Впуская, вернись

— Так сколько прошло времени? Кэйа, перекатившись по кровати ровно в солнечный квадрат от окошка, заинтересованно хлопает ресницами. У него во всех смыслах сытый вид: он только что умял огромную яичницу, получил от Дилюка массаж спины, а теперь и информацией пытается прикормиться. Обжора. Сам Дилюк сидит на полу под окном, скрестив ноги, и глубокомысленно поглаживает спинку Дымки, наблюдая, как ее шерстка переливается на свету. — С момента, как мы сошли с корабля? Три недели, если я правильно подсчитал. Кэйа возмущенно присвистывает: — Всего лишь три недели?! Я отказываюсь в это верить. Ты смеешься надо мной. Я постарел уже года на два, я — старый стариковский старик, седой и больной. Дилюк, оторвавшись от своего медитативного занятия, окидывает Альбериха задумчивым взглядом. — Светлая прядь одна, как и была. Температура почти нормальная. Да и ночью кашлял буквально пару раз. Разве что с головой нелады, но тут ничего нового, — нарочито равнодушно перечисляет он, со вкусом загибая пальцы. Приходится тут же ловить брошенную в него подушку. — Бессердечный ты пирожище, — ругается и грозится Кэйа. — Надкушу! — Уже надкусил, — Дилюк позволяет себе ехидную улыбку. — Еще и радостно кричал, что на жертвеннике. Но можешь надкусить еще раз. На этот раз запретный плод хотя бы будет чистым. Без песочка. Кэйа выдает непередаваемую гамму смущенного фырканья, закатившегося глаза и обиженно надутых губ и укатывается по кровати подальше, свернувшись клубком в одеяле. Несмотря на явное улучшение здоровья, он до сих пор редко вылезает из постели, а самостоятельно спускался вниз к хозяйке таверны и того реже. Дилюк понимает его абсолютно. Он и в себе не ощущает шквала сил. Вот сидеть на солнышке и гладить кошку — это пожалуйста. Однако именно Кэйа вскоре перекатывается на край кровати и поднимается на ноги, весь всклокоченный после дремоты. — Схожу вниз за бумагой, — отчаянно зевнув, принимается он приглаживать пальцами волосы. — Тебе что-то захватить? Дилюку ничего не надо, и даже вопросы задавать лень: он молча качает головой, прикрывая глаза и почесывая теплый кошачий бок. Даже когда он слышит возвращение своего внезапно активизировавшегося спутника, разбивать уютное молчание не хочется. Кэйа покашливает, скрипит кроватью, шуршит, что-то тихо бормочет. Звук карандаша по бумаге. Шурх. Шурх. Дымка выныривает из рук и куда-то пропадает, наверное, вновь уходит по своим кошачьим делам. Только тогда Дилюк наконец поднимает тяжелые веки. — Рисуешь? — удивленно спрашивает он, увидев плавные, длинные движения смуглой руки над листом. — Пытаюсь воссоздать тот рунный рисунок, — лежащий на животе Кэйа прикусывает карандаш, сосредоточенно глядя куда-то в угол. — Который должен запереть Тура. Нужно убедиться, что я вообще его помню. И заучить. Дилюк, подумав, отправляется к нему в постель и уютно устраивается под боком, разглядывая вязь знаков. — Не помешаю? Кэйа отрицательно цокает, медленно внося новые детали тут и там. Большинство знаков выстроены в круг, около длинной незамкнутой линии. Несколько длинных столбцов причудливой шапкой сверху, росчерки справа, еще два круга знаков в нижней части. Не так-то просто. — Только ты сможешь нарисовать это? — интересуется Дилюк, стараясь запомнить все странные крючки и как они расположены. Чисто на всякий случай. — Имею в виду, чтобы сработало. — Боюсь, так, — кривится Кэйа, неуверенно вписывая небольшую галочку в самый центр и припечатывая внутрь жирную точку. — Рядом должны быть артерии земли. Я ведь… просто перенаправляю энергию. Если Тур будет где-то, где лей-линий нет, придется заманивать в нужное место. А дальше хватит… просто рисунка и моего намерения, когда я буду его вычерчивать. — Ты не сможешь нарисовать его заранее? — Нет. Точней, кое-что смогу обозначить загодя, но дочертить точно придется в моменте, — Кэйа крайне мило прикусывает губу в задумчивости, и Дилюку хочется его поцеловать. Вместо этого кладет руку меж его лопаток, почесывая. Альберих на секунду вздрагивает, но тут же прогибается, подаваясь под ладонь. Ласкуша. — Опасно, — размышляет вслух Дилюк, лениво глядя, как Кэйа берет новый лист и повторяет всё заново, явно пытаясь ускориться — и не подглядывать. — Будешь уязвим в этот момент. — Думаю, ты меня прикроешь, — сосредоточенно сдувает тот прядку с носа. — Меня другое смущает. — Боишься ошибиться в рисунке? — кидает догадку Дилюк, спускаясь со своими почесываниями чуть ниже. Кэйа благодарно ерзает, явно одобряя, но не отвлекается. — Не без этого… Хотя в случае ошибки, скорее всего, просто ничего не произойдет. И мы сможем сбежать и придумать что-то другое, — он сердито всматривается в лист, чиркает наперекрест и отбрасывает, хватая следующий. — Этот рунный рисунок активируется не сразу. Он высосет много энергии из лей-линий, но не мгновенно. Обычно нужно… от десяти минут до где-то часа? А сразу после активации автору рисунка надо как можно быстрей оказаться очень, очень далеко. Кэйа мрачнеет так сильно, что Дилюк тоже начинает тревожится. — Почему? Это опасно для… заклинателя? Кэйа молча дочерчивает рисунок — на этот раз, похоже, удачно — откладывает лист и перекатывается на спину, глядя Дилюку в глаза. Золотистые солнечные блики осветляют радужку в прозрачную голубизну горных озёр. — Образованная таким образом клетка не только запрет внутри несчастных, — медленно говорит он, пощелкивая пальцами. — Она попробует засосать тех, кто близко к «решетке». Особенно, как ты выразился, заклинателя. Так что нам нужно придумать способ свинтить с места действий. — И выбрать место, где мирные люди не пострадают, — медленно кивает Дилюк в ответ. Ленивый настрой испаряется из него, как дым. — Устроим. Не переживай. — А кто тут переживает, — Кэйа криво улыбается с усталым видом. — Просто голова до сих пор так себе варит. Пожалуй, я еще посплю, — он подгребает к себе подушку и зарывается туда лицом. Дилюк ласково треплет его по затылку. В ответ Кэйа на секунду выныривает из логова, целует его пальцы — во взгляде плавает что-то нежное и доверчивое, заставляя сердце забиться быстрей. Тут же прячется обратно. — Я возьму бумагу тоже? — Бери, — глухо звучит из-под подушки. — Что хочешь сделать? — Написать несколько писем. — Несколько? — Попросить еще информации у Организации. — Главное, не на моих листах. Превратишь еще своего агента в пыль. — Шутишь? — Шучу. И сплю. — Всё-всё. Отдыхай. *** Через два дня Дилюк открывает конверт и бежит глазами по строчкам, чуть хмурясь. Это настолько везение, что уже почти выглядит ловушкой. Какова была вероятность, что агент Организации окажется не просто поблизости, но прямо в Караван-Рибате? Прямо в их гостевом доме? …ладно, второе не очень удивительно. Здесь больше почти нигде и не остановиться. Сам Караван-Рибат… Важная точка для Сумеру, но все равно совпадение… любопытное. — Кэйа, я иду на встречу со своими, — коротко озвучивает он, подходя к сумке и вытаскивая чехол с ножом. — Вижу, ты очень доверяешь своим, — тихо язвит Кэйа. Дилюк не оборачивается, но чувствует его пристальный взгляд затылком. Сегодня оба проснулись в каком-то напряженном настроении. Хотя за весь день ничего не произошло, мирные, ленивые разговоры не клеились. Кэйа вновь раз за разом вычерчивал рисунок на листах. Дилюк несколько часов просидел на первом этаже в темном углу, слушая чужие разговоры и не находя ничего интересного. Ну, теперь-то интересное обеспечено. Ножны закреплены на поясе и скрыты под одеждой. Полезней меча в узком пространстве. Глаз бога при нем. Кэйа о ситуации предупрежден. Меры предосторожности приняты. Что поделать, такие времена. — Если я не вернусь до… — он бросает взгляд в высокое оконце, — до захода солнца, уходи из Листа. Не привлекая внимания. — Потрудись уж, чтобы мне это не понадобилось, — холодный голос приближается со спины, дыхание обжигает ухо, а вокруг талии смыкаются руки. — Будь аккуратен. Дилюк кивает, притеревшись щекой на секунду. И уходит. Лучше уж оторвать это болезненное ожидание, как пластырь. Нужная комната — на первом этаже, почти под их собственной. Дилюк не спешит, шагая размеренно и оглядывая обстановку. Знать пути отхода может быть полезно. Дверь слегка утоплена в огрызке коридора, за ней — мертвая тишина, и даже условный стук не вызывает никакой реакции внутри. Ручка двери при нажатии будто слегка дрожит под пальцами. Дилюк втекает внутрь и попадает в царство теней и задернутых штор. Поворот вправо, влево: никого не видно, но едва ли комната агента окажется незапертой, не будь его на месте. Когда он ловит движение боковым зрением оттуда, где только что никого не было, он рефлекторно ловит чужое запястье — неожиданно тонкое — и тут же оседает на одно колено, скрипнув зубами. Неведомое нечто давит его вниз. Огонь уже вспыхивает в пальцах, когда женский голос почти мурлыкающим шёпотом произносит: — Да это и впрямь ты, милашка. Давление пропадает, Дилюк резко перетекает к двери, разрывая дистанцию и потрясенно всматриваясь в знакомое лицо. Быть не может! — Лиза, — сдавленно срывается с губ. — Амина, — поправляет его Пурпурная ведьма, покачивая головой с кривой улыбкой. — Теперь меня зовут так. А для тебя, Сокол, я и вовсе связной Ирис. Как цветок. Проходи и садись. Она неспешно шествует, покачивая бедрами, к небольшому круглому столику, на котором обнаруживается чайник и две чашки. Целая свора голодных, больных мыслей сталкиваются оскаленными пастями в голове Дилюка, но он отбрасывает их и приближается. Поджигает заново несколько чадящих свечей. Мягко отводит изящную женскую руку и сам разливает им сладко пахнущий цветами напиток. — Всё тот же джентельмен, — глухой грудной смешок, и Лиза откидывается на спинку стула, закидывая ногу на ногу. Дилюк молча устраивается напротив, изучая и даже не скрывая этого. Зеленые глаза все так же кокетливо прищурены, но теперь в них не найти живой искры. Холод, листвы, покрытой наледью. Горечь в привычной усмешке полных губ. Флирт все еще пропитывает Минчи — он в развороте плеч, в изящных покачиваниях ногой, в изгибах бровей и на кончиках ресниц. Но теперь всё это — отпечаток от отпечатка.. Роза, залитая смолой, пеплом и солью. Лиза, не стесняясь, рассматривает его в ответ, чуть склонив голову набок. Ее русые пряди, остриженные намного короче прежнего, так и норовят окутать лицо. — Что привело тебя ко мне? — нарушает тишину Пурпурная ведьма, будто с неохотой поддевая свою чашку с чаем и отпивая крохотный глоток. — Ищу следы Черного человека. Лиза чуть улыбается уголками губ, будто Дилюк рассказал неплохую, но пошловатую и не слишком умную шутку. — Здесь? — Лично видел его в пустыне Колоннад неделю назад, — в голос Дилюка врывается нотка раздражения. — Думал, этот ублюдок меня там и оставит. А вот что тебя привело сюда? Лиза реагирует мгновенно, непривычно ярко: резко наклоняется вперед, и воздух вокруг нее начинает ощутимо потрескивать. Запах озона наполняет ноздри. — Думаю, мы оба знаем, какое событие меня сюда привело, — в голосе слышны отголоски дальнего грома. — Но твой вопрос не в этом, дорогой, не так ли? Ты спрашиваешь, как я смею не искать того же, кого ищешь ты. Дилюк вынужден признаться себе: она поняла это даже раньше него самого. Только сейчас он ощущает внутри частички злости, горечи. Они всколыхнулись с его собственных шрамов, говоря не о Лизе, но о нем самом. — Да, и это несправедливо с моей стороны, — признаться в мимолетном потакании своему мраку оказывается легче, чем он ожидал. — Прости. Лиза сверлит его потемневшим взглядом, медленно выдыхает и снова откидывается назад, расслабляясь. — Ты стал мудрее с тех пор, что я тебя видела. И сдержаннее. Но впредь, милый, следи за тем, что говоришь. Ведь ты ничего не знал о ней. —Она была моим другом, — с горечью поправляет Дилюк. — …и ты все равно ничего о ней не знал, — не менее горько отзывается Лиза мягким голосом, улыбаясь коротко и потеряно. — Но знаю я, и еще знаю, что она бы не злилась на тебя сейчас. И я не буду. И порадуюсь, что ты жив и здоров. Ты один здесь? — Нет. Взгляд зеленых глаз еще немного теплеет. — Вот как. Здесь, — она делает небольшой пасс рукой, — есть люди, которых я подозревала в связях с Фатуи. В течение двух дней, — она подтягивает к себе тонкую записную книжку в коричневой коже, перо и быстро набрасывает там строки, — я скажу тебе, как выйти на Тура через них, если он правда тут. Могу помочь тебе еще чем-нибудь? Дилюк замирает, размышляя, пока Лиза медленно тянет чай из чашки. Он решил идти до конца, решить вопрос с Черным человеком. Но они не обязаны делать это с Кэйей вдвоем. Никто не сражается в одиночку. — Меня интересуют еще две вещи. — Я вся внимание. — Каэнрийская рунная магия. И способы быстро попасть из одного места в другое. — Интересные вопросы ты задаешь, дорогой Сокол, — Лиза прищуривается, опускает чашку, постукивая по ней ногтями. — И очень специфичные. Насчет первого — вряд ли на свете остается больше горстки людей, знающих о таком в каких-либо подробностях, кроме “это существовало”. Да и последних мало. И это, — она выделяет слово голосом, — не моя специфика. Я могла бы найти тех, чья — но это займёт не одну неделю. А может, и не один месяц. Едва ли тебя это устроит. Дилюк кивает. Не устроит. Он доверяет Кэйе по части его знаний. Неплохо было бы подстраховаться, но нет — значит, нет. Он и не ожидал многого. — Что касается пункта два, — Лиза чуть покачивает ногой, — он звучит не слишком определённо. Насколько быстро? Откуда? Куда? — Когда станет известно, где Тур, к нему нагрянут гости. Из гостей нужно будет уйти так, чтобы не нагнали. И попасть обратно в Мондштадт, — Дилюк сам немного удивляется тому, как спокойно звучит. — Двигаться, как сюда из Монда, несколько недель — слишком большой риск. По разным причинам. — Способы двигаться быстрей лошадей, лодок, механизмов и прочих привычных вещей — рискованны тоже, — усмехается Минчи. — Например, путь можно проложить по воздуху, через Бездну или попытаться воспользоваться энергией древних телепортов. Описать потенциальные сложности? — Не поверишь, в Бездне был буквально накануне. Можешь опустить подробности. Маленькая ядовитая часть Дилюка злорадствует, видя, как Пурпурная ведьма изучает его взглядом, пытаясь найти признаки шутки и не находя. В итоге Лиза громко и раздраженно вздыхает — ее лицо от этого обретает чуть большее подобие живости — и снова принимается делать пометки в своем аккуратном ежедневнике. — Исходить придется из места бегства. Вариант Бездны или телепорта более вероятен. Воздушного путешествия — менее, — сухо сообщает она, будто начитывая лекцию студенту. — Ничего не обещаю, но подумаю. Что-то еще? Луна с неба? Способы стать архонтом? — Нет, спасибо, — Дилюк смягчает голос. — Этим ты очень поможешь. — Не стоит лишних слов, дорогой. Лиза кивает, встает с чашкой в руках — и вдруг замирает, будто в растерянности не понимая, куда ее деть — и куда деть себя. Старые шрамы тянет, сердце ноет, и на секунду Дилюку до дрожи в пальцах хочется обнять гордую ведьму. Хоть он и знает, что та не позволила бы. — Могу ли что-то сделать для тебя я? — его всё-таки импульсом сдергивает с кресла, нетронутая порция чая остается позади, он сам — перед сложным, напряженным взглядом лиственных глаз. — Можешь. Доведи дело до конца, — холодно и будто в пустоту произносит Лиза. — Я знала Джинн близко, как никто, и все же не знаю, простила бы она меня за вот такую просьбу. Надеюсь, что да. И я надеюсь. — Ты продолжишь быть в Организации? — вместо обещаний, лишних слов и ответов он задаёт вопрос. — Тебе нравится здесь? Он бы спросил еще многое: как она вообще сюда попала, что успела пережить с момента ухода из Монда, хочет ли когда-нибудь вернуться обратно. Хочет ли все забыть. Нуждается ли в поддержке, помощи, почему не Академия, почему одна. Ведьмы обычно не любят лишние вопросы. Может, ему и этот задавать не следовало. — Тебе нравилось погибать в Снежной? — Лиза усмехается, скрестив руки на груди. — Но ведь то было единственное место, где получалось дышать. Вот и я… смогу выйти из пузыря с воздухом, только заново выучившись плавать. Ты ничего не знаешь, Дилюк, правда. Ни моих общений, ни ее слез, ни пепла по ветру. Иди своей дорогой, может, нам суждено еще встретиться, а может, нет. Постарайся выжить. Она была бы рада. — Постараюсь, — в этот раз обещание всё-таки натекает на губы ядовитым соком. — Береги себя. — Жди весточки. До нее — не вздумай сюда приходить. И лезть одному в полымя. — Хорошо. Лиза молчит, явно дав понять, что разговор окончен, и Дилюк спешно следует к двери. Выплывает из пузыря, ведь он уже научился, и нельзя мешать делать это другому. *** — Выглядишь напряженным, — Кэйа не сдвигается с постели, когда Дилюк входит в залитую розовым светом заката комнатку. — Мне хватать сумку и тебя в охапку для пробежки по пустыне или пока обошлось? — Обошлось, — сил хватает только на короткий выдох. Когда он опускается на кровать, Кэйа тут же мягко обнимает его со спины. — Уже неплохо. Говорить пока не хочется. Радоваться, несмотря на возросший шанс поддержки — тоже, как ни странно. Выждать эти “пару дней”... Нет, выждать — это снова что-то про призраки прошлого, пахнущие солью капканы и теряющийся в дымке след. Им подарено два дня покоя, права просто быть. — Хочешь что-нибудь? — подслушивает его мысли Кэйа. — Побыть с тобой. И ванну. — Кадушку, хочешь сказать, — Кэйа глубокомысленно хмыкает. — Ее, ага. — Чем богаты, там и плещемся. Схожу за водой, вином, маслом и теми чудесными медовыми булочками вниз. Буду ухаживать за твоими волосами. Раздевайся пока, — позванивающий, прохладный поцелуй в висок, и Альберих кошкой выскальзывает за порог. Дилюк пару минут сидит, изучая собственные руки, затем — солнечные блики на неровной стене. Развязывает ленту, бросая ее на кровать, стягивает через голову рубаху, отправляя ее вслед за лентой. Кадку, где приходится смешно поджимать колени к груди, чтобы уместиться, он двигает ближе к окну. Хочется ловить порывы знойного, но живого ветра. Положив мыло и полотенце на табурет рядом, он спускает штаны, белье, усаживается на край кадушки, что-то тихо себе под нос насвистывая. Интересно, долго ли Лиза в Листе Лотоса. Сидит ли она так же вечерами, ловя закатные лучи, промывая русые волосы от песка. Что читает, как ужинает. В той части Листа, где столуются путники, он не видел ее ни разу. Затворница? Как и они? Кэйа сначала приносит целый сверток снеди, сгрузив его также на несчастный табурет. Рядом встают две пыльные бутылки, блюдо инжира, несколько склянок. Темное стекло, пыльные грани — кажется, масла. Сбегает вниз, возвращается уже с солидными двумя ведрами воды. Дилюк помогает залить оба в кадушку, наполненную таким образом на треть, нетерпеливый Альберих тут же морозит сверху глыбу, вторую, третью, те плавают, как в бокале, переливаясь искрами. Подумав, Дилюк лезет в воду для начала прямо так. Холод обжигает кожу иголками, икры сводит легкой судорогой, мышцы сокращаются. Сжав волосы на затылке, он макает себя по макушку дважды, тихо крякнув от удовольствия. Только после этого откидывается на локтях назад, насколько может, и потихоньку начинает прогревать воду. Глаз бога весело искрит на полу. Кэйа громко фыркает: — Я что-то резко вспомнил Эолу. Хотя она еще хлеще. Понабрался в банях Снежной? — Пожалуй. Теперь для контраста надо прогреть воду очень сильно. — Совиный суп. — Из семи залуп. Кэйа совершенно неизящно хрюкает от смеха, опускаясь на пол рядом и звонко откупоривая бутылку. — За наши успехи в кулинарии. — И все прочие. Ты не додумался принести мне сок? — Обижаешь. Держи. От воды потихоньку начинает идти пар, и прохладный от чужого крио стакан в руке ощущается чистым благословением. — Итак, каков наш план на ближайшие дни? — заговаривает Кэйа, придирчиво морщась после вина. — Мда, не Рассвет, конечно. — Ничто не Рассвет, кроме Рассвета, — назидательно сообщает ему Дилюк, блаженно жмурясь. Тело благодарно размякает в комфортной среде. Пот щекотливо струится по вискам. — Пару дней надо выждать. Нам помогут. — За успешные переговоры, — Кэйа салютует стаканом вновь, осушая стакан уже до дна. — Жаль, нельзя вылезти осмотреться. В таких крохотных поселениях всё на ладони. Дилюк молча кивает, потягивая сок и глядя вверх. Как же они оба отвыкли от спокойного существования. Путь Дилюка и вовсе вывернулся сломанным рыбьим хребтом после бегства с родины. Годы мести. Возвращение, где он даже не успел пожить спокойно. Почти сразу — война, затем новый нырок в отчаянное путешествие, состоящее из боев и покушений. Интересно, как сложится дальше. А еще смешно, что даже за такой короткий период в Монде он успел обзавестись амплуа Полуночного героя. И смешно, что ему суждено умереть. Некто в черной маске орудует в Монде исключительно при наличии в регионе Рагнвиндра. Очень липовая тайна. — Наверное, ты устаешь прятаться, — бросает он взгляд на Кэйю, вольготно разбросавшего по полу ноги и хищно кусающего медовую сдобу. — Имею в виду, ты любишь общаться, болтаться по тавернам, разведывать слухи. Сидеть взаперти в комнате не для тебя. — Не хватает не так сильно, как можно было бы ожидать, — Альберих жмет плечом, доливая себе еще рубиновой жидкости. — Дело контраста, полагаю? У нас с тобой не так много времени скучать было. Все подохнуть пытаемся. — Сомнительное хобби. — Кстати, о хобби, — Кэйа вдруг щелкает пальцами и вскакивает с места. — У меня для тебя кое-что есть. Он вкладывает в ладонь Дилюку в ответ на просительный жест початую бутыль сока, ужом лезет куда-то под кровать и выныривает с коробкой в руках. Выглядит до смешного взволнованным. — И на десятую долю не такие дорогие, как ваш фамильный набор. Но знаешь… это было какое-то наваждение. Дилюк удивленно моргает. Тянет было пальцы, тут же меняет курс на полотенце, чтобы не повредить дерево влагой. Сложенная доска с черно-белыми клетками ложится на открытые ладони ощутимо, приятно. В груди зреет улыбка. — Кэйа, ну и когда ты успел?… — Полезно бывает поболтать с лекарем, — Кэйа сияет довольством. — Ну же, открывай. Хочу, чтобы ты увидел фигурки. Дилюк нетерпеливо откидывает маленькую медную задвижку. Перебирает фигуры одну за другой. Сначала ему кажется, что они обычные, даже грубоватые по линиям — еще бы, сколько у мастера было времени? Неделя? Но в ладьях угадывается боковая башенка Доли ангелов, слоны подозрительно близки по форме к фирменному знаку таверны, даже можно увидеть две пары крыльев, а фигуры ферзя и короля облюбовали маленькие, едва выпуклые грозди. Бывают такие вещи, которые просто приятно держать в руках. Которые одним своим видом делают уютно. Мгновенно влюбляют, несмотря на несовершенства или простоту. — Просто… увидел внизу игроков и вспомнил, — поясняет Кэйа, крепко сплетя пальцы между собой и подрагивая улыбкой. — Я потом подарю получше, — Не подаришь. Лучше быть не может, — фыркает Дилюк, качая головой и поднимая взгляд. — Ты специально выбрал момент, когда я весь мокрый, чтобы я тебя в объятьях задушить не смог? — Я любезно наклонюсь к тебе даже сейчас, так и быть… Селестия, прекрати, реально задушишь! Силищи как у каменного голема! Вот что отпуск после Бездны делает! Дилюк слегка ослабляет хватку, но руки убирать отказывается, уткнувшись носом в Кэйину вкусно пахнущую ключицу. — Я рад, что понравилось, — голос Кэйи падает в интимный шепот. — Не все тебе меня баловать. А теперь давай уберем их, а ты подставляй свою тыковку. Сейчас как промоем твои кудри. Дилюк подставляет, Дилюк все позволяет — в том числе себе. Получить заботу. Зажмуриться, окунуться в ощущения. Ласковые пальцы сначала как следует смачивают волосы, окуная их в воду раз за разом, и короткие всплески такие же серебристые, как Кэйин голос. Затем приходит запах мыла — сладкого, аромат миндаля и фруктов. Кэйа перебирает прядь за прядью, вдумчиво, будто взялся составить карту. Будто она ему нужна. Прикосновения ногтями к коже головы вызывают волны тепла, и те захлестывают девятым валом до сердца. Мягко поскрести, размять основаниями ладони виски, дойти до шеи, будто между делом приласкав и ту кончиками пальцев — Дилюк не удивится, что у Кэйи был список пунктов, способных довести его до полного поражения. До мягкости и слабости в животе, мурашек по позвоночнику. Напряжение и усталость стекают с Дилюка вместе с мыльной пеной. Хочется понежиться, покапризничать, и он позволяет голове быть тяжелой, ложиться всем весом в узкие ловкие ладони, клониться к теплой коже. — Ленивый рыжий котяра, — щекочет Кэйа своим шепотом за ухом, промывая пряди раз за разом и распутывая узелки пальцами. — Мяу, — сообщает доверительно Дилюк, жмурясь и подставляясь под новые поглаживания под тихий смех. — Не понимаю кошачий. Прохладные губы касаются кончика носа, запечатывая легкий поцелуй. — Как на каэнрийском «кот»? — Почти так же. Неинтересно. — Как на каэнрийском «хочу тебя поцеловать»? — Дилюк открывает глаза. Кэйа близко-близко, мягкий, как сливочное облако. — Tha mi airson… — шелковистый шепот так близко, его можно поймать, вдохнуть, — do phògadh… Последнее слово Дилюк всё-таки ловит на язык, жадно сгребая Альбериха за затылок. Он упивается сладостью, гладит абрикосовую гладкость кожи, ловит жадный, взволнованный выдох. — Этот язык из твоих уст звучит так, что даже ледяная статуя воспылала бы, — признается он, нехотя отрываясь и разглядывая расширенный, обсидианово-черный зрачок напротив. — А я не статуя. Он встает так резко, что за его движением часть воды выплескивается на пол, порывисто вылезает из кадушки. Кэйа сдавленно смеется, прикрывая рот ладонью. Сквозь бронзу кожи пробивается легкий румянец. — Правда? А красив как произведение искусства, — улыбается он, тут же вытянув руку и рисуя кончиками пальцев узоры по груди, заставляя Дилюка задохнуться и пойти мурашками. — Точеный, сильный, гибкий… — Кэйа делает пару шагов вперед, оказывается нос к носу. Его касания порхают по лопаткам, чертят линии сердца по груди, по подвздошным мышцам. Ладонь ложится на полувставший член, который охотно подается на ласку. Вокруг всё тонет во влажной дымке: пиро неосознанно реагирует на настроение хозяина, испаряя влагу с кожи. Лишние мысли испаряются следом. — Возбужденный, — подсказывает Дилюк, жадно сгребая к себе Кэйю за талию, прикусывая острую ключицу мягко-мягко. — Жаждущий тебя. Чистый, опять таки, — вдруг смеется он, снова вспомнив их несуразную суету в пустыне. — Оба чистые, замечу, — Кэйа усмехается, но его дыхание учащено, и он обводит языком губы раз за разом. — Оба, — соглашается Дилюк, утыкаясь носом ему в плечо и заныривая пальцами к пояснице, под рубашку. Медленно, неспешно, нежно. Хочется промять подушечками каждую мышцу, каждую косточку, каждый желобок. Разогреть так, чтобы Кэйа превратился в мягкую голубую глину в его руках. Они кружат по комнате, как в вальсе, только вместо музыки их объединяют неспешные глубокие поцелуи, вместо выверенных академичных шагов — бедро в бедро, притереться, дразнить. Кэйа так нежно исследует губами его шею, так отчаянно подается под прикосновения, так дразняще ласкает ладонью. Влажные следы ног на полу выдают их, коварные, вытемняя узор движения. На очередном повороте Дилюк падает спиной на кровать, увлекая за собой и Кэйю. Нехитрое ложе страдаючи скрипит. — Что за маневр, капитан, — мурчит Кэйа, пламенея и взглядом, и щеками. Его тонкая рубашка вообще не прячет проступающие под тканью заострившиеся соски, и Дилюк вместо ответа сползает чуть ниже и мягко ловит их очертания, прижимаясь влажными губами и вызывая глухой стон. — Маневр по смене местности, — с удовольствием поясняет он, помогая Альбериху стянуть наконец лишний предмет одежды. — Алтарь — это чудесно, но я хотел бы попробовать, знаешь, комфортный секс в кровати. — Вот это извращеннные предпочтения у вас, мастер Дилюк, — дурашливо округляет губы Кэйа. Его пальцы игриво поглаживают влажную головку, и от этого ощущения кружится голова. Как тут терпеть. Дилюк терпеть и не собирается, честно говоря. Вместо этого он ловит другую руку Кэйи, нежно облизывает пальцы, провокативно глядя в горящий адреналином синий глаз. Сдвигается чуть выше, обхватывает Кэйину талию ногами, притирается с несдержанным шипением к мягкому прохладному телу. Раскидывает бедра в стороны. Вводить в себя пальцы неудобно и немного больно. Слюна — отстой, решает Дилюк, прикрывая глаза и медленно дыша. Внутри жжется, а давление пока ощущается скорее неприятным. Зато Кэйа, судя по звукам, слегка задохнулся от зрелища. — Постой, — Кэйа задерживает свою руку, шокировано хлопая ресницами. — Ты же… Тебе… — Если так хочешь принести вазелин, поторопись, — Дилюк подается на чужие пальцы еще разок и нехотя отпускает их. — Потому что я не хочу ждать. Приятная пульсация внизу живота зовёт. Пока Кэйа медленно поднимается с постели, не отводя глаз, Дилюк обхватывает свой член рукой и с наслаждением двигает рукой вверх-вниз, бесстыже отвечая на взгляд своим. — Во имя Селестии. Нельзя же быть таким горячим, — Альберих с совершенно поплывшим взглядом пятится, запинается о полотенце, взмахнув руками, приседает и роется в вещах, глядя, как на какое-то чудище. Чудищем себя Дилюк и чувствует. Жадным и ненасытным. Остаточный аромат мыла в воздухе, легкие касания порывов ветра из окна, касающиеся обнаженных бедер, мягкий шорох чистых простынь и одеял под спиной — всё это складывается в правильную, заманчивую картину. И этот олений взгляд растерявшегося смущенного Кэйи. Скорей бы этот глупый настороженный зверек вернулся к нему, наполнил собой. Член дергается в руке понимающе. Кэйа наконец перестает копошиться и вышагивает к кровати, прищурив глаз. — Любуешься? — невозмутимо интересуется Дилюк, чуть замедляя свои движения рукой. Всё-таки он хочет кончить под Кэйей, а не так. — Еще как, — хриплый шепот в ответ. — Твоя молочная кожа на этих простынях… У тебя волосы — как хвост кометы. Умереть, задушенным твоими сочными рельефными бедрами — лучшее, что может произойти. А если еще и с этим сочащимся членом во рту… Этот переход с поэзии на пошлости заставляет Дилюка еще более нетерпеливо вскинуть бедра. В ушах слегка шумит. Ах, эта песнь циркулирующей крови. Море-море. — Иди уже ко мне, Альберих, — рокочет он. — И разденься наконец. Я тоже хочу любоваться… Кэйа, послушный, как завороженный ягненок, медленно кивает, спуская вниз штаны, тут же их перешагнув. — Как тебе отказать, такому будоражащему, — еле слышно шепчет он, приземляясь на кровать коленями и наконец оказываясь рядом. Солнце бьет из-за его спины, слепя и играя на темных прядях. — Нет, — он тут же ловит жадные загребущие руки Дилюка. — Сегодня я хочу окунуться в тебя. Не так, как было в пустыне. Распробовать… Одновременно с последним словом он закидывает одну ногу Дилюка к себе на плечо и так сладко проводит языком по внутренней стороне бедра, что тело мучительно подбрасывает от остроты ощущений. — Во имя Селестии, — стонет Дилюк, с трудом сдерживаясь, чтобы не перекатить Кэйю и не начать трахать… ну, хотя бы его бедра. — Не затягивай… дегустацию… — Ну как же… — вот теперь пришедший в себя наглец медовым голосом нараспев шепчет прямо в кожу. Он — лёд, всегда лёд, но его поцелуями можно поджигать. Мягкие касания под коленом, чуть выше бедренной косточки, горячий выдох прямо в дорожку лобковых волос. — Как профессионал виноделия может советовать такое… Прежде чем лихорадочно ерзающий по постели Дилюк успевает возмутиться, его член накрывают мягкие губы. Кэйа насаживается быстрыми, ритмичными движениями, лишь изредка замедляясь и поигрывая своим коварным языком. Дилюк трогает его щеку — Кэйа, не выпуская член изо рта, смотрит на него своим потемневшим глазом. Ах, что за вид. — Мне очень хорошо, но… Мне каждый раз придется выпрашивать, чтобы ты в меня вошел? — нетерпеливо потягивает его Дилюк за волосы, постанывая. Тот лишь шало улыбается, не торопясь ни отвечать, ни переставать сосать. Он делает это почти бесшумно, и только редкие слабые гортанные звуки обжигают барабанные перепонки. — Кэйа. Ну же… Тот пропускает член глубоко в горло, задерживая дыхание. Давление заставляет Дилюка задохнуться, вжаться пахом в чужое лицо. — Засранец… Короткий взгляд из-под ресниц, Кэйа медленно выпускает член изо рта, напоследок хорошенько облизав. — Люблю, когда ты ругаешься. Большой вопрос, можно ли сказать, что Кэйа входит в Дилюка. Скорее, Дилюк сам насаживается на наконец-то любезно упёртый в него влажный от смазки член. Сперва это больно, снова больно, как и в пустыне. Может, он еще не слишком привык, может, так всегда. Откуда ему знать? Он знает, что Кэйа медленно стекает ниже, упирается обеими руками ему в плечи. Толкается плавно, тягуче, кофейный ликер по молоку. — Ты выглядишь прекрасно подо мной, — хищная улыбка, опасная рыбка в мутной воде. — А ты — надо мной, — хриплый стон накипает, срывается. Его приносит нарастающее тепло, щемящее давление, пускающее мурашки по телу с каждым движением. Боль умирает. Из неё рождается истома. Больше не хочется спешить. Хочется медленно покачиваться навстречу Кэйе. Изучать, какой он. Как сладко жмурится от особо глубоких толчков. Как стискивает плечи всё сильней. Как то склоняется во влажных, липких поцелуях, то ускоряется, откидываясь чуть назад и прикрывая веко. Как ловит мимолетные касания, впитывая губкой. Исследовать приходится и себя. В новинку понимать, что если плотней сжать бедра, ощущения ярче. Что можно выгнуться под Кэйей посильней, и острые вспышки изнутри становятся ослепительны. Что член достаточно просто сжать рукой, и втираться в поджарый смуглый пресс, и это сведет с ума, доведет до хриплых вскриков… В последний момент Дилюк всё же делает несколько яростных движений по стволу, размазывая семя, громко и горячо выдыхая Кэйе в плечо. Тело пробивает, вытягивает — рушит на постель обмякшим и влажным от пота. Кэйа тут же выходит, садясь на пятки, не менее пылко доводя уже себя. Дилюк перекатывается на его бедро щекой, целует тонкую кожу. Ловит белесые капли, чуть не ловя еще один пик от того, какое у Кэйи делается потрясающее лицо. Отпечатать на сетчатке… И вот они лежат бок о бок, сдавленно дыша. Комната будто кружится во влажном тумане их послевкусия. Тело Дилюка приятно гудит — пульсирующая кровь, насытившееся сердце. — Выглядишь живей обычного, — констатирует он, уронив голову набок и всмотревшись в полуприкрытый глаз и влажные губы. — Угу, — лаконично выдает Кэйа, улыбаясь и довольно жмурясь. Возле его уголков глаз собираются морщинки. — И что, даже болтать можешь? — Угу. — И не засыпаешь ту же секунду? — Я сейчас тебя ударю, — грозится Альберих. И вместо этого придвигается ближе. Его усталый, но спокойный на редкость вид, равномерное тихое дыхание... Не задумываясь, Дилюк укладывается на смуглое плечо, закидывает на чужие длинные конечности собственную ногу. Кэйа тихо ворчит, но вместо сопротивления лишь устраивает его на себе поудобней. Его ладонь ложится на затылок, вороша влажные волосы, и что-то внутри встает точно на своё место. Волоски на коже — дыбом, и Дилюк торопливо обнимает своего мучителя покрепче. — О чём думаешь? — холодком обдает шепот ухо. Дилюк молча прикусывает губу, размышляя. — О том, что я всё-таки переживал за то, получится ли у нас. И теперь, когда всё в порядке, я чувствую какой-то запоздалый страх. Такое, знаешь, «а вдруг бы нет». — Ммм? Это как когда удачно пережил сложный бой, но потом в голове роем мысли — «бездна, а ведь вот в тот момент он чуть меня пополам не рассек»? — тихо выдыхает Кэйа. — Да, — соглашается Дилюк, закрывая глаза и тесней втираясь щекой в мягкую кожу. — До этого не было страшно, а вот сейчас… Как подумаешь. По спине бегут мурашки. Цельного образа “вот если” не возникает, но на уровне ощущений внутри открывается тёмная донь колодца. — К счастью, мы с тобой думаем вразнобой, — усмехается Альберих, успокаивающе приглаживая пряди на макушке и тут же ласково целуя туда же. — Так что в том, что сейчас не думаю я — заслуга исключительно твоя. Очень… большая заслуга. А сейчас можешь и попсиховать напоследок. Я рядом, знаешь ли… Дилюк молча целует всё еще влажную от пота ключицу, нежась в объятьях. Запоздалый страх отступает под натиском морозной нежности. Всё ощущается правильным.