Войди в меня

       Фиолетовый свет — мягкий и теплый, как глаза его горячо любимого господина — рассредоточился по всему периметру теплицы, за которой ухаживал длинноволосый, перманентно травмированный на голову человек по имени Иван Гончаров. В его теплице культивировались и росли помидоры всех сортов, форм и видов. Пригретые ультрафиолетом, они получали тщательный уход, качественные удобрения и свежую проточную воду в строго необходимом количестве, отчего росли крепкими, сочными и яркими.        В этой жизни Ваня любил всего две вещи: своего достопочтенного господина Достоевского и выращивать овощные культуры. Стоит ли говорить о том, насколько он был счастлив сейчас, воодушевлённо поливая грядки и свободно представляя в голове обнаженное тело Федора, покрытое азотосодержащими удобрениями? О, нет, то, что теплилось в его душе сейчас, едва ли можно было назвать обыкновенным и блеклым словом “счастье”. Иван был в самом настоящем раю. Пленительно сладком, до безумия желанном и бесконечно прекрасном раю.        Однако во всей этой идиллии был, пусть и всего один, но весьма существенный недостаток: Александр Пушкин. С тех пор, как их организация обосновалась на омской сортировочной станции для доработки гениального плана Достоевского по уничтожению мира, он только и делал, что ныл и жаловался, мол, питаться одними помидорами он не сможет. Господин тогда сказал: “Ваня, делай с ним, что хочешь, но чтобы этот хуй жрал помидоры и не выебывался. Мне работать надо”. Вот прямо так и сказал. Гончаров запомнил каждое слово, интонацию, с которой эти самые слова были произнесены, расстановку пауз между фразами и общую глубину тихого приятного голоса.        Ах, как же изысканно выражался его дорогой господин!        Будучи человеком инициативным и исполнительным, Иван тотчас выработал план по решению поставленной перед ним задачи. Пусть он и не был гением, как тот, на кого он всячески равнялся, но как будто для того, чтобы уложить свинью, докторская степень и не нужна. С этой мыслью Гончаров отправил Пушкину одно содержательное сообщение, с помощью которого, согласно его задумке, он собирался заманить Александра в ловушку для дальнейшей профилактической беседы о пользе наличия плодов семейства бахчевых в рационе. Как и ожидалось, помешанный на еде Пушкин предложением отведать пельменей соблазнился настолько, что даже не подумал о возможном подвохе.        А он был.        Стоило только Александру зайти в подвал, где, по последним полученным данным, его дожидалась тарелка сочных свежесваренных пельменей “Равиоли”, как дверь за ним захлопнулась, а его самого огрели сзади чем-то хлипким и тяжелым. Было не до конца понятно, что конкретно треснуло с таким надрывом: предмет, разбившийся о его спину, или собственный позвоночник, ведь сознание в этой связи Пушкин спешно утратил. Из тени, подобно самому конченому психопату, заговорщически ухмылялся Гончаров, смиренно замерший в предвкушении. Он ведь даже и подумать не мог, что события по его плану будут проходить настолько гладко. Такими темпами и до похвалы от господина недалеко! Впрочем, пофантазировать об этом время у него еще будет, а пока нужно закончить кое-какие подготовительные мероприятия.        Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Александр наконец удосужился открыть глаза. Иван был слишком поглощен мыслями о Федоре, чтобы следить за временем, а после множественной эякуляции от этих самых мыслей, кажется, даже немного задремал. Посему, заслышав сдавленное мычание и звонкий лязг цепей, рассердился даже сильнее, чем планировал изначально. Подскочив с табурета, он приблизился к Александру, чье сознание возвращалось в тело нарочито медленно, и крепко схватился прохладными длинными пальцами за пухлые розовые щеки. Пушкин от такого обращения демонстративно поморщился и замычал громче, за что словил довольно крепкую пощечину.        В уголках его глаз заблестели слезы. Он наконец начал отдаленно воспринимать происходящее, и оно его откровенно пугало. Его толстые руки были намертво обмотаны ржавой цепью и прикованы к одному из крюков под потолком, которые, за каким-то хреном, развесил по всем помещениям сортировочной станции Гоголь. Но это, пожалуй, было не самым страшным обстоятельством в его положении. И даже не тот факт, что его одежда за время, пока он был без сознания, куда-то запропастилась, и не то, что от подвальной сырости он мог простудиться, а из лекарств у них в распоряжении имелась только шуйская водка, вызывало в нем едкий животный страх с характерными желудочными спазмами, нет… хуже всего было то, что его рот, вместо кляпа, был заткнут омерзительно сочащимся розоватыми соками помидором.        Блять, Александр терпеть не мог помидоры!        Из его глотки против воли вылез громкий отчаянный крик, плавно переходящий в скулёж, напоминающий звуки побитой собаки. Инстинктивно сдавленный зубами помидор разразился новой порцией омерзительных соков, в связи с чем Пушкин едва сумел сдержать рвотный позыв. Сейчас он был как никогда рад, что в последние сутки его желудок пустовал. Неизвестно, что сделал бы с ним Гончаров, запачкай он пол его подвала своей рвотой.        Иван, видя, что дело принимает нехороший оборот, с разочарованным вздохом достал изо рта Александра помидор и брезгливо отбросил в сторону. Он внимательно следил за тем, как по вконец раскрасневшимся щекам крупными дорожками катились слезы, и от этого вида его член стремительно поднялся, а сам Гончаров — опять разозлился.        Так ведь нельзя. Его член должен стоять только на слезы господина!        — Стой! — видя, как стремительно меняется настроение Ивана, дрожащим голосом протянул Пушкин. — Ваня. Ванечка. Пожалуйста, я буду есть помидоры! Только отпусти меня, прошу!        Иван смотрел старательно подавляющему приступ истерики Пушкину прямо в душу, и взгляд этот — холодный, мрачный и безумный — не сулил ничего хорошего. Только сейчас Саша заметил за его спиной целый стенд с предметами для БДСМ практик, которые за каким-то хреном расставил по всем помещениям сортировочной станции Гоголь. Сдерживать панику стало практически невозможно.        Оторвавшись от пристального разглядывания дрожащих ресниц и столь взволновавших его сердце слёз, Иван отступил на несколько шагов назад и практически полностью растворился в тени. Он внимательно изучал услужливо предоставленный Николаем для общественного использования арсенал всевозможных эротических приспособлений, прикидывая в голове возможные перспективы дальнейшего развития событий, и решил ограничиться обычной плетью в этот раз. Всё-таки, глупо было отрицать, что тучный и крикливый Александр не слишком привлекал Ивана в сексуальном плане. Ему по душе были тихие, болезненно худые мужчины с черными волосами и фиолетовыми глазами. И даже проливаемые Пушкиным слёзы не могли сгладить это обстоятельство.        Сняв черную кожаную плеть с подставки, Иван еще немного помедлил, понимая, как это сказывается на психологическом состоянии его жертвы, и самодовольно ухмыльнулся. Пушкин думал, что у него вот-вот остановится сердце. Тревожное ожидание травило душу, подобно эпоксидной смоле, растекалось по коже колючим жаром и сдавливало горло тисками.        Несмотря на звенящую тишину, прерываемую лишь тяжелым рваным дыханием Александра, откровенно боявшегося даже шевелиться лишний раз, никто из них не расслышал шум приближающихся шагов.        — Ваня, ты тут? — приглушенно раздался со стороны ведущей наверх из подвала лестницы голос Достоевского.        Гончаров мгновенно обернулся, а его лицо исказила широкая, слегка безумная улыбка. Отозвавшись учтивым приветствием, он замер в восторженном ожидании, сжав в руке плеть до побеления пальцев. Приятные эмоции забились в груди, подобно пойманной в спичечный коробок мухе, и даже Пушкин, казалось, впервые был рад внезапному визиту начальства.        — Я… — начал было Фёдор, но запнулся на полуслове, увидев своих подчиненных в весьма двусмысленном положении.        — Фёдор, ну хоть Вы ему скажите! — отчаянно забился в цепях Пушкин. По его телу горячей волной разлилась робкая надежда на спасение, ведь Достоевский, по его мнению, крохотными зачатками здравого смысла обладал, в отличие от его пришибленного коллеги.        — Что сказать? — недоуменно поинтересовался Фёдор, то ли действительно не понимая, что от него хотел подопечный, то ли искусно притворяясь.        Надежда сменилась липким морозным ужасом, болезненно сковавшим позвоночник, а взгляд Пушкина окончательно потух. Достоевский замер в углу, что-то старательно обдумывая, а Иван от радости обомлел настолько, что с его рта начала капать слюна.        — Желаете присоединиться к нам, господин? — с щемящим трепетом спросил Иван, чьи руки уже вовсю дрожали от напряжения.        — Думаю, нет. Я был с Гоголем, — буднично бросил Фёдор, прекрасно зная, что это всё объясняет.        “Это всё объясняет”, — пронеслось в голове Ивана, из-за чего взгляд его немного поник. Впрочем, Гончаров, как бы ни старался, не мог грустить в принципе, а уж в компании господина всеобъемлющая радость заполняла каждую клеточку его тела, вытесняя собой все прочие чувства.        — А можно вас снять? — несколько секунд спустя с серьёзным видом уточнил Федор, а затем, подумав, добавил: — На камеру, я имею в виду.        — Конечно! — Иван удовлетворенно кивнул. — Мы как раз только начали.        Взяв с полки старую советскую видеокамеру, Достоевский уселся на табурет в позе бывалого порно режиссера. Интерфейс оказался ему не знаком, так что отладка оборудования заняла какое-то время.        — Блять, на что я жмал? — удивился Фёдор сперва, но довольно скоро разобрался в принципах работы замысловатого устройства и замолк.        Иван тем временем окончательно вошел во вкус. Даже тот факт, что Александр в качестве сексуального объекта его совершенно не привлекал, перестал иметь значение, ведь на кону стояло качество досуга его господина. От мысли о том, что Фёдор когда-нибудь, возможно, будет пересматривать эту запись, Гончаров случайно кончил себе на живот.        Пушкин истошно завопил, когда кожу его пухлых бедер опалил первый удар, и сильно дернулся в цепях, из-за чего на предплечьях остались кровоточащие ссадины. Вскоре вся его спина оказалась усыпана горящими алыми полосами, а звонкий голос сорвался, и получалось издавать лишь приглушенные гортанные хрипы. Иван очень, очень хотел, чтобы его господин остался доволен, поэтому старался изо всех сил, и даже сверх того.        Напоследок засунув в анус Александра помидорку и спустив на истерзанную поясницу, Иван поднял воодушевленный, полный радости взгляд на выглядящего довольно отстранённо, учитывая обстоятельства, Достоевского и мягко улыбнулся.        — Вы хотели что-то ещё, мой господин? — учтиво поинтересовался Иван, восстанавливая сбитое дыхание.        Задумавшись на мгновение, Фёдор отложил камеру и поднялся с табурета, разминая затекшую спину.        — Да, хотел, — немного растерянно отозвался он, и впрямь чуть не забыв, зачем спустился в подвал к подопечному. — Я за дверью приходил. План готов, так что мы собираемся.        Гончаров тотчас напрягся. Следя полным ужаса взглядом за тем, как его господин осматривал помещение в поисках интересующего его предмета, он с каждой секундой все явственнее ощущал холодные пальцы всепоглощающей тревоги на своем горле.        — Ваня, где дверь? — строго спросил Фёдор, претерпев неудачу в самостоятельных поисках.        Напрягшись еще сильнее, Гончаров перевел удивлённый взгляд на длинные острые щепки, местами покрытые болотно-зелёной облупившейся краской. Щепки, в которые превратилась, предположительно, та самая дверь, о которой и спрашивал его господин, когда Иван переебал ею хребет Пушкина в воспитательных целях.        — Какая дверь? — зачем-то растерянно уточнил он.        — Ну дверь! Вот тут с краешку стояла, хорошая такая, фактурная дверь. Зеленая. Где она?        И тут Ваня понял, что всё.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ…