Войди в меня

       Робко и неуверенно спустившись в свой подвал, Сигма задумался. Сдавил пальцами пульсирующие виски, уперся спиной в скрипучую дверь и рвано сполз на пол, напоследок ударяясь затылком о фанеру. Сморгнул одинокую слезу и нахмурился, до хруста стискивая челюсти. В горле комом стояла невысказанная обида вперемешку с горечью от недавнего приступа рвоты, а взгляд никак не желал фокусироваться на чем-то конкретном. Бессвязные отрывки тревожных мыслей смешались окончательно, образуя собой густую липкую массу, усиленно давящую на черепную коробку изнутри, а напряженные пальцы теперь впились в ладони, оставляя на коже глубокие красные лунки.        Его снова тошнило.        Безуспешно пытаясь выстроить в голове хоть какую-то логическую последовательность, Сигма мог концентрироваться лишь на кричащей пустоте, словно бы ревущей навзрыд где-то в области грудной клетки. Слишком громко. И абсолютно бессвязно.        Как ни старался, он не мог понять, чем был вызван очередной приступ болезненной тоски и всеобъемлющего мрачного отчаяния конкретно сейчас, но отдался этим чувствам без остатка и буквально рассыпался на части, сливаясь с едкой чернотой окружающей его действительности.        У Сигмы не было сил даже заплакать. Ни капельки воли, чтобы выбить дурацкую дверь кулаком, запустить в нее ненавистный табурет, да даже просто закричать от внутреннего контраста и бессилия. Словно всю его суть разом вытравили и спалили, не оставив даже горсти пепла на последний блеклый запал. Ни слез, ни голоса, ни мыслей. Ни оформленных в слова желаний.        Глубоко вздохнув, Сигма закатил правый рукав на рубашке и аккуратно провел ладонью по испещренной свежими шрамами коже. Физическая боль не помогала забыться уже давно, скорее это просто вошло в привычку; стало чем-то обыденным, вроде ритуала, как чистка зубов или мытье головы. Хотя, пожалуй, с этим все тоже было не так просто. Стыдно признавать, но Сигма не был в душе уже несколько дней, а зубы не чистил и вовсе чуть больше недели.        Он просто устал. Правда, очень устал. И толком не понимал от чего конкретно.        Сигма целенаправленно сходил с ума. В начале своего заточения — а вынужденное пребывание на Омской сортировочной станции в кругу ушибленных наглухо долбоебов он воспринимал именно так — Сигма мог с ходу назвать не меньше тысячи причин, почему он ненавидит это место. Мог свободно заехать по роже наглому Гоголю, чьи неприкрытые сексуальные домогательства не вызывали ничего, кроме отвращения. Мог послать нахуй контуженного по жизни Ивана, извечно воспринимающего все буквально, из-за чего у них то и дело возникали неловкие ситуации. К Пушкину в целом вопросов не было, он просто тупой и стремный, а вот с Федором…        С Федором было особенно сложно. И становилось сложнее с каждым днем. По сути, он был ключевой причиной текущего состояния Сигмы, и как до этого дошло, парень понять не мог. Он ведь… Сигма действительно позволил себе привязаться к поехавшему социопату, одержимому жаждой перекроить основы мироздания. Привязаться настолько сильно, что ему буквально опротивела сама его суть. Ему бы вырезать эти чувства, забраться пальцами под кожу и вырвать саднящее нутро, сжечь его нахуй вместе с этой ебучей сортировочной станцией, Гоголем, Гончаровым и далее по списку!        Но не хотелось ничего. Сигма не мог вспомнить, когда ему в последний раз было настолько пусто.        Поднимаясь на дрожащих ногах и доставая спрятанную за гробом бутылку водки, он растратил последние остатки тяжелых тлетворных мыслей. Опрокидывая омерзительный по вкусу напиток залпом, прямо из горла, Сигма не думал. Совершенно ни о чем не думал. И это было прекрасно. Но у него все еще не было сил.        Быстро допив водку, парень залез в гроб, и голова с разноцветными волосами с пьяной резкостью опустилась на подушку. Выпущенная из руки стеклянная емкость с характерным звоном покатилась по полу куда-то в дальний темный угол. Сигма прикрыл глаза и глухо застонал.        — Я хочу пиццы, — одними губами прошептал он, прежде чем отключиться.

*̴̦͙̘̮̇̇̈́͋*̷̤͍̆̓*̴̛̮̭

       Тем временем на завалах, бывших некогда действующим железнодорожным тоннелем, Иван безуспешно силился расчистить путь для выстроившихся в очередь мусорных вагонов. И пусть его способность работала бесперебойно, разрушенные опорные конструкции никак не хотели удерживать на себе тяжесть каменного потолка, и чем больше Гончаров старался, тем сильнее разваливалось в̷̝̳̍͆с̸̧̧̰̑е̶̞̌̑͝ ̵̞̑в̴̯͙̰͐̄̑о̶̫̇̐̚к̴̧̡̆͒̎р̴̹̝̀̏у̶̘͓͇̍̆̽г̵̛̘̕̕.̶̱̰͆

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ...

       Оранжевая каска, надетая поверх бинтов, неприятно сдавливала череп, а остальная его одежда плотным слоем покрылась пылью. Но деваться некуда, работа есть работа, тем более, данное распоряжение он получил от господина лично, поэтому относился к его выполнению с особым вниманием. И ни череда неудач, ни смертельная опасность от неустанно валящихся с потолка осколков не могли расстроить Ивана. Он был счастлив просто потому, что был.

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

В̵̉̓͝ͅВ̶̣́̏̕Е̷͍̞̖̃Д̸̟̓̂͜И̴̢̌Т̶̻̳̓͑Е̸͎̦̮̋̀̚ ̶͔̦͛̂̿Т̶̯̲̪́͠Е̸͈̃͆͑К̸̺̥̓̑̚С̵̙̓Т̸̨̩͂̈́͝...

       Когда перемещение очередной глыбы поспособствовало обвалу значительного куска стены, сзади осторожно подкрался Пушкин, шумно прочищая горло от поднявшегося в воздух облака каменной крошки. Гончаров раздраженно хмыкнул.        — Я же велел тебе поливать помидоры, — не без труда удерживая способностью практически весь тоннель, высказался Иван.        — Я полил, — робко отозвался Александр и неловко поежился от непривычной суровости чужого тона.        Гончаров                                 з̶̳̃̅̅ ̷̡͖͈̻͐̈́̈̅̅̈ ̴͖͕̀͌͂͗̐̈́͘             а̴͚̠̣̘͐͜ ̷̹̓̃                         ̷̞̙̠̳̜̹̒͝д̸̼̂̕ ̴͖̦̝͂̈́̅̃             ̵̻̰̭̼̺͔̓̓̕у̴̢̎͊̏́͑ ̷͍̮̖̪̱̤̜͊̎̊̅                               ̷̡̡͍̯̲̆͠ͅм̷̧̡̧̪̩̖̲̆̑̋̽͝ ̸̳͎̖̭̺̩̫̆̆̄̊͊̆̈́                         ̵̟̈̑ӓ̵̞̠̪̩̅̈́ ̴̱͙̠͕̅́͊͂̽̂͝                   ̴͚̏̋͒͑̑͐̌л̶̼͚̮͇͙̯͔́͐̿̅͌̚ ̶͉͓͍̤͇̹͆̌͜                                     ̸̲̜̲̥̭̼̾̄̀с̴̜̗̻̥̘͑̌́̉̌͑̓ ̴͎̘͍̤͖̐͂̈́́̊ͅ                   ̵̨͖̍̓͗̾̿̓͝я̵̡̣͕̤̺̆̈́͐̎͝.               — Все?        — Все.        Шумно выдохнув, Пушкин подошел ближе и позволил себе немного осмотреться. Пространство выглядело крайне небезопасно, а из глубин тоннеля слышался едва различимый и очень далекий низкочастотный гул, распространявший по телу тревожные ощущения плохого предчувствия. Хотелось уйти как можно дальше от этого места, но отчего-то Александр не смел даже дернуться, стоя на месте и тяжело дыша. Гончаров списал громкую одышку коллеги на последствия лишнего веса и без задней мысли продолжил двигательные манипуляции с камнями. Он абсолютно ничего не слышал и никаких переживаний не имел.        — Бери тележку и вози камни, — сухо бросил он Александру, придя к выводу, что его нужно чем-то занять.        Нахмурившись, Пушкин шмыгнул носом и сфокусировал взгляд на чужой спине. Стойко намереваясь спросить разрешения на скорейший побег из тоннеля, после небольшой паузы он несмело прошептал:        — Куда возить?        Иван также не торопился с ответом, то ли действительно подбирая слова, то ли просто забив хуй.        — Куда хочешь, — безразлично ответил он минуту спустя.

ВВЕДИТЕ ТЕКСТ

В̵͖͈̣̘̀В̵̡̨̻̥̦͍̠̖͚͙̯͕͍̿̆̌͌͒̄̾̌̈́̉̐͌Ѐ̶̡̦̙̘̗͇͓̔̏̀̆̍̀́̇̆͝Д̷̳̲̣̱̣̹̠̻̘͍͓̭̩̙̎̋͜И̸̛̇̋̈́̽͜Т̵̢̱͔͔͈͔̦͈̮͙̩̹̘̩̩͊̾͋̃̔̇͐Е̸̧͉̫̣̬̝͈͋̏́ ̸͙̰̭̔̍͗Т̵̧̮̘͓̯̗͙͋̽̓̈́͘̚Е̵̨̺̦̪̯̱̖͓͚̠̲͊́̈́̽К̵͓̬͈̠̈̒͐̐́̅͘С̶̡̣͚͙̟͛͆̏͌̈ͅТ̸̯̹̟̠̬̣͂̑̈́̐̿̓͒

       Взяв брошенную в стороне ржавую садовую тачку, Пушкин начал медленно наполнять ее камнями, придирчиво выбирая те, что поменьше. Делать этого ему совершенно не хотелось, но он не мог сказать ни слова против, а в груди липким дегтем растекался страх. Из тоннеля, минуя преграду в виде слоя камней и телесной оболочки, ему прямо в душу смотрела бездна, и взгляд ее был спокоен, насмешлив и о̸п̷а̵с̷е̴н̶.̸

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

       Колеса тачки сцеплялись с рельефом каменного пола примерно никак. А сильная дрожь в руках никоим образом не способствовала плодотворной работе этими самыми руками. Ноги неустанно подкашивались, а в горле застрял немой крик. Давящая атмосфера захватила собой все внимание, с силой вцепилась в хребет и забилась в легкие, вызывая приступ удушья. Будучи в одном шаге от того, чтобы сдавленно разрыдаться, Пушкин поднял затравленный взгляд на Гончарова.        — Ты с кем там пиздишь? — испуганно спросил Александр, увидевший, как Иван о чем-то перешептывался с вагоном.        Гончаров отозвался не сразу, нехотя отрываясь от волнующей приятной беседы. Он действительно ничего не ощущал и пребывал в полном порядке, и это обстоятельство вынудило Пушкина невольно усомниться в собственной вменяемости.        — Не твое дело, — буднично бросил Иван и, развернувшись на носках, направился в сторону Александра. — Ты неважно выглядишь. Заболел?        — Н-нет, — шумно сглотнув, ответил Саша, хотя планировал сказать совершенно не это.        Разочарованно вздохнув, Иван прикрыл глаза и приобнял себя за плечи. Со стороны можно было подумать, что ему стало грустно, но, учитывая специфику работы его мозга, становилось понятно, что дело явно не в этом.        — Тоннель валится быстрее, чем я успеваю его чинить, — тихо объяснил он, — наверное, спрошу у господина, как лучше поступить.        Из глубины тоннеля послышался рокот.

З̵̧̨͚͔̘̲͎̬̹͚͙̘́͆н̵̛͚̩̰͈͙̟̥̜̟̯͓͕͛̏̅̀̔͛͊͂͝ͅа̷̮́к̷̨̖̳̞͚̞͖̳̺͉̻͖̯̹̥̏о̶͖̘̤̺̦̞̣̬͊̏̓̀͐̀м̸̩̬͙͔̱͚̅̋̀̀̋ь̸̧̼͍̥͚̙̜̈̿̉͂̂͊͌̂̾̈́̑̈́͋͜т̴̥͙̣͉̤̝̠̰͗̋̃̈́̔͒͆͜е̴͙̠̲̥̯̗̪͋̔͗͗̎̇͋̑͋̈͘͝с̴̣̫̠̞̱̓ͅь̴̠̈́͌̌̀͐͑̚͠͝ ̷̨̥͖͈͙̱́͘с̸̢̼̘͍̬̤̓̑̂͐́̿͆͊̂͋̄̆͆̕ ̵̢͔̟̲̮̦͇̻͊̿̎̀͂̀̅̾͑̿̓к̶͎̮͗̚л̶͙̖̝̦̜̠̩̮̫̫̣͙͚͉̥̂͂̐͋̈́́̾а̴̡̧̬͈̍́̓̇͝в̵̨̢̮̠̺̩̰̠̱͈͙̈́ͅͅи̸̛͔̪̙̘̙͇̓̆̇͆̈̔̎̕͠͝а̵̧̛̯̰͙̦̲̭͚̦͕̜͉̼̔̃̎̌̾́̇̾̑̈̕͘͝т̷̨̢͍̣̰̺̘̺̬͔͔͎̈́̔̈́͗̎̆̌͜͠͝у̶̳̎̀͗͑͑̕̚р̵̲͇̮̯̭̰̜̟̣̰̦͎͙̭̓̓̎̽̏̔̊̈͝͝о̸̨͎͈̠̹̮̘̝̊͌й̶̡̧͓͈̩̟̘̾̀͒̃̐̔̈́̔͊̂̚ ̸̡̨͉̋̃̑̇̄̏̈͘͝ͅG̴̻̪͖͈͕̙̲͍͓̩̬̟̎͌̈́̂̊͂̌̆̄̄̾̎͘̕͝ͅb̷͖͌͛̏̀ơ̵̼̲̏̎̓̎͑̎͐͛̑͘͠͝͝a̷̝̻̠̜̥͚͓̅̍̋̑͐́̋̍͆̓̈́͘͠r̷̨͚̫̼̟̪͍͉̅͛̽̿̋͛̔̓̍͐̓d̶̢̝̭̥̙̲̱͙̲͖͆̓̔̂̉͆͝͠ͅͅ!̴̰̩̔̽̏̈́̒̿̓́̕͝͝͝ ̷̢̧̰͚̰̲͓̦̖̪̠̭̞̪̮͐̈́̽̆̀̎̌́̐͊͘̚͝

З̸̢̮̬̜͔̻̩̦̱̗̳͌̐͌̓͋̅̽̈̅͜͝д̵̡̗͕̞̰̯͈̣͍̖͇̬̯̊̈́̓̆̒̔̐͜͝ͅе̷̢̢͓̟͈̳̯̗͇̣̯̔́͛̃͐̇̓̅̀̊̎̚с̶̻̭̗̠̄̋͗̉̈̇̈̈̂̽͛̇̀̈́ь̴̛͓̤͖̣̠͖̐͑̒̃̓̾͝ͅ ̷͙͕̤̈́̿̌͂̑͋̂̽̑б̶̪̳̹͎̥̉̽͌̿͆́ͅӳ̷̨̧̟̰̠͆д̷̡̺̹̦̠̻̜̜̤̗͈̏́͐́̇͛̅̅̉͜͝ͅе̸̨̣͍̪̻̳͚̭͍̖̔͂̄̽̓̎̕͠͝т̶̢̡̺̭̪̠̣̙̘̺̓ͅ ̴̢̞̪̱̫͍̬̬̯̲̖̰̉͑̾̓͝ͅс̴̨̡̩̜̯̺̺̬̯̙̳̭̹̪͂͊́о̸̛̛̹̯̥̟͉̋̃̇͗̀̉̎̉͝х̴̮̙̭͂̒̇̍̑̃̅р̵͇̬̩̦͈͑а̷̡̨͚̥͎̤͚͕̥͙̟̣̹̽͆͜н̶̹̞̥͍̑̔͆̓̒͛͘ͅя̷̧̞͈͎͚̞̬̭̫̫͈̼̎̔̈̂͛͋̂͊͜ͅт̵̖̖̈́́̂̾́̍̈́̀͐̍́̚ь̷̛̗̮̝̜͈̤̭͇̖̦͍̲̀̈́͜с̷̝̻͂я̸̫͎̭̯̭͎̣̭̫̇͌̾̋̊͊̎̚͝͝͠ ̸̬̗͓̮̙̰̹͋͗̓̒͊̓̈́̿̕͜т̶̨̙̰͕͙̩̣̝͈̜̙̲͓̀́́̂͆̽͗̆̅̍͊͜͝͝е̷̨̛̻͉̬̍̓̃̂̇̎̔̄͋͌͝͝͠к̴̧͓̪̳̀̑͑́̅̌͠͝͠с̸̹̝͉͌̽́͗͆̄͛̌̉̓͘т̴̳͎͍̳̝̪͈̝͈̪̞̈́̌̒͜,̴̢͔̟̹̬͕͚̉ ̸̞͙̓͂̊̄̋͗̾͊̋̉̊͌̈́͘к̵̧̪͊̋̋͝о̷̜̗͖̮͖̯̣̠̪̺̚͜т̵̰͕́̋̀о̵̪͖̖̺̰͊̓͑͑̑̃͝͝р̷̧̩͔̗̯̐ы̷̧̗̗̯̺͔̀̋͂̊̑̈́̚̕й̷̡̨͕̣̗̣͔̼͖̞̗̜͈̺̀͆ͅ ̷̢̡̟̭̥̖͓͔̹̥͈̣̙̍̉̾̒̂̿̍̽̔͂͐̚ͅв̷̡͍͎̘̖̖͎̬̰͍̱̇̈́͑̈͗̒̚͜͠ӹ̸̛̛͎̜͎̬͔̤͍̩͕̻̠͎̻̜́̃̄́͆́͝ ̷͕̲́̍͂͆̾̉̕к̸͙͓̞̰̼̪̲͚͎̲̯͎͋̏͛͂͋̕ͅо̵̡͍̟̙͚͔̐̓͊̇̉̓̎͝͠п̷̮̪̉̃̆̓͗и̷̘͖̇̈́̍̉͐́͝р̴̲̳̻̳̻͈̼̦̬̞̭̭̍͒̐̿̆͂̄̐ͅу̷̨̧̛̬̬̦͎͙̻̳̼̣̫͔̤̎̆́̏ё̴̢͍̻̟̩͉̳̠̾̌̔̈́̉̑͆̽̚͝͠т̵̟͕͓͉̜̳̣̾͂̈̓͠е̷̢̨̡̛̛̘̳̦̠̺̹̱̘̜̫̠̏͗̐̆̈̉̍͛͘.̶̡̲̥̐̈̈́̈́͆͋̍͗̐̈̄̍̚͝͠

       — Отличная идея! — восторженно выпалил Пушкин, с силой хватая Гончарова за руку и ведя к выходу. — Прямо сейчас и спросишь.        Недоуменно промычав, Иван отпустил удерживаемые способностью камни, и тоннель окончательно завалило плотным слоем горной породы. Вырвав свою руку из плена потной ладошки Александра, он брезгливо поморщился и вытерся пыльным платком, неустанно причитая о том, как невежливо касаться людей без их разрешения. Пушкин на это лишь закатил глаза и слегка подтолкнул коллегу в спину; ему не терпелось покинуть цех как можно скорее и немного успокоиться.        Неспешно идя по коридору, Гончаров продолжал теребить пальцами платок, испытывая смесь воодушевления и ликования от скорой встречи с господином. Оставалось лишь надеяться на то, что Федор не сочтет его вопрос глупым и неуместным, а постарается дать объяснение происходящему. Быть может, они даже придумают что-то вместе! Но о подобном рассуждать пока рано.        В непосредственной близости от двери в заветный подвал они столкнулись с выглядящим крайне сердитым Сигмой, от которого и узнали, что Федора следует искать в скромных апартаментах Гоголя. К счастью, те находились совсем рядом, так что минуту спустя Иван уже спускался по лестнице и мысленно готовился к разговору. Сзади плелся растерянный Пушкин, про себя решивший, что будет до последнего оставаться в тени, но не слишком далеко. Быть одному сейчас ему совершенно не хотелось.        — Господин! Разрешите задать вопрос, — восторженно начал Гончаров, едва показавшись на пороге.        Оторвавшись от спешного зацеловывания чужой напряженной груди, Николай обернулся на звук. Закованный в наручники Достоевский с кляпом во рту и полностью красным лицом резко дернулся и приглушенно зашипел.        — О-о-о, Ванечка! — елейным голосом протянул Гоголь.        Ваня понял всё.

В̸͚̓͌͊̋В̴̦̜̿̾Е̶̫̄͌̈Д̶̡̋И̸̤̯͘Т̷̧̜̫̹̿Е̴̹̩͊̊͆ ̶̤̰̳̙̽͠Т̵̟͔͚̰̎Е̸̛͔̬͗͘Ќ̶̖̻͌͊С̴͍͇̆̀̇Т̶̱̻̏̄͌