Войди в меня

       Болотно-зеленые облезлые стены туалета беспристрастно наблюдали за склонившимся над страшным пожелтевшим унитазом Сигмой, который на протяжении вот уже пятнадцати минут старательно выблевывал собственный желудок и корчился в муках. Симптомы отравления средней степени тяжести настигли его этим утром, заставив едва успевшего открыть глаза юношу скривиться от резкой боли в животе, спазмов, пронизывающих все его тело, и приступа тошноты. Одно радовало — до туалета он все же добежал, а это значит, что отвлекать Ивана от работ в тоннеле на уборку не придется. Сигме бы этого очень не хотелось. Говоря по правде, ему и жить-то не особо хотелось, тем более сейчас, когда от непрекращающейся рвоты тело буквально выворачивало наизнанку.        — Вот, выпей, — сзади аккуратно присел Николай и протянул Сигме стакан с какой-то жидкостью. Его подвал находился прямо напротив, так что он, заслышав звуки приближающейся кончины его коллеги, тотчас поспешил на помощь.        Нежно погладив парня по голове, Гоголь аккуратно собрал растрепавшиеся еще с ночи волосы и завязал их в хвостик канцелярской резинкой. Его руки опустились на подрагивающие от напряжения плечи и ласково прошлись вдоль линии позвоночника. Николай старался шептать приободряющие слова и отвлекающие внимание фразы, но ему такое давалось плохо, да и сам Сигма в довольно грубой форме велел ему заткнуться. Впрочем, не отстранялся, что уже радовало.        — Как… — ощутив небольшое улучшение, Сигма хотел задать вопрос, но его снова вырвало желудочным соком. — Как там Федор?        — О, он в порядке, — Николай усмехнулся и мягко поцеловал парня в затылок, — он ведь не ел торт.        Сигма приглушенно закашлялся. Горло саднило от оказываемого на него давления, однако каждая попытка его прочистить сопровождалась новым приступом тошноты.        — А ты? — вытерев нос рукавом, спросил Сигма.        Гоголь подавился смешком.        — Ну что ты, меня таким не возьмешь! — он несильно сжал его ладони в своих руках и приблизился к раскрасневшемуся заплаканному лицу своим. — Тебе сейчас тоже полегчает, не волнуйся!        Сигма сглотнул и чуть не завалился набок, почувствовав головокружение, но Гоголь удержал его за руку. Рвотные позывы действительно прекратились, а дышать стало чуточку легче, но желудок по-прежнему сильно болел.        — Что было в стакане? — с легким волнением в голосе спросил он.        — Водка!        Переварив ответ Николая, Сигма все же упал. После чего робко сел, облокотившись на унитаз, и плотно прижал колени к груди, утыкаясь в них носом. Гоголь примостился напротив и продолжил одаривать мягкими прикосновениями напряженные руки и небрежно убранные разноцветные волосы, не забывая при этом ерзать на месте, всячески суетиться и нести какую-то чушь про дренажные системы и крыжовник.        Спустя минуту этого представления Сигма не выдержал и поднял голову: белки его глаз окрасились в бледно-розовый, а лопнувшие капилляры расползлись вокруг радужки притягательным волнующим узором. В этот миг Николаю показалось, что он забыл, как дышать.        Сигма выглядел просто изумительно.        — Мне уже лучше. Спасибо. Ты можешь идти, — парень демонстративно подобрался и вытер ладонями лицо.        Едва его хриплый приглушенный голос стих, Николай резко подпрыгнул и несколько раз покрутился на носках вокруг своей оси.        — О, Сигма-а, да это же просто замечательно! — оторвав несколько кусочков туалетной бумаги, Гоголь положил их Сигме на колени. — Тогда приводи себя в порядок и заходи ко мне, нужна твоя помощь!        Всхлипнув, Сигма поморщился, но в конечном счете решил использовать туалетную бумагу и высморкался в нее. Вставать и идти к раковине он не торопился, справедливо опасаясь нового приступа головокружения и тошноты.        — А с чем? — устало спросил он. Обычно такая постановка просьбы из уст Николая ввела бы его, как минимум, в ужас, а как максимум, вынудила в спешном порядке подыскивать себе новую работу. Но у Сигмы, кажется, полностью иссяк запас моральных сил, и он лишился возможности хоть о чем-то беспокоиться.        — Ничего серьезного, — отмахнулся Гоголь. — Надо кое-где зарегистрироваться, у меня не получается.        Бросив использованную бумагу в унитаз, Сигма вздохнул и спустил воду. Позывов к рвоте он больше не ощущал, и спазмы в животе окончательно успокоились.        — Пятнадцать минут, — сухо бросил он в спину уходящего вприпрыжку Николая и осторожно поднялся.        Ебаный пиздец.        Летящей походкой спустившись в свой подвал, Гоголь широко улыбнулся и сразу же направился к компьютерному столу, всячески игнорируя недовольное бормотание со стороны спального уголка. Ближе к центру помещения на штативе стояла камера, направленная на стоящую вдоль стены широкую кровать. Красная лампочка возле объектива периодически мигала, сигнализируя тем самым о ведущейся съемке.        С возмущениями Достоевского, привязанного к этой самой кровати и обделенного заслуженным вниманием, Николай решил разобраться позже, а пока, достав из кармана небольшой пластиковый пульт, установил мощность вставленного в анус Федора вибратора на среднее значение и вернулся к заполнению регистрационной формы под аккомпанемент звонких протяжных стонов. Ему не хотелось выглядеть в глазах Сигмы совсем уж идиотом, так что он решил вписать хоть какие-то данные в графы, однако с таким чарующим музыкальным сопровождением сделать это было сложно, если не невозможно в принципе.        Вместо уже привычных цепей, руки распластанного вдоль одеяла Достоевского были закованы в специальные наручники, плотно прилегающие к запястьям, а его рот оказался надежно заткнут кляпом, что, впрочем, не помогало ему стать хоть чуточку тише. Из-за длительной невозможности нормально сглотнуть по его подбородку небольшими вязкими каплями стекала слюна. На шее красовался тонкий кожаный ошейник с коротким декоративным металлическим поводком. Он был затянут достаточно сильно, чтобы частично ограничивать дыхание и оставлять на коже яркие красные следы, но не блокировал поступление кислорода полностью, отчего в глазах то и дело темнело, а пространство вокруг рассыпалось головокружительной мозаикой.        — Вот ведь! — прошипел Николай, в очередной раз вписавший свое имя не в то поле. — Феденька, а можно там потише?        Несмотря на бедственность своего положения, Достоевский гневно промычал что-то невнятное и звонко стукнул наручником о металлическое изголовье кровати. Глухо зарычав, Гоголь резко вскочил с табурета, почти что подлетел к кровати и, хватаясь за поводок, с силой потянул его на себя.        — Ох, ну что ты, неужели заскучал? — Николай рассмеялся прямо в раскрасневшееся сердитое лицо, быстро целуя покрытую слезами щеку. — Сейчас исправим!        Вновь достав из кармана пульт, Гоголь выкрутил мощность игрушки на максимум и прильнул губами к рвано вздымающейся груди, оставляя поверх молочной кожи влажные дорожки. Достоевский от контраста ощущений выгнулся до хруста в позвоночнике и закричал, сильно прикусывая заткнувший его рот резиновый шарик. Он отчаянно толкался бедрами вперед, желая получить хоть какую-то ласку, и дергал руки на себя, отчего впившиеся в запястья оковы оставляли неглубокие саднящие раны. От столь длительной приятной стимуляции ему хватило бы буквально пары касаний, чтобы достигнуть разрядки, но Николай решительно не собирался уступать, продолжая всячески мучить дрожащее тело под ним.        Сзади раздался скрип приоткрывшейся двери. Сигма появился на пороге ровно через пятнадцать минут, как и обещал.        — Блядь, — зависнув на середине лестницы от открывшейся взору картины, лаконично заключил он.        Снова бросая донельзя возмущенного этим фактом Достоевского страдать в одиночестве, Николай мгновенно подлетел к транслирующему смесь раздражения и осуждения юноше и схватил его за руки.        — Ты пришел! — звонко пропел он и повел немного растерянного спецификой обстановки Сигму к рабочему месту. — Вот эту форму нужно заполнить.        — И ты ради этого меня позвал? — искренне недоумевая, спросил парень, глядя на четыре пустые графы, которые, по его мнению, смог бы заполнить даже умственно отсталый кузнечик.        — Ага! Справишься?        — Пиздец… да, — опустившись на табурет, парень начал быстро печатать требуемые данные на клавиатуре, чувствуя спиной выжидающий интерес Гоголя, суетливо переступающего с ноги на ногу.        На фоне по-прежнему возмущенно мычал Достоевский.        — А я думал, ты спросишь, зачем мне это! Правильный ответ…        — Мне похуй, — максимально грубо отрезал Сигма, заканчивая заполнение формы. — Я все сделал.        Резко встав с табурета, он быстрым шагом направился в сторону лестницы.        — Правда, уже? Спасибо тебе, Сигма, ты такой хороший! — восторженно протянул Николай, провожая слегка удивленным взглядом спешно удаляющегося парня. — А может, ты хочешь...        Сигма замер на середине пути. Стоя к Гоголю спиной, он нахмурился и тяжело вздохнул. Его ладони непроизвольно сжались в кулаки, а на лбу выступила едва заметная венка.        — Пошел нахуй, — оборвав Николая на полуслове, прорычал он и, взлетев вверх по лестнице, сильно хлопнул дверью, так что от ее крепления отлетел какой-то болтик.        Гоголь непонимающе хмыкнул. На фоне продолжал возмущенно мычать Достоевский.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ…