомнения — давай, скажи мне, что мне не причудилось! — Было бы сложно оставаться холодным рядом с тобой, — Дилюк чувствует, что и сам нежно улыбается. В душе трепещут огненные мотыльки. — Поверить не могу. Я требую добавки. Лицо Кэйи расцветает. Будто освещается изнутри. —Но только после лечения, — грозит ему Дилюк пальцем, запечатлевая звонкий поцелуй на виске. — Делай лед, сейчас дам тебе таблетки. Кэйа издает глухое недовольное ворчание, зыркнув снизу вверх, но все же послушно заводит ладонь над поставленной эмалированной кружкой. Растопить прозрачные кристаллы — легче легкого, Дилюк дожидается, пока над водой пойдёт пар. — Ты меня кипятком решил обварить? — вяло бурчит Кэйа, принимая на ладонь пару белых шариков и закидывая их в себя, морщась на глотке. — Едва ли тебе стоит сейчас пить холодное. Кэйа качает головой, но послушно пьет маленькими глотками кружку до дна. Дилюк без единой мысли в голове следит за этим нехитрым процессом. Мозг непривычно спокоен, будто морские волны шелковой лентой в косу убрали. — Где мы? — Кэйа выходит из оцепенения первым и поднимает голову. — Похоже, всё еще Сумеру. — Пустыня? — Она самая. — Увижу первое же поле с одуванчиками — упаду туда и буду валяться до посинения, — грозится Кэйа. — У меня этот песок уже знаешь где? — Знаю. Он оттуда вчера сыпался. Во время, — Дилюк не удерживается от смешка, — процесса… Кэйа хохочет так сильно, что чуть не обливает себе колени остатками воды. — Обожаю тебя, огонечек. И твою прожарку, — коварная ухмылка растягивает губы. — И кстати, о жарке… — Умоляю, молчи. — …я бы тебя еще разочек отжарил, — хищно сверкает глазом Кэйа — тут же сбивая весь напал оглушительным чихом. Дилюк вздыхает, подсаживаясь ближе и обнимая это недоразумение. Интересно, сколько он теперь недель будет выдавать концентрат пошлых шуток? Да и неважно, если это помогает ему сохранять уверенность в себе. — Обязательно. Но только здоровым и в безопасности, — он вновь накидывает на смуглые плечи сползший спальник. — Не знобит? Погреть тебя? — Нет… — Кэйа тут же по-кошачьи никнет к плечу. — Сейчас немного раскачаюсь… и можем идти… — Как называется та сила, на которой мы все еще двигаемся? — в воздух выдыхает Дилюк, пытаясь не представлять, как им снова нужно идти, и идти, и идти. — Упорно-двигательный аппарат, вот как, - Кэйа выразительно хмыкает. - Можешь подать мою повязку? И что у нас с одеждой? — Мы — голодранцы, — критически резюмирует Дилюк, оглядывая то немногое, что уцелело после их череды бедствий. — Полагаю, что из этой ветоши можно использовать… эти остатки штанов? И это… сойдёт за набедренную повязку? И на голову можно остальное повязать. Кэйа хрипло смеется: — Ну прямо натланцы. Голая грудь, повязки… всегда хотел посмотреть на тебя в набедренной повязке… — Дурачина, — улыбается Дилюк, действительно находя в свертках одну из припрятанных Альберихом глазных повязок и протягивая ее владельцу. — Еще бы бусы и перья? — Разумеется… — Кэйа неловко выбирается из спальника, не без видимого усилия поднимаясь на ноги и пытаясь расчесать взбитые волосы пятерней. — Фуф, наконец, — он с гримасой прячет иссеченное веко за тканевым кружком. — Я надеюсь больше не открывать его никогда. Завязав тесемки, он зябко обхватывает себя за плечи. — И все же это красиво. Как и ты весь, — шепчет Дилюк, обнимая со спины. — Может, тебе еще немного отдохнуть? На душе намного спокойнее под привычным небом, но лихорадка Альбериха — новая опасная переменная. Дилюк знает: Кэйа выдержит. И путь, и температуру. Просто ему больно, ну больно смотреть на это преодоление. Донести бы его на крыльях феникса. – Во-первых, это говорит человек, у которого лицо цвета трупа и только кое-как сросшаяся нога, — безжалостно режет Кэйа. — Во-вторых, прими таблетки от Альбедо, во имя драконьих печенок! И только попробуй еще раз пропустить. А в-третьих, чем быстрей мы отсюда выберемся, тем меньше вероятности того, что нам придется есть ремни от сумок и скорпионов. С этим Дилюку не поспорить. Живот режет изнутри ножами, а голова плывет и тупо ноет от голода. Даже хорошо, что им неизвестно, сколько часов, а то и дней у них не было и крошки во рту. Только отступивший с плеч вес ответственности снова давит. Это ему, и только ему сейчас — вытаскивать их к людям и ресурсам. Хватит с Кэйи этого груза, безропотно прихваченного в Бездне. — Тогда собираемся. Путь вниз обнаруживается не менее легко, чем на террасу — те же ступени, но вниз. Колодец лестничного пролета безмятежен, тих. Несколько сливочно-желтых ящериц, шустро мелькнувших под ногами, да пара многоножек — вот и все их встречи. Дилюк всерьез думает, успеет ли он поймать что-то подобное да изжарить, тоже, знаете ли, белок, когда слышит сзади глухой смешок Кэйи. — Поверить не могу, что ты снова нашел что-то смешное в текущих обстоятельствах, — смиренно произносит он, не оглядываясь. Ответ настигнет его и так: когда это Альберих удерживался от своих сомнительных умозаключений. — Это потому что ты не оглядывался, когда мы уходили, — сладко поет Кэйа ему в затылок. — А я огляделся. — И что же ты такое узрел? — Жертвенник. Дилюк, торжественно сообщаю — я трахнул тебя на алтаре. Воздух встает поперек горла, и Рагнвиндр яростно выдыхает, ощущая, как горят уши. —Как древний жрец невинного агнца… — Это уже зоофилия, — сердито одергивает он. — Вот это я понимаю, первый раз! И это мы даже не выбирали… — мечтательный вздох сзади заставляет Дилюка обреченно зажмуриться. Полоумный. — Ну ты еще скажи мне, что это не горячо! Дилюк прислушивается к углем тлеющим воспоминаниям. И этому саднящему ощущению в пояснице. И внутри. И клятые боги, к непрошенным образам на подкорке. — Горячо, — признает он, спотыкаясь на последней ступени под ехидный смех. — То-то. Ох, нееет. Не говори мне, что нам еще искать среди залов выход наружу. Если тут лабиринт, я убью себя. Серьёзно. Я не могу думать, мой мозг зажарен. — Я тебе убьюсь. Размечтался. Иди за мной. Отпечатки времени под ногами. Чуть более стертые плиты под тысячами шагов. Следы человеческого в вечном. Дилюк уверенно ступает, читая подсказки не хуже охотника в дождливом лесу Спрингвейла осенью — и в благодарность следующая же дверь распахивается ему в лицо жарким порывом сухого, колкого воздуха. Хочется смеяться, вот настолько он после Бездны рад ощущать любые природные явления. Ветер, зной, жару. Небо, о семеро, небо. Они, не сговариваясь, замирают, глядя наверх, хоть лучи и слепят глаза, подрезая взор. — Понимаешь, почему я любил звезды, когда оказался у вас? — Кэйа притирается к плечу, тяжело вздыхая, горячей и влажной щекой потираясь о кожу. — Прекрасно понимаю теперь. Мы готовы трогаться? — откровенность в чужом голосе так царапает изнутри, что Дилюк неловко спешит замять разговор, сберегая свое хрупкое, чувствительное нутро. — Да. Только я не могу понять куда. И в голове каша. Не воспоминания, а разбитая мозаика, — жалуется тот, потирая виски. — Всё перемешалось. Я уже и не уверен, правда ли мы уничтожили артефакт. И правда ли я был когда-то в лаборатории… в детстве или мне кажется. И видел ли я когда-то хозяйку лаборатории. Его слегка покачивает на очередном порыве колкого опаляющего ветра, и Дилюк сбрасывает с себя топкое оцепенение. — Меньше думай. Я проложу путь. — По крайней мере, мы с глазами бога. И если станет совсем голодно, один из нас сможет закусить другим, — с ложной безмятежностью выпрямляется Кэйа, криво улыбаясь. — Прелести путешествий с напарником, а? — И из-за твоего крио мы с водой. Реально прелести, — соглашается Дилюк, осматриваясь и пытаясь понять, в каком направлении двигаться. Когда-то давно Крепус Рагнвиндр следил за его образованием строго. Многие ограничились бы воинским делом, уроками манер. Ну хорошо, может, историей и изучением культур. Языками. Да пусть экономическим делом — наследование винокурни никто не отменял, пусть и не ожидал, что эта печальная страница перевернется так рано. Но пусть отец никогда не дотягивал по строгости до дотошной, скрупулезной Фредерики, которая всегда требовала от себя, семьи и мира всё до последнего дуновения архонта — он воспитывал тягу к знаниям. Не достигнув еще и тринадцати лет, Дилюк уже мог строить несложные географические карты, разбирался — пусть шапочно — в основных законах, мог сочинить стихотворение, играть на нескольких музыкальных инструментах и читать ноты, а также немало знал о ботанике, зоологии, естествознании. Часть из этих знаний пришла естественным путем — чтение интересных историй путешественников, разговоры с гостями отца, походы в библиотеку. Что-то вдалбливали ему и на дополнительных уроках. Помнится, он всегда больше любил изучать природу и всё, что мог связать с воинским искусством. Кэйе же нравилось… человеческое. Отношения людей, цивилизации, культура, он даже зачитывался в какой-то период вместе с Джинн любовными романами, демонстрируя недюжинную память и периодически цитируя своим товарищам по службе какие-нибудь неприличные вирши, доводя тех до смущенного хохота. Дилюк хохотал вместе с ними… Джинн… Он еще помнит её смех, и так дико думать, что больше его нельзя услышать, даже если они вернутся, даже когда услышат скрип мельниц, звуки лиры, когда запляшут вокруг них семена одуванчиков… Сердце опять колет, и чувство, будто он раз за разом падает в яму, не ранится насмерть, но лежит внизу и пытается понять — ну как, как он оказался вот здесь. Царапины кровоточат, а желудок сводит… Дилюк яростно выдыхает через ноздри. Смотрит на небо. На тени, которые они с Альберихом отбрасывают на песок. Смотрит, куда текут волны песка под яростными завихрениями воздуха. Ветра сумерских пустынь были сезонны. Он может определить стороны света, может понять, что это — северо-восточный пассат, сухой, с мелкой пылью, что дует с марта по ноябрь. Он рождается в Верхнем Сетехе и пустыне Коллонад и накрывает своим шлейфом значительную часть бескрайних песков, задыхаясь лишь в ветвях джунглей Ашаван. И раз так, он понимает, в какой они примерно части пустыни и куда надо идти. Восток. *** — Да возьми ты уже воду, — бурчит Кэйа, когда они ненадолго замирают в крохотной тени бархана. Дилюк делает вид, что ничего не слышит, но в его руки упрямо вкладывают фляжку. — Мне не сложно наморозить еще льда. Правда. Дилюк так не думает. Кэйа двигается медленно, куда медленней обычного. И даже почти не шутит. Они оба на солнцепеке пропитались потом и жаром, но глаз Кэйи будто затянут мутной поволокой, и несложно заметить, как он то и дело прикрывает рот, давя кашель. Ветер почти в лицо, кстати, лучше не делает. — Тебе нужен отдых? — тихо и в сотый раз переспрашивает он, нехотя делая желанный, но дорогой глоток воды. — Скорее тебе — или нужно двигаться ночью. Ты похож на свежесваренного омара, а ведь ты вроде птичка у нас, — Кэйа тыкает Дилюка в недостаточно закрытые тканью плечи, и тот морщится. Кожу и впрямь плавит неслабо, но закрываться просто нечем. — Решил стать воплощением феникса? — Скорее, горячего чугунка, — фыркает Рагнвиндр. — Нет, ночи мы ждать не будем. Потеряем время, да и здешние опасные… существа более активны под луной. Молчу уж о перспективе травмироваться в темноте. Кэйа фырканье передразнивает: — У меня проблемы только с лестницами! — Ага, и это не ты только что чуть не усвистел в ущелье, когда мы спускались с уступа. — У меня есть ты? — И не дай архонты я не успею среагировать. Кэйа смолкает, досадливо морщась и делая глоток из фляги. Заносит руку над горлышком — серебристый иней расплывается облачком в воздухе, и в их жалкие остатки воды вновь падает несколько крупных осколков льда. Кэйа прикрывает глаз, кажется, борясь с головокружением и всё еще делая вид, что ему всё нипочем. — Хватит. Пожалуйста, — Дилюк без спросу берет его под локоть, давая найти равновесие. — Никому не будет лучше, если ты элементально истощишься и рухнешь в обморок. — Как никому. Альвин Тур будет счастлив по уши, — зло скалится Кэйа, тут же отодвигаясь от руки. — Мы идем? Кажется, мы торопились. Кэйа так и не спросил у Дилюка ничего по поводу маршрута, по поводу степени уверенности в направлении. Просто упрямо припустил по песку, прикрывая лицо от ветра и теперь снова трогается следом за ним, слегка неловко просаживаясь на неверхных изгибах дюн. Это тоже становится битвой, не их первой и не их последней. И противника не ударить мечом или магией. В глазах белеет от безжалостного света, и этот свет давит, душит, пытается утопить в песке. Воздух выгорает на языке, обжигает ходы носа, кожу стягивает соляной коркой пот, а ту ошелушивает песок, будто пытаясь снять колючим языком хищника, вылизать до костей. Мысли крошатся и раскалываются, преломляясь с ветрами. Шаг за шагом, свист в ушах, больная до судорог резь в животе. Они не первый день в песках, но именно сейчас пустыня действительно пытается их уничтожить. Напевами пассата уложить в песок и оставить с собой. Но после Бездны даже это — ничто. Внутри Дилюка тоже горит свое солнце, и его пламя презирает подгибающееся колени, горящее от жажды горло и накатывающую темноту в глазах. Слабость умирает под жидким огнем внутри. Нет уж, сдаваться сейчас — стыдней некуда. Уцелеть против Фатуи, автоматонов, ветра его обглодай, Тура и его потусторонних штучек, пройти сквозь само небытие в Бездне — и сдаться пустыне? Ну уж нет. И Кэйю он какому-то песку не отдаст тем более. Солнце уже идет на закат, сами они — на спуск очередного гребня, а жар слабеет, превращаясь из горнила кузница в почти уютное тепло домашней печи (пусть и внутри), когда Кэйа падает первый раз. Под его ногами нет препятствий, его не сбивает ветер — его просто заносит вбок, и он неловко садится на песок, уронив на секунду голову. — Ну и куда, — ворчит Дилюк, прикусывая губу и опускаясь на колени напротив, — решил принять песчаных ванн? — Других-то нет, чем богаты, тем и рады, — огрызается Кэйа, облизывая потрескавшиеся губы и хрипло выдыхая. — Может, я воробушек? — Павлин ты щипаный и на вертел отправленный, — качает головой Дилюк, снимая с пояса Альбериха флягу и вкладывая тому в дрожащие пальцы. — Допивай. И не вздумай создавать новую влагу. Ночь как-нибудь протянем. — Вертел? Твой, надеюсь? — глухо смеется Кэйа, нехотя болтая флягу в руке. — При таких условиях можно и пожариться… Ну давай, признавайся уже, как тебе секс со мной? Дилюк, видя, с каким усилием тот поднимает ко рту тару с водой, будто та из свинца, обреченно садится на песок рядом, будто невзначай подпирая дрожащее тело собой. Кэйа не замечает — или делает вид, что не замечает. — Я вот — будто до этого всю жизнь пил противно теплое кислое безалкогольное месиво из жмыха, а теперь выпил прекрасный, — Кэйа возвращает Дилюку его же вчерашнюю метафору, оглядывая мутным, но шальным взглядом, — хм, винтажный белый портвейн с вишневыми нотками. Уж прости, но ты ассоциируешься у меня с белым вином. Как твоя алебастровая кожа, — он приваливается еще сильней, шально проводя горячими пальцами прямо по животу, вызывая толпу мурашек, — как твой сладкий запах. — Ты заканчиваешь бредить или только начинаешь? — он искренне пытается удержать властный, командный тон, но где-то в его голосе пляшут глухие влюбленные нотки, зажженные чужими словами, пусть он и опасается, что это все перегрев с температурой. — Ну давай, скажи мне, — Кэйа поднимает затуманенный голубой глаз, которому невозможно отказать, на ресницах которого налип песок, и в тонких морщинках в уголке песок. — Как? — Ты… — выжженные мысли медленно оживают, как скрипучее колесо под маслом мягкого голоса, — с тобой… нежно. Я чувствовал себя… опьяненным тобой, ты будто действительно вел ритуал — а я не смел спорить. И не хотел. Ты слушал меня, будто инструмент… Ты чувственный, ты будто затекаешь в каждую пору. И я… — нет, это вовсе не голос дрожит, это песок, это жажда, это… — я люблю тебя и хочу тебя. Но сейчас мы встаем и ищем укрытие. И немного спим, безумие ты мое искрящееся. Дилюку и самому не хочется вставать, видит Селестия, он устал, он так устал, его нога снова болит, болит спина, болит всё, но он должен их вывести. Кэйа выводил их из Бездны, и он должен отплатить за такое, иначе о каком, к небесам, доверии может идти речь? А Кэйа улыбается, мягко, с лаской в темном зрачке, с теплом и благодарностью в уголках губ. Ласкать его словами — сладко и правильно. — Ты меня будто нектаром поишь, когда говоришь. Нежный, — медленно тянет Кэйа хрипло, нехотя поднимаясь вслед за Рагнвиндром и цепляясь за него уже без всякой маскировки, — знаешь, обидно, я даже не знаю, такой ли я на самом деле. Ну, по природе, изначально. Ведь с жесткостью в сексе у меня теперь очевидные проблемы, ахахаха. Его снова клонит куда-то в сторону, но он упрямо удерживается, выпрямляясь. А вот Дилюка сносит, сбивает с ног — словами. — Я ненавижу его, — срывается горькое и горячее с губ. — Я ненавижу то, как сильно он изменил и разбил тебя. Ненавижу. — Прости, — у Кэйи вдруг болезненно поджимаются губы, будто он только что пришел в себя после плохого сна. — Сорвалось с языка. Не хотел… снова ворошить… и давить… Надо поспать. Немного. Идем. Он пускается чуть ли не вскачь по песку, словно только что не сидел в полуотключке, опираясь на чужое плечо, и Дилюк даже не успевает его окликнуть. Теряет слова с языка, и не находит, вина призраком обнимает за плечи, горечь жжет изнутри не хуже голода. Ну когда ты поймешь, что у тебя есть право изливать мне боль? Как же мне тебе объяснить? *** До ночевки, уже в темноте, они успевают поймать змею. Замечает ее Дилюк, а убивает, услышав его возглас — Кэйа, ледяным колом в голову, с нешуточной для его состояния реакцией. Почти сразу, пошутив что-то нескладное про привал, усаживается, сгорбившись. — Это я так отмечаю успешную охоту, — еле слышно шепчет он, моргая раз за разом с болезненным видом. — Съедим? Дилюк, сдерживая поток ругательств на очередную — пусть и полезную — трату сил, сначала ломает на части остатки ледяного кола, забрасывая их в флягу. Нечего добру пропадать. Склоняется над неподвижной тушкой, моментально представляя во рту вкус жареного мяса и ощущая, как бедная, густая от обезвоживания слюна омывает язык. — Неядовита. Съедим, — констатирует он. Они немного не дошли до скалы, до которой планировали, но Кэйа уже не выглядит транспортабельно, да и, стыдно признаться, у самого Дилюка от мысли о еще хотя бы получасе пути всё скручивается внутри. Он разделывает змею ножом. Сначала надрезает кожу и стягивает ее, будто чулок, вытягивает потихоньку внутренности, двигаясь от головы к хвосту. На песок летят печень, желчный пузырь и прочие радости. Кто-то потом поживится. Наверное. Дальше нарезать тушку на куски — уже мелочи. Кэйа жадно следит за приготовлениями, невольно облизывая губы. — Умело. Ел змей? — Приходилось. — Я тебя побаиваюсь. И как они? — Похожи на рыбу. Но запах не такой сильный, — у них нет дров, и Дилюк пускает в ход пиро, просто сжимая тонкие слайсы раскаленными ладонями. Может, стоило придумать что поумней, а будь у Кэйи сил побольше — стоило сделать суп или похлебку на воде, лучше бы наполнило желудок, но… Пусть будет так. Первый кусок он, конечно, отдает Кэйе, хоть тот и корчит невыносимые гримасы. Впрочем, когда он медленно разжевывает горячее мясо, резко нахлынувшее на его лицо блаженство говорит само за себя. — Змеи. Как низко мы пали, — наконец нехотя глотая пищу, тихо говорит он, и в голосе даже не слышно никакой иронии. — В Снежной бывало и хуже, — Дилюк не уверен, подбадривает он или поддразнивает. Он может думать только о шкворчащем куске мяса меж своих ладоней, его запах вызывает страсть, головокружение и тошноту — ту, которая грызет от пустого желудка. — Обьедал холодную лещину, ища под снегом кусты орешника. И клюкву по болотам. Обычно была возможность что-то украсть, а в чаще можно было подбить из лука хоть какую-то птицу, но как-то раз два или три дня не везло, и пришлось съесть белку, закусывая корой. — В Народном выборе такое не подадут, — со вздохом соглашается Кэйа. — Даже во Флагмане не подадут. — Где? — Таверна в Нод-крае. Кэйа переворачивается на живот, чуть поболтав ногами в воздухе, будто они — два подростка на ночевке в гостях, а не два голодных, усталых человека в песках посреди ничего. — Рассказывай мне больше про то, как ты был… в эти годы. Мне хотелось бы знать, — тихо просит он. Дилюк кивает, не поднимая глаз, надламывает кусочек мяса, убедившись в прожарке. Тянет было Кэйе. — Тебе нужней, ты боле… — Слышать не хочу, — на каких-то звериных интонациях рычит тот, скалясь. — Руки отморожу. Я просто простужен, а силы нужны тебе и мне. Разбираем куски по очереди. Ешь. Дилюк борется внутри себя, хочет спорить, но запах его зовет, а здравый смысл усыпляюще твердит, что Альберих прав. Он подносит мясо к зубам. Впивается. Сок из мяса наполняет его ротовую полость, и он тихо мычит от удовольствия, не в силах сдержаться. Каждый маленький укус вызывает взрыв в его вкусовых сосочках. Он тоже жует медленно, пытаясь убедить себя, что насытится легко, но даже так через минуту челюсти уже перемалывают пустоту. Проклятье, живот разражается еще более сильной болью, отвыкший от всего и недовольный количеством. Кэйа глядит бесстрастным, внимательным взглядом. Дилюк не ощущает в том жадности, скорее желание проконтролировать справедливость. Они съедают так всю змею, кусок за куском. Последний достается Дилюку, он хочет было разделить этот кончик хвоста на два, дать Кэйе еще хоть одну маленькую порцию, но тот шипит такое забористое ругательство, возможно, даже на змеином, что он подчиняется. В животе всё еще режет и сосет, и часть сознания кричит, что ему нужно еще еды, и даже зовет выйти на ночную охоту на змей, но Дилюк знает — лучше так, чем никак. Немного еды, сэкономить силы. Утром будет лучше. Они не дежурят. Нет сил. Лишь сбиваются в хаотичный комок из двух тел под единственным спальником. Кэйа тыкается горячим лбом Дилюку под мышку, Дилюк обнимает его крепко-крепко, будто укутывая собой. Они пахнут солью и измотанностью. Песок под боком ощущается почти холодным. Вытягивающим силы. Кэйа отключается быстро, дернувшись пару раз и расслабившись. Дыхание сиплое, тяжелое. Дилюк думает о нежности и ответственности. Думает о еде. Думает о змеях. Никак не может уснуть, но мысли текут неправильно, нелогично, по своей воле, царапают извилины своей шершавой шкуркой. Куда он дел шкурку змеи? Кажется, сунул в их хилый мешок. Сувенир. Думает о коже Кэйи. Его движениях мангуста. Сознание так воспалено, что он без труда соскальзывает в какой-то странный эротический бред. Он прикрывает глаза и легко представляет руки Кэйи на себе. В себе. Его внутри себя. Покачивания, стоны. Холодок от его элемента — паучьими лапками по позвоночнику. Дразняще. Остро. Желанно. Когда Кэйа внутри… Это как биться локтем о край стола, в самый нерв. Но наоборот. Со знаком плюс. Со знаком прохлады, неги, томящего скручивающего желания в животе. Может, змея была все-таки ядовитой… Такой бардак в голове… Дилюк скользит рукой к себе под одежду, обхватывает ствол рукой, тянет вверх-вниз, сначала медленно. Немного больно. Колется. Песок. Он зажмуривается сильней и вдыхает запах Кэйи, вжимается в него, ощущая себя немного предателем. Крадущим удовольствие. Правда, все его ощущения иссушены. Трещины в глине. Тесный, как змеиная шкурка. Пластичный, как кобра. Такой же безжалостный, разящий Дилюка наповал. Кэй-а. Мысли расплываются в бесформенную кляксу. Боль уходит. Песок — это лишь песчинка. Да? Странно звучит… Руку обжигает выстреливающее семя, и только после этого удовольствие теплой волной окатывает тело. Вялое, но затапливающее до краев. Он зачем-то пытается разбудить Кэйю — хочет накормить, но не может вспомнить, куда дел змеиную кожу. И где соль, чтобы ее засушить. И почему это должно сработать. Он засыпает. *** Проклятый жар. Дилюк со стоном переворачивается, пытаясь накрыть голову и отползти к окну. Ему почему-то кажется, что где-то должно быть окно. Прохладное дуновение. Одно, второе. Касание к лицу чем-то влажным, невероятно свежим. — Дилюк. Выпей, — вот и губ касается холодная жидкость, такая приятная. Прежде чем мозг успевает подумать, тело делает несколько жадных больших глотков, его аж перетряхивает от удовольствия. И тут же разум дает пощечину. — Кэйа! Твою мать! — он садится со вскриком, жмурясь — бедные глаза тут же слепит искрами лавы, пустынным солнцем. — Это вчерашний ледяной кол, — качает головой тот, сразу понимая причину негодования. — У тебя тепловой удар. Ты горячее обычного себя раза в два. И я не про сексуальность, хочу заметить! Дилюк и сам знает. Тело ватное и голова хуже отварного кочана, обожженная кожа ноет так, что хочется выдрать ее зубами. — А тебя знобит, — присматривается и еле слышно констатирует он. Кэйа закатывает глаз. Здоровей от этого он не кажется: потная кожа выглядит липкой, покрытой мурашками. — Чувствую себя как дерьмо, это правда. А теперь, когда мы обменялись любезностями, пьем лекарства и давай двигаться. Мне кажется, я вижу тропу пустынников ниже по склону. И впрямь. Дилюк тоже легко ее находит взором, но дойти оказывается куда сложней. Тонкая полоска следов в песке упорно не желает приближаться, хотя сегодня идти проще — ветер не так силен, а внутри разлагается на маленькие спасательные частички змея. Но это половина монеты: боль в ноге, несмотря на таблетки, начинает жечь так, что Дилюк едва в состоянии наступать на нее. К своему стыду, он не находит сил отказаться, когда Кэйа молча подхватывает его под плечо с нужной стороны. Сам Альберих выглядит хуже выжатой тряпки, но шагает с упорной размеренностью. Они дважды пьют воду и один раз отдыхают, а солнце встает почти в зенит, когда наконец их бренные тела почти что скатываются с холма на пресловутую тропку. Дилюк боится надеяться, верить, но та выглядит не такой уж и узкой, как им казалось издалека, вполне изъезженной. Направление совпадает с их движением, сомнения в том, что они движутся к какой-либо цивилизации, почти тают, и это придает им сил. Молча, без единого слова они шагают по следам колес повозок, копыт яков — как там Пушок, интересно… Шум в голове и звон в ушах мерно окутывают сознание. Наверное, они очень устали. Наверняка. Впереди, довольно далеко — пересечение троп, и вдруг глаз ловит движение, яркие краски. Шум доносится тоже, но с запозданием, будто сквозь вату. — Там люди. Кэй. Кэй, люди, — он чуть пихает Альбериха в бок — у того голова опущена вниз, и он, кажется, уже ничего не видит. Но в ответ на тычки вскидывается. — Далеко… проклятье… — на его иссушенном пеклом лице замирает досада. — Хэй!.. — Дилюк пытается крикнуть, но получается хриплый клекот. Повозка, там повозка. Сбоку. Сейчас свернет. Если в их сторону…. А вот если нет… Движущиеся пятна вливаются в их тропу. И нет, судьба не щадит. Шум начинает удаляться. Их не видят. Не замечают. Кэйа тяжело дышит, отчаянно скалясь. Дилюк, яростно стиснув зубы, сжимает глаз бога в ладони. Феникса выпустить не выходит — но яркий всполох с дымом вздымается в воздух. — ХЭЙ! — одновременно с ним вдруг набирает в воздуха в грудь Альберих и гаркает из последних сил, тут же вусмерть закашливаясь. Что из двух срабатывает — непонятно. Да и не важно. Важно, что это не иллюзия. Кто-то вдруг кричит в ответ. А затем можно разобрать смазанный ветром крик «Стоп!» А затем размазанные пятна начинают приближаться. *** — К вечеру доедем до Караван-Рибата, — загорелый, тощий как пустынный суслик мужчина заговаривает снова, не прекращая дымить свернутую на быструю руку папиросу. Дилюка, по правде, начинает уже тошнить от этого запаха, но не все ли равно, если он и Кэйа лежат в повозке, на мягких тюках с верблюжьей шерстью. Их напоили, накормили финиками и вяленым мясом — есть пришлось по чуть-чуть, превозмогая боль в ссохшихся кишках — даже выделили немного одежды. Кэйа, завернувшись в их многострадальный спальник, мгновенно уснул, свернувшись в кошачий клубок. Дилюк, накрыв обгоревшую кожу, боролся с тяжелой тупой головной болью, сравнимой с подковыванием лошадей на собственных висках и затылке, и разминал полуонемевшую ногу. — Исследовали руины, а? — «суслик» понимающе улыбается. — Много вас таких, охотничков. А возвращаются не все. И готовы к пустыне не все. Нашли хоть что-то? — Приключений на задницу, — в сердцах буркает Дилюк, тем не менее слабо улыбаясь их спасителям. «Суслик» хохочет в голос, и половина каравана присоединяется к этому веселью. — Этого добра и впрямь хватает! Ничего, от нас не убудет вас подбросить. — Я могу заплатить, — обещает Дилюк, но ответом ему служит осуждающее гудение. — Брось, иноземец. Мы не больно-то любим самоуверенных салаг и зазнаек вроде академских, но не людоеды же. Какие там у тебя деньги. Остынь, приятель. Странно, но именно сейчас Дилюку вдруг наконец становится до озноба стыдно за свои лохмотья, и он поплотней прячет их под выданной ему стеганой красной накидкой. Ситуация вдвойне смешней от того, что деньги-то у них до сих пор болтаются по днищу сумки. И немало. Не говоря уже о том, что Дилюк волен выписать расписку или решить вопрос через Организацию. Просто там, где они только что побывали, деньги не могли спасти. Ни от чудищ, ни от ловушек Бездны, ни от жара, ни от холода, ни от жажды, ни от голода, ни от сумасшествия, ни от отчаяния. Бесполезный металл, оттягивающий больную спину. Жизнь — штука ироничная. Он все-таки задремывает вслед за Кэйей, затем резко просыпается от яркого страха, что его краска с волос, наверное, стерлась или смылась, так же лихорадочно думает о том, что Кэйа сейчас и вовсе не замаскирован. Пытается что-то придумать, вглядывается в смуглый хоровод лиц в караване, ничего не находит и не придумывает. Вновь засыпает, обессиленный. На въезде в город его всё-таки вновь будят нарастающий шум и громогласные «мееее» стада линялых, диких по виду коз, которых пытаются загнать в загон. Солнце, кремово-алое, уже мирно налаживается на сон в верхушках холмов, а Дилюка невпопад пронзает новая волна стыда — пахнет от них с Кэйей сейчас небось не лучше, чем от этих козочек… А ведь ночью ничего, жался к соленой коже, к потерявшим всякий объем синим волосам, сбившимся во что-то странное — и наяривал себе как проклятый. Ничего не смущало. Архонты, да его подсознание решило в стыде утопить, не иначе. — Тут есть пара гостевых домов, — почти ласково треплет его по плечу «суслик». — Наскребете? Дилюк ловит, да сколько можно, новую волну угрызений совести — даже не спросил имен. А ведь сами они могли и не дойти. Жизнью обязаны. Он беззвучно и не привлекая внимания вкладывает небольшой мешочек в сумку мужчины, лежащую рядом. Пусть найдет потом. — Наскребем, — откашливается он. — Спасибо еще раз. Мы… обязаны вашему благородству и доброму сердцу. Как вас найти? Не спросил ни имен, ни племени. «Суслик» добродушно смеется, принимаясь скручивать новую папироску. — Брось, парень. Знаешь, меня когда-то так тоже подобрали после… скажем так, неудачной сделки. Делай добро, рассеивай по барханам. Так я говорю. Судьба. Вон, смотри, тот дом с зелеными воротами — это побогаче. Там и постели хорошие, и стол нестыдный, колодец хороший прямо во дворе. А воооон тот, подле указателя — это попроще. Не волнуйся, парень, переночевать и заморить червячка получится. А там, глядишь, сговоритесь с кем-нибудь, поедете дальше. Вы в Сумеру дальше? Или в порт? — Сумеру, — отвечает Дилюк, хотя сам понятия не имеет, что делать дальше. На самом деле это так оглушает его, что он даже замирает на несколько секунд. Они… они свободны? Почти свободны, ехидно поет внутренний голос. Альвин Тур, абсолютная чернота, сверхъестественная гроза в обычном теле — где-то рядом. А может, нет. И все же не спать им спокойно, пока он в любой момент может прийти и стереть их. И безымянный враг, горькая боль, ненависть, страшный Кэйин кошмар — не найден. Дышит, двигается, живет. Может, даже живет хорошо. Пальцы стискиваются в кулаки. Нет, Мондштадт подождет. Жаль, Кэйа не согласится разделиться. Хотя Дилюк готов уговаривать и умолять. Самому упасть на след, как тогда, после кончины отца. Выгрызть зубами путь до врага. Ладно Тур, как бы опасен он не был. Но вот второй… Нет, Кэйа не должен быть рядом. Нельзя. Надо что-то придумать. А затем накатывает новое, незнакомое. Шокирующее. Желание остановиться. К чему они придут, если продолжат? Идти ли им вдвоем против всего мира снова — или разделить эту ношу с кем-то еще? Не становятся ли они гордецами из легенд, пытающимися свергнуть богов, глухими к здравому смыслу? Стоит ли рисковать всем, бросаясь на Тура? И меняет ли что-то месть? Или важней залечить рану? Быть с Кэйей, будучи живым, здоровым, чтобы дать ему расцвести вновь? Мысли ощущаются как предательство, ведь он обещал Кэйе, разве он может оставить в живых эту погань, разве это честно, разве справедливо, разве сможет жить на свете, зная, что тот тоже живет… Но что подумал — не изгнать в небытие. — Ну, тогда бывайте, — мужчина жмет руку на прощанье, за секунду до того, как Дилюк успевает его остановить — несильно толкает в бок все еще спящего Кэйю. Того подкидывает как масло на сковородке, он скатывается с повозки на землю и резко вскакивает на ноги, пошатываясь и пытаясь сфокусировать зрение под тихий смех караванщиков. Жаль, теперь Дилюк ни капли не готов тот поддержать. — Прости, малыш, я не хотел пугать, — усмехается «суслик», хлопая себя по коленям. — Кто ж знал, что ты такой нервный! — Кошки в роду, — неловко шутит Кэйа, находя наконец взглядом Дилюка и осознавая обстановку, опустив тут же плечи. Тут же звучно чихает два раза и зажимает нос. — Ба, да ты умудрился в пустыне простудиться! Вот это фокус, — беззлобно хихикает кто-то из каравана. — Как же ты исхитрился? — Ифритам спинку в оазисе тер, да и озяб немного, — едко отбривает Кэйа, окончательно встрепенувшись и почти визуально распушив свои павлиньи перья. Остроту принимают новой порцией сдавленных смешков, им обоим приходится — Дилюку уже второй раз — пожимать руки всему каравану, и те пускаются дальше в путь, видимо, не планируя оставаться где-либо на ночлег. Дилюк спешно делает шаг к Кэйе до того, как он пытается осоловело сесть прямо на изгородь того самого загона для коз и получить в поясницу рогами. — Так, так. Все, мы справились. Осталось дойти до кровати. — Я уже никуда не могу идти, — тихо стонет Кэйа, и впрямь нешуточно пошатываясь, но все же переваливаясь за Дилюком. — Я пыль на дороге. Я козий помет. — Ты язык длиной до Инадзумы, причем даже в состоянии полусмерти, — тихо бурчит Дилюк, заволакивая его на постоялый двор — тот, что побогаче. Видимо, даже для такого своеобразного местечка, как Караван-Рибат, видок у них тот еще — они собирают на себе взгляды доброй половины встреченных. Хлопает дверь, и наконец они в блаженной тени. Дилюк, давя в себе желании упасть на ближайшую лавку за полупустым столом и не вставать с нее века два, все-таки доходит, нещадно хромая, до широкого деревянного стола, служащего здесь стойкой. — Нам бы отдельную комнату. И воды помыться. И ужин, — сдавленно выдыхает он, уже после фразы понимая, что манеры его покинули окончательно, видимо, после выражения благодарности каравану. — Вот, — вместо извинений он отсчитывает золоченые монетки моры. — Нет ли здесь целителя? Мягкая, приятная на вид женщина, чей лоб охватывает тонкий серебристый ободок, дарит ему улыбку, несмотря на грубость. — Вам повезло. Сосед моего кузена, хвала архонтам, исцеляет при помощи Дендро-магии. Я могу попросить его прийти к вам. — Спасибо, — от души выдыхает Дилюк. Перспектива того, что он всё-таки останется с двумя ногами, а не одной, греет душу. — Спасибо большое. — Поднимайтесь наверх, — хозяйка постоялого двора плавным движением указывает на хлипкие ступеньки. — Первая комната справа свободна. Кэйа, делая жалобное выражение лица, застывает перед подъемом. — Лестница? — с безграничной тоской спрашивает он, будто есть какие-то другие варианты ответов. — Лестница, — не менее обреченно соглашается Дилюк. *** Дилюк абсолютно не уверен, сколько именно дней проходит с того момента, как они оказываются в Листе Лотоса — так, оказывается, гордо называется их гостевой дом. Они заселяются в комнату, кое-как смывают первую грязь, едят прямо на полу, рассевшись голыми и мокрыми на полотенцах, моются еще раз, пачкая еще стопку полотенец и помогая друг другу оттереть друг друга до блеска, не высушив волос, валятся на кровать, отключаясь. Их сон прерывает стук в дверь — приходит целитель. Он латает ногу Дилюка — выясняется, что та не совсем верно срослась — не диво, да еще и не вынесла выписанной ей сразу большой нагрузки. Он врачует и Кэйю и в придачу выдает ему несколько настоев и травяные таблетки, которые нужно жевать. Берет дорого, но и его услуги оказаны достойно, а спорить нет сил, и Дилюк платит полную цену. Они снова спят, Дилюк просыпается от голода и жажды, выхлебывает немало два кувшина воды, спускается за едой, будит Кэйю, они едят и снова ложатся спать. Это повторяется несколько раз, пока наконец Дилюк не просыпается с ощущением, что кажется, он способен на что-то чуть больше, чем поесть и снова уснуть. Голова после такой сонной карусели немного гудит, но без боли. Тело тоже ощущает себя довольно прилично. Дилюку больше не больно вставать на ногу. Он может сгибаться и садиться без ощущения крошева в позвоночнике. Он даже, бездна раздери, может отжаться от пола пару раз — он проверил. Кэйа от его шорохов не просыпается. Он все еще чувствует себя посредственно. У него распухший нос, он сипит, его губы все в потрескавшихся корках, хотя Дилюк пару раз сонно пытался намазать их маслом. Он все еще красивый для него. Трогательно милый с этим красным носом и с этими кровящими уголками губ. К ним в номер повадилась забегать маленькая дымчатая кошечка, тощая, как листок. Дилюк запомнил это, хотя мало что помнил за последние сколько-то дней, потому что кормил ее с рук во время их собственных трапез, иначе хвостатая громко голосила. Та взяла привычку выпрашивать у него почесушки, а спать около горячего температурящего Кэйи, предпочтя его даже пиропользователю. Дилюк иногда случайно врезался в нее рукой во сне, та тихо шипела, но не царапалась, не кусалась — просто двигалась от угрозы подальше. Вот и сейчас Дымка устроилась буквально в Кэйиной голове, уютно уткнувшись носом в его волосы. А Рагнвиндр просто на это уставился, не обращая внимания на текущее время. — Отличное место выбрала, — вслух сообщает мурлыке Дилюк. Кошка тренькает ухом, пару раз лениво дергает хвостом и дальше продолжает то ли спать, то ли назло Дилюку изображать, что вовсе его не слышит. Зато открывается сонный голубой глаз. — Что? — еле слышно шепчет он. — Дай мне зеркало. И воды. Дилюк опустошает кувшин в высокую чашечку, всовывает в протянутую руку и уходит на поиски зеркала. Выспросив у хозяйки Лотоса — кстати, оказалось, что ее зовут Лея — сначала смотрит на себя сам, замерев у окошка на лестнице. Не сразу узнает. Он исхудал, скулы выступили сильней, а на виске, кажется, появился новый шрам. Впрочем, не очень заметный. Но сильней всего его удивляют глаза. Они… они другие. Цвет не менялся, нет, и форма, и вообще физических изменений нет, но он будто смотрит не на привычного себя… а на свою детскую фотографию. Будто что-то схлынуло из подложки, что-то темное, клубящееся там, на дне. Очистилось. — Прощай, глаз тьмы, — беззвучно произносит он одними губами. Сейчас, отоспавшись, отъевшись, переведя дух, он может осознать: даже в пустыне, когда Бездна их выплюнула, он уже очнулся другим. Этот жар внутри… Неужели все это время проклятый артефакт все-таки подъедал его? Завесой реял между ним и глазом бога? Может, и мысли путал… Но теперь я свободен. Я всё еще странное порождение эксперимента, но я все равно стал свободней, чем был. Он качает головой сам себе и идет в комнату. Кэйа, увидев себя, с протяжным стоном накрывает лицо подушкой. Дымка, испугавшись резкого звука, прыгает на окно, горбя спинку. Дилюк заносит руку, успокаивающе чешет ее по круглому лобику. — Я выгляжу как пугало, — загробно звучит из-под подушки. — И чувствую себя как пугало. — Мне нравятся пугала, — улыбается Дилюк. — Хочу тебя обнять. Угрозу он исполняет: залезает на кровать, несмотря на протестующие пинки и завывания, выковыривает Кэйю из-под покровов и расцеловывает во все, что дотягивается. — Фууу, во имя семерых, — жалобно воет Альберих, — я же весь ходячий вирус. — А ко мне не пристает. Кстати, — кожа под ладонью все еще горячая, по меркам крионосителя, но уже не настолько, — температура немного спала. — Я драный и облезлый! — Хмммм, — тянет Дилюк, делая заинтерсованный вид, будто увидел чужие губы впервые. — Опа, дополнительный белок. Сейчас как обгрызу все твои корочки и съем! Он шутливо наваливается на Альбериха, пока тот бурно сучит ногами. — Отвратительно! Дилюк! Мы уже не помираем от голода! — Белок есть белок! — он воодушевленно клацает зубами рядом с лицом Кэйи, делая вид, что вот-вот исполнит угрозу. — Дурачина ты ухорыльная! Задница противная! Ай, ты мне на живот давишь! — Ой! — Вот тебе и ой! Вдоволь навалявшись на кровати, Дилюк наконец замирает. Он снова вспоминает про Черного человека и еще одного ублюдка. Но почему-то сейчас это не тревожит и кажется далеким. И имеющим слабое отношение к ним. Он лежит рядом с сопливо хлюпающим Кэйей, а внутри поют птицы и журчат полноводные реки. — Ты подозрительно притих, — бурчит Кэйа гнусавым голосом. — Опять что-то замышляешь? — Неа, — с легким сердцем откликается Дилюк, устраиваясь на спине и закидывая руки за голову. — Просто лежать с тобой так хорошо. Тишина накрывает пологом их маленькую комнату. Дилюк лениво осматривает ее, ничего не ища. Маленькое окошко, выходящее почти что в скалу — лишь несколько ветвей деревьев да треугольничек синевы еще торчат около рамы. Потолок расписан геометрическими узорами. Давно причем, краска уже успела сильно выцвести. На единственной полке на стене лежит их почти пустая сумка. В углу поблескивает под лучами солнца большой таз с водой. Дымка уже успела обосноваться на стопке полотенец около умывальни, лениво вылизывая лапки. — С тобой все хорошо? — Кэйа перегибается, заглядывая в глаза и приподнимаясь на локте. Его волосы похожи на ежевичный тарт. Хочется ежевики. И поплавать в море, хоть его и нет рядом. Ничего, еще будет. Они немного отдохнут, купят себе приличную одежду. Надо выбрать что-то приятное к телу, чтобы не тревожить не до конца зажившие ожоги. Меч Кэйи совсем иступился. Но зато можно будет потом сделать что-то под свой вкус. Не здесь, конечно. А вот в Сумеру могут быть хорошие мечники. Дилюк может подарить ему меч. Попросить наконец сделать иначе несколько вещей, чисто под руку Альбериха, чтобы клинок еще лучше срастался с ним. И сделать его не дома… тогда в мече останется память. Память и сила. Отпечаток пережитого. И потом они вернутся в Мондштадт. В родной дом, к близким. — Я так давно… — заговаривает Дилюк медленно, не до конца зная, что хочет сказать. — Так давно ничего не хотел. Не в том смысле, что желаний вообще не было. Но это были желания «от». Я хотел не быть один. Хотел отсутствия боли. Хотел не быть без тебя, хотел не причинять тебе боль. Хотел и тебя увести «от». Бегство, бегство, бегство. Но я впервые сейчас хочу «к». Хочу обрести что-то, а не сбежать от чего-то. Понимаешь? Кэйа, насмешник и язва, медленно моргает, укладывает свою голову Дилюку на плечо, не отводя взгляда. — Возможно, — мягкий, нежный тон. Интимный, тот самый, только для него. — Чего ты сейчас больше всего хочешь? — Прямо сейчас? Не говоря о глобальном? Ежевики. Разглядывал твои волосы и захотелось. Кэйа молчит, задумчиво водя пальцами по предплечью Дилюка. Мягкие касания бабочки, звон крыльев. — Значит, ты наконец вернулся, да? Дилюк молчит, обдумывая вопрос. — Из путешествия мести? Знаешь. Кажется, да. И кажется… только сейчас. — Ну. Тогда с возвращением, — Кэйа приподнимается, склоняется над ним, на редкость серьезный, и еле слышно касается губами губ. — Я скучал.