Войди в меня

       По длинной кирпичной стене струился бесплотный мрак, подозрительно похожий по своей текстуре на телевизионный шум. Этот же шум далекой бессвязной тенью наслаивался на затылок — он словно прожигал в и без того поврежденной коре мозга дыру. Теплую, мягкую, сочащуюся чем-то густым и вязким дыру. Иван задержал дыхание, пытаясь взять под контроль собственный сердечный ритм, и рывком заставил себя подняться с пола.        Лучи фиолетового света причудливо мерцали, сосредоточившись в пространстве под потолком. Тьма никак не желала рассеиваться, моментально пожирая любую форму материи и совершенно не заботясь о природе вещества, становящегося её пленником.        Гончаров много лет был лишен даже робкого намека на тревогу: его диапазон восприятия ограничивался сугубо позитивными реакциями разной степени выраженности. Однако сейчас беспокойство в его душе, минуя аналитические центры, ощущалось на физическом уровне, разогревая тело изнутри.        Настолько сильно, что на клубы густого пара, ритмично выходящие из его рта при каждом выдохе, Гончаров даже не обратил внимания.

Н̚а ̎ӱͅс̑т̿рой͖с̆т͜в̃е Andȓ̕ôid́ ̆от͛к͝рӧй̾т̏е̺ ́л̅ю̓б̊о̔е ̾прѝ͐ложѐ̚н͛и̓е,̊ ̎ ̽в͊ ̎кот̃о̐ром̾ м͜о̿жн͗о н͛аб́ира͌т͜ь̀ текст̎,͛

       Сделав несколько шагов по направлению к месту, где мрак казался особенно плотным, он заинтересованно выгнул одну бровь и раздраженно хмыкнул. Омерзительный навязчивый страх сдавливал его позвоночник, провоцируя легкое чувство боли, достаточно редкой, чтобы её можно было спокойно игнорировать, но вполне осязаемой.        Все его чувства внезапно стали какими-то острыми, объемными и иррациональными в рамках его личной субъективности.        Чернота зазывала своей глубиной. Сладкая мелодия лилась из её недр, и, хотя Гончаров не мог слышать ни единого звука, он плавно ступал на зов, поддаваясь непонятному очарованию. Заблокированные мозгом ощущения, которые он никак не мог осознать, мелькали устойчивыми фигурными образами прямо перед глазами, и тонули во тьме раньше, чем глаз успевал зацепиться за их края.        — Я владею опасной способностью! — прокричал в пустоту Иван, робко содрогаясь от эха собственного голоса.        Его рука сама по себе потянулась к томатному кусту и резко сорвала зеленоватый неспелый плод, сильно сжимая его по бокам.

͝Чт̚о̑бӹͅ ͌встӓ͠в́и͘ть͘ ͝эм͠о͘дз̒й̃,

̓н̄ажми͐те́ ́на͌ ͆н̏е͗го.

ͅН̏А̿ЖМ̅ЍТ̀Е Н͘Ӓ ̏Н̑ЕГО.̓

       В следующий миг пространство теплицы полностью накрыло мраком, а монотонный гул работающих ультрафиолетовых ламп разом стих. Как если бы у Гончарова разом отказали все органы чувств, погрузив его в состояние сенсорной депривации.        Однако до сих пор у него не было причин сомневаться в своей полной всеобъемлющей адекватности.        Поэтому он не сомневался.

̃Чт͝оͅбы͠ ̽дͅоб͘а͛в̋ит̕ь GI̾F-и̋з̒ображение̚,

к̐оснит̒есͅь к̀н͝ӧпк͋и͝ ̕GͅIF͝ и͝ выберйт̆ё нў̅жн́ӹй ́ф͛а͐й̓л̀.

       Несмотря на то, что Иван, повинуясь отсутствующей у него интуиции, продолжал идти вперед, звука шагов не было слышно. Лишь собственное сердцебиение — ровное и не слишком частое, несмотря на откровенный стресс — разливалось в ушах, дополняемое далеким писклявым шумом.        Кажется, он хмурился. Кусал губы, сжимал и разжимал пальцы, возможно, даже что-то говорил.        Ничего не было. Только давящая пульсация в висках и жалящее тепло металла, осязаемое кончиками напряженных пальцев, которые Гончаров выставил в сторону в поисках хоть какой-то опоры.        Кажется, это была труба. Длинная, шершавая металлическая труба. С множеством ответвлений, засечек и следами ржавчины по всей длине корпуса, практически горячая, но не настолько, чтобы хотелось тотчас одернуть руку.        С каким-то странным, неразборчивым звуком, заунывно тянущимся вдоль гладких прямых извилин его мозга, раздавался ласковый шепот струящейся вдоль округлых стенок воды. А может, не совсем воды. Но это точно было что-то жидкое, теплое и плотное, что-то, чего неизбежно хотелось коснуться. Не только рукой, и даже не только кожей.        Гончаров слышал его зов. Слышал так же ясно, как голос своего собственного разума, никогда прежде ему не изменявшего, потому и не вызывавшего никаких подозрений на счет своей работоспособности.        Время замерло на миг, сраженное волнующим трепетом его внезапно пробудившейся души. Будто в мире остались лишь двое: Иван и эта труба. Он и сам не до конца понял, в какой конкретно момент его ладони обвили теплый металлический корпус, а его язык прильнул к одному из изломов.        Это просто произошло.        И это было невероятно.        — Откуда здесь взялся трубопровод, интересно, — прошептал Гончаров самому себе, старательно что-то вылавливая в закромах собственной памяти.        Понять всё это было непросто, но впервые в жизни понимание как будто и не требовалось.

***

       — Он вообще живой? — после продолжительного молчания спросил Пушкин, убирая с лица прядку тонких засаленных волос.        Гоголь издал громкий психопатический смешок. Он аккуратно приблизился к кажущемуся бездыханным телу и приложил тыльную сторону ладони к чужому лбу, задумчиво склонив голову вбок.        Приятное тепло впилось в подушечки пальцев. Лицо Николая выражало мягкую безмятежность, а уголки губ были слегка приподняты, как если бы он размышлял сейчас о чем-то очень хорошем или придавался сладким грёзам.        — Как бы это ни было прискорбно, да! Живой, — с оттенком легкой грусти в голосе выпалил он, после чего вновь широко улыбнулся. — Ну же, Сашенька, у тебя наверняка есть вопросы повеселее! Задавай, не стесняйся.

̓Выбе̿р̚и͘те фӓй̉л.͑

       Вопреки добродушной открытости Гоголя, Александр молчал. Его сухие губы несильно кровоточили, а реакция изможденного предшествующими событиями тела на подвальную сырость в виде заложенного носа ощутимо затрудняла дыхание. Продолжая сидеть на полу в не слишком удобной позе, Пушкин поёжился и плотнее закутался в безнадежно испачканный и местами прожженный загадочной субстанцией пуховик, словно в одеяло. Он явно не был настроен общение. Сколь бы сильно его ни интересовали сейчас детали происходящего, надежда получить от Гоголя хотя бы намек на внятную и конкретную информацию разом угасла, если вообще когда-то у него была.        Всё стало как-то слишком сложно. И с него, пожалуй, уже хватит.

̎ВЫ̌БЕРИ͝ТЕ ̚Ф̉АЙЛ

       — Есть Називин? — по-детски шмыгнув носом, наконец спросил Александр, продолжая всматриваться в завораживающую своим меланхоличным спокойствием пустоту дальнего угла.        Насильно вырванный из пространных размышлений о чем-то, ведомом лишь ему одному, Николай сперва рассмеялся в голос, но уже через секунду принял серьезный вид, и дебильная улыбка полностью стерлась с его лица.

Паровозик Томас был списан под старость лет. И улыбка дебильная стерлась с его лица. Он катает в парке детей, купивших дешёвый билет; Ожидает конца.

Он не рад этим детям и жизни давно не рад. Каждый день он смотрит на мир как в последний раз Где ты, яростный Гордон, мой преданный старший брат? Где ты, друг вертолет, покоритель воздушных масс?

       — Есть, — после недолгой паузы сухо ответил он и бросил в сторону Пушкина полупустой пузырек с назальными каплями, продолжая при этом зловещей тенью нависать над Каневским.        Тот не приходил в сознание с тех самых пор, как Гоголь со всей силы огрел его по затылку лопатой.        Фактически, с той роковой вылазки прошло не больше двух недель, но по ощущениям, вызванным насыщенностью их Омской повседневности, казалось, прошла целая вечность.       Николаю ведь всего навсего приглянулось тучное усатое тело. Характерные складки на животе и дряхлые морщинистые изгибы. Бледная кожа с ярко выраженным волосяным покровом и такое темное, глубокое... нутро...        Гоголь всегда восхищался смертью как явлением. Он любил смерть.        Он её жаждал.        Не смерти, вовсе нет — он желал саму смерть. И он стремился получить её в том неочевидном смысле и теми извращенными способами, которыми извечно добывал всё, к чему тянулось его черное, искривленное тенью всех известных человеческих пороков сердце.        Он намеревался превзойти смерть.        Возвыситься над ней, воспарить, подобно птице, и, в некотором смысле, подчинить её себе.        И пусть его план во многом не был проработан, а некоторые его элементы казались до смешного противоречивыми, он, как и всегда, был готов действовать в ту же секунду, как туманная неоформленная идея загорелась в больном мозгу теплой вольфрамовой лампочкой.        И Пушкин, чей потухший бессмысленный взгляд был по-прежнему уставлен в темную точку угла, видимо, наконец-то что-то понял.        Быть может, он даже понял всё.

Лишь одно развлекает его в позорном плену - Вспоминать, покуда огонь внутри не потух,

КАК РАЗМАЗЫВАЛ ПИДАРАСОВ ПО ПОЛОТНУ! КАК НАМАТЫВАЛ НА КОЛЁСА ВОКЗАЛЬНЫХ ШЛЮХ!

КАК КРОШИЛ ЧЕРЕПА ЖИДОВ ПОД ВЕСЁЛЫЙ СВИСТ! КАК ХАЧЕЙ РАЗРЕЗАЛ ПОПОЛАМ, НЕ СБАВЛЯЯ ХОД!

Томас спит, улыбаясь. Сон его сладок и чист. Завтра всё пропадёт.

≯С̇ове͊т.͜ ̕Чт͝обы̋ ̓в͠е́р͋н̓уться к̚ ͝вͅво͝дуͅ тӗ͛кс͝тͅа,̇

͘н͝аж̀мит̊е АБ͛В̏.̍

≯̄

Н͝ӑӝмите.̚

Н̚а͝ж͘м      ите.̔

̆

<tab≯Н͝ӑжм

                        ит͆е.͠