Войди в меня

       — Я, наверное, позже зайду! — закрыв лицо руками в смущающем жесте, Иван спешно попятился к выходу, но подорвавшийся с распаленной тушки Достоевского Николай так просто отступать не собирался, ведь в его голове возникла новая гениальная идея.        — Нет-нет-нет! — воодушевленно воскликнул Гоголь. — Ты как раз вовремя! Скорее бери камеру и помогай.        Продолжая исступленно мычать, Федор вновь зашелестел металлом своих оков. В ответ на это Николай довольно сильно ущипнул его за ребро и предупреждающе шикнул, при этом одаривая Ивана одной из самых приветливых своих улыбок. Того, впрочем, это не слишком успокаивало, ведь он все еще подозрительно косился на господина и недоумевал насчет того, как ему лучше поступить.        — А с чем помогать? — долгую минуту спустя решился уточнить Гончаров, чья показная растерянность начинала немного раздражать. В самом деле, как будто в первый раз!        — Ванечка, не тупи, — мягко, но в то же время угрожающе отозвался Гоголь. — Со съемками, разумеется! Статичный кадр, конечно, хорош, но он ни в какое сравнение не идет с динамикой!        Иван тяжело вздохнул. “Кажется, деваться некуда”, — мелькнуло в его голове, и дрожащие от волнения руки потянулись к закрепленной на штативе камере.        — Вот умница, — одобряюще заключил Николай и вновь широко улыбнулся, возвращаясь к прерванному внезапным визитом процессу.        Крутясь и извиваясь, словно насаженная на вертел креветка, Федор был в замешательстве, и в то же время был где-то не здесь. От переизбытка ощущений и длительного нахождения на грани эйфории его сознание в прямом смысле слова растаяло в ощущениях и покинуло бренное тело, всецело отдаваясь на растерзание одному предприимчивому психопату.        Позвоночник Федора давно бы сломался от причудливых изгибов, если бы не напряженные до предела мышцы, а горячий язык Гоголя, свободно блуждающий по его телу, только добавлял проблем. Всего лишь одного едва заметного касания к нужному месту хватило бы для того, чтобы с громким криком кончить и обмякнуть в тугих наручниках, но его мучитель сознательно избегал любых ласк в непосредственной близости к паху, в то время как кожа шеи, груди и живота стремительно краснела под натиском легких укусов и засосов.        Достоевский глухо застонал и резко подался вперед, бессильно толкаясь бедрами в воздух.        Чтобы он еще хоть раз согласился на нечто подобное!        Несмотря на тяжесть возложенной на его плечи задачи, Иван справлялся с ролью оператора практически безупречно. Быстро разобрался в специфике работы электронного устройства, выбирал самые волнующие ракурсы и не скупился на крупные планы, при этом никак не препятствуя самому процессу.        Вероятнее всего, дело было в невозможности подолгу испытывать тревогу в принципе. Мозг Гончарова весьма специфично отзывался на внешние раздражители, а эмоциональные отклики то и дело давали сбой, либо смешиваясь во что-то непонятное, либо отсутствуя вовсе. Совсем не похоже на то, что он читал о последствиях лоботомии в “Википедии” до того, как его мозг подвергся этой чудодейственной во всех смыслах процедуре.        Все-таки, врач из Федора оказался не лучше, чем из Ивана — табурет.        Пока Гончаров предавался сладостным воспоминаниям, Гоголь стремительно входил во вкус, в то время как Достоевский окончательно сдал позиции и находился теперь на грани отключки. Всего этого оказалось слишком много для его неподготовленного тела, однако Николай ловко уличил момент и одним мягким, почти невесомым касанием пальцев к полностью мокрой головке таки позволил Федору излиться на собственный живот. Забываясь в парализующей истоме, Достоевский звонко простонал, с силой прикусывая кляп, аккурат перед тем, как окончательно потерял сознание.        Полным нежности взглядом наблюдая за тем, как мышцы партнера расслабились до ватного состояния, Гоголь ласково потрепал его за горящую, мокрую от слюны щеку. Как никак, прежде, чем присоединиться к “Смерти Небожителей”, он успешно работал актером в снафф-муви , и полученные там навыки не пропали бесследно. Пусть сниматься в обычном порно казалось странным и непривычным, Гоголь всегда был открыт новому интересному опыту, поэтому данную возможность встретил с присущим ему энтузиазмом. И, по его личному мнению, дебютировал он просто блестяще.        Взяв камеру из рук Гончарова, Николай проверил время записи, и его бесконечно довольный сытый взгляд мгновенно помрачнел.        — Черт! У нас материала не хватает. Нужно еще 20 минут, — грустно заключил он, возвращая технику на штатив. — Ванечка, поможешь?        Иван неловко переступил с ноги на ногу, вопрошающе глядя на Николая. Занимать место Достоевского он не хотел совершенно, да и внезапно проснувшаяся на один короткий миг интуиция подсказывала ему, что иметь каких-либо дел с Гоголем не стоит. Николай, будто считав мысли собеседника, самодовольно усмехнулся.        — Я не в этом смысле, не волнуйся, — мягко сказал он и, встав над едва подающим признаки жизни Федором в коленно-локтевую, соблазнительно прогнулся в спине. — Правила знаешь. Только руки.        Гончарова не пришлось просить дважды. Его бы и один раз не пришлось просить, но так уж вышло, что Николай уже попросил. И это было просто… невероятно. Рука Ивана, свободно блуждающая в прямой кишке Гоголя, старательно вбивалась в чувствительную точку внутри, распространяя по телу ритмичные волны удовольствия, а Николай, будучи человеком достаточно шумным, стонал во весь голос и нисколечко не сдерживался, призывно виляя округлыми бедрами перед камерой и вздрагивая всякий раз, как стенки его ануса приветливо растягивались перед расширяющимся ближе к локтю предплечьем.        И все-таки, Гончаров будто был создан для этой работы. Он, кажется, и сам это понимал, так что действовал все раскрепощеннее с каждой секундой, свободной рукой уверенно сжимая основание чужого ствола и начиная спешно надрачивать сочащийся смазкой член. Отсчитывал ли он время в голове, или просто так совпало — неизвестно, но ровно через 20 минут и 42 секунды Николай кончил в горячую ладошку и завалился поверх приходящего в сознание Достоевского, едва успевшего открыть глаза, но уже крайне недовольного тем фактом, что он все еще связан.        Испачканной в семени рукой взяв камеру со штатива, Иван крупным планом заснял широко раскрытое анальное отверстие Николая, спешно сжавшееся после того, как в нем образовалась пустота. Гоголь не поскупился на похвалу в ответ на эту инициативу, аккуратно поднимаясь с Федора и не торопясь его освобождать. Далее, позволив себе немного отдышаться и попросив Гончарова поставить камеру на зарядку, он уставился в сторону приоткрытой на четверть двери и коварно улыбнулся.        — Саша, — негромко позвал он подопечного Федора, все это время успешно прячущегося в тени возле лестницы и до последнего надеющегося, что его попросту не заметят.        Подрагивая от испуга, Пушкин сделал робкий шаг вперед. Пожалуй, больше, чем неопознанную ебанину из темных глубин, на просторах Омска он боялся только Гоголя.        — Ты был с Ваней в цеху, да?        Александр слабо кивнул.        — В тоннеле было что-нибудь необычное? Может, странное? Какие-то звуки, образы?        Непривычно тихий голос Николая звучал крайне серьезно, особенно на контрасте с тем, чему Пушкин только что стал невольным свидетелем. Холодный испытующий взгляд Гоголя, совершенно ему не свойственный, заставил Александра заметно сжаться и затаить дыхание, с потрясающей скоростью перебирая в голове возможные варианты ответа.        — Н-нет, — заикаясь, сдавленно прохрипел он после небольшой паузы, так и не найдя в себе сил сообщить пугающую правду.        Продолжая вгонять Александра в состояние дикого животного ужаса, Гоголь подозрительно прищурился, а после широко улыбнулся.        — Что ж, ладненько! — хлопнув в ладоши, удовлетворенно сказал он несколько секунд спустя. — Тогда отдыхай. Собрание через четыре часа, не опаздывай!

В̿ВЁ̄ДИТЀ ́Т̒ЕКС̕Т