Войди в меня

       — А ты уверен, что у нас это потом купят? — с глубоким сомнением в голосе спросил Достоевский, обращаясь к Николаю. Его взгляд, наполненный брезгливым отвращением и тщательно скрываемым интересом, был намертво прикован к филейной части Пушкина, подвешенного на цепях в хорошо освещаемом высокой напольной лампой углу.        Гоголь, замерший на мгновение рядом с напряженным трясущимся телом, недоуменно уставился на Федора. В его правой руке был крепко зажат помидор, а в левой — довольно крупные ножницы по металлу.        — Ну конечно, — он мягко улыбнулся и вновь уставился на Александра, похлопывая его по бедру и зловеще обнажая клыки. — Правда ведь, Сашенька?        Федор устало вздохнул. Он протер объектив камеры своим рукавом и подозрительно прищурился, пытаясь поймать фокус на самых, по его мнению, привлекательных частях тела Пушкина.        — Мне кажется, это уже слишком, — применив функцию масштабирования и как следует разглядев окровавленные полосы от цепей на чужой груди, Достоевский повел плечом. — Людям такое не нравится. Будь понежнее.        — О, ты думаешь? — прежде ласково-нежный голос Николая вмиг стал глубоким и угрожающим. — Хочешь, чтобы я внес корректировки в программу, м? — слова звучали, словно трение наждачки по стеклу, и по спине Федора невольно пробежал холодок. Такой Гоголь внушал исключительно страх, ужас и сиюминутный порыв как можно скорее упасть перед ним на колени и виновато склонить голову, но Достоевский не был бы собой, если бы сдавался так просто.        С напускным раздражением в опущенном взгляде он замер на месте, продолжая снимать крупным планом вереницу ржавых цепей и отдельные участки поврежденной кожи.        — Продолжай, пожалуйста, — после продолжительной паузы сквозь зубы выплюнул Федор.        Всего секунду спустя позади шумно хлопнула дверь, и послышалось полное неприкрытого гнева шипение:        — Какого хуя вы тут делаете?! — Сигма, минуя преграду в виде слегка растерянного Достоевского, в пару шагов подлетел к своему компьютеру и принялся спешно закрывать вкладки браузера.        Глубоко вздохнув, Федор перевел усталый взгляд на Николая, который всячески игнорировал происходящее в помещении и был полностью поглощен незатейливым процессом связывания чужого тела.        — Кино снимаем, — через минуту сухо отозвался Достоевский.        Сигма, разобравшись со своей первоочередной задачей, вскочил с табурета и подлетел к собеседнику практически вплотную.        — Почему в моей комнате, блядь?! — гневно выпалил он.        Повисла неловкая пауза.        Несмотря на то, что ответ на этот вопрос был очевиден и напрашивался сам собой, Федор все равно ненадолго замялся. Сигма мог быть довольно обескураживающим, когда вел себя подобным образом.        — Ну… Тут свет хороший, — оторвавшись от созерцания чужого эмоционального порыва, Федор вновь занялся настройками камеры. Старая техника вела себя не самым лучшим образом, из-за чего процесс съемки их фильмов сильно затягивался.        У Достоевского было подозрение, что передняя часть Пушкина могла попросту не пережить еще дубль в силу глубины полученных им травм.        — Ну ты закончил там? — теперь уже Гоголь источал заметное раздражение.        Он порядком устал держать Пушкина за цепи и желал как можно скорее закрепить его на крючках.        — Да. Так нормально, — теперь, когда свет падал правильно, Федор позволил себе мягкую полуулыбку, после чего он вновь принял раздраженный вид. — Ваня, где чай?!        Федор перевел взгляд на дверь и, столкнувшись глазами с впавшим в неистовство Сигмой, таинственно подмигнул ему. В тот же миг дверь с треском захлопнулась, и на пороге образовалась неприятная пустота.        Где, сука, Ваня?!        — Господин, ваш ча...        — Да ебанная ты ж сука! — громко выругавшись, Достоевский пнул ногой кучу мусора, что примостилась неподалеку от режиссерского места.        Округлив глаза, Гончаров испуганно сглотнул и перешел на загадочный призывный шепот.        — Ох, простите... я всего лишь... я всего лишь...        — Заткнись, — снова подняв камеру на уровень своего лица, Федор зашел в меню и сменил фильтр.        Поставив чай на ближайший стол, Иван робко присел на табурет, всецело завороженный видом подвешенного коллеги.        — Говори в микрофон, сладость моя, — нежно протянул Гоголь, приподнимаясь на носочках и целуя Пушкина в плечо.        — Я... — Александр замялся. Ему такое явно было сложно, и он не ожидал, что ему придется проговаривать это еще раз на камеру.        — Ты... — голос Николая походил на мурчание сытого кота.        Взяв с пола помидорку, Гоголь уверенно поднес сочащийся красноватой жидкостью плод ко рту и, едва сдерживая улыбку, откусил половину. Александр еле сдержал очередной рвотный позыв.        Позади вновь скрипнула дверь, и на пороге показался чуть менее неиствующий Сигма.        — Да еб твою мать, а можно там не шуметь?! — рыкнул Достоевский, раздраженно потирая взмокший от предвкушения лоб.        — Извини, — прошептал Сигма и, присев на крышку гроба, впился зубами во взятую с пола помидорку.        Недовольно хмыкнув, Федор перевел все внимание на маленький экран видео-камеры, удовлетворенно отмечая, насколько ответственно Гоголь подходил к выполнению данной ему задачи.        Теперь, когда и свет, и фокус были настроены идеально, Достоевский лишь отрешенно кивнул Николаю, давая ему полную свободу действий. Иван с Сигмой, сидящие позади, заметно напряглись в ответ на этот жест, но, кажется, принялись наблюдать за происходящим с удвоенным вниманием.        — И это правда покупают? — вслух задумался Сигма, кажется, переборщив с уровнем громкости своих умозаключений.        — Я смотрю, кому-то не терпится занять место Саши, — с притворной нежностью отозвался Достоевский, даже не поворачивая головы.        Сигма взволнованно закусил губу и виновато опустил голову.        — Нет. Прости.        Не сумев сдержать зловещей ухмылки, Достоевский отступил на несколько шагов назад, чтобы создать динамичный кадр.        — Прошу... Я так хочу...        — Чего же ты хочешь, Сашенька? Скажи. Вот сюда, — облизав пересохшие губы, прошептал Николай.        — Я хочу все эти... хочу все эти помидоры внутри себя, — периодически сбиваясь с мысли, практически прокричал Пушкин.        — М-м, ты хочешь знать, сколько помидорок сможешь принять, не так ли? Как думаешь? — едва сдерживаясь, продолжал шептать Гоголь. Он был готов сорваться в любой момент. Всего одно слово, и...        — Да...        Николай не требовал большего. Он, честно говоря, не ожидал даже этого. Того, что Пушкин, будучи намертво скованным цепями, болезненно впивающимися в его взмокшую от пота и крови плоть, сможет ответить.        В следующий миг Гоголь, подхватив с пола помидорку, приставил ее к анусу Александра. Тот был предварительно растянут, так как тратить на это время в процессе съемок не хотелось. Бросив беглый взгляд на Федора с камерой и убедившись, что тот по-прежнему снимает все, Николай сладко прошептал, прикрыв микрофон ладошкой.        — Стоп-слово: томагавк.        Первый помидор легко проник внутрь, словно он был неотъемлемой частью чужого организма. Гладкие стенки податливо раскрылись, принимая в себя округлый предмет с характерным чавкающим звуком, да и сам Пушкин никоим образом не сдерживал себя от громких рваных стонов.        Федор увеличил масштаб, захватывая весь процесс крупным планом, в особенности руки Гоголя, что были так прекрасны в вызванном внешними обстоятельствами напряжении. Бледные вены, едва проступающие через кожу, и длинные узловатые пальцы — все то, от чего Достоевский мог испытать почти болезненное возбуждение, даже не раздеваясь. Он соблазнительно облизнулся, медленно переводя кадр с задницы Александра на лицо Гоголя.        Кино обещало быть весьма занятным...

Н͐а ̀ус̾т̔рой͌с̌т̓ве̾ A̎ndrơ̘ǐ̕d͋ ̕ о͘ткр͜о̔й͌т̇е л̎ю̃б̉ӧ̉е́ при́лож̊е̐н͜ѝ͜е͒,̄ в ͘ќо̑т͐о̓ром можно͝ н̓ӓби̅рͅа̒ть т́екст̋, ͠ нап̀р̾им̊е̂р ̈G̓ma͚il̂ ил͆й͔ ̕Keeṕ. ̏На́ж̚ми̎те̎ ͊нӑ те̋к̕ст̊овое по̃ле.̆ В̋ ͋л̑е̍в̀о͝м̔ ̋вͅе͆р̑х̕нем̔ уг̂л͜у кл̠а̔в͊иа͝т̏у͐рӹ ͠ косн̈ѝт̍ӗ̜с̃ь̔ з́нач͊ќа ̉"͋От̎кр̓ы͌т̀ь́ ме͛н͐ю"̅ ͝ От̾кͅры́т̐ь̾ мё́н͘ю ͝функ̂цѝй.͒

       — Да еб твою мать, а можно там потише?! — повернувшись лицом к двери, злобно прокричал Федор, прищуриваясь.        После этих слов Сигма ощутимо напрягся и подавился помидоркой. Гончаров тотчас подскочил с места, оглядываясь по сторонам.        Заметив чужое замешательство, Достоевский опустил камеру и обречённо закатил глаза.        Он понял.       

В͠ВЕДИ̃Т͠Е̿ ͜Т́Е̋К͋СТ̀